Шёл Мишка со стрельцом, долго шёл, но бежать теперь он уже никуда не собирался. Сапоги служивого стучат по мостовой, а купленные же на деньги государя лапти шуршат, цепляясь за неровные камни. Москва…Она оглушает. Крики торговцев, скрип телег, ржанье лошадей пугают привыкшего к деревенской тишине паренька. А ещё здесь почти 200 тысяч жителей, а не те две сотни, что у него в Каменке. Уму непостижимо! Ещё и люди такие разные. Боярыне в расшитых платках, купцы в долгополых кафтанах, нищие у церковных папертей, мастеровые с закопчёнными лицами, — все куда-то спешили, чего-то кричали, с кем-то договаривались. И запахи: горячий хлеб из пекарни, дым кузниц, терпкая вонь кожи из мастерской сапожника, дополняемая смрадом из выгребной ямы. Город шокировал…

Идёт Мишка, уткнув взгляд в широкую спину стрельца в красном кафтане. Бердыш (особая разновидность боевого топора с удлинённым лезвием и длинным древком) воина успокаивающе покачивается за плечом. Боязно отстать от охранника в этом людском море. Но внутри, сквозь страх заблудиться, сквозь усталость от последних событий, бурлит что-то другое. Тёплое. Надежда сильная, как никогда. Вспоминает Мишка ту беседу с государем. Как сейчас каждое слово наизусть повторить может. После разговора с плотниками, царь неожиданно обратился к нему и спросил о его чаяниях. А он взял, да и выпалил о мечте своей учёным стать. Думал, выгонят его сразу, побьют или посмеются просто. Товарищи его рты пооткрывали от изумления, а Пётр так вообще лицо ладонью прикрыл. Царь тоже поначалу удивился, не поверил и даже спросил, откуда слово такое знаю «учёный». А мне священник Тихон всё о них рассказал. Как они корабли строят, инструменты и полезности всякие придумывают. И ответил Алексею Михайловичу, что и сам не промах. Предлагал у себя в деревне, как плуг улучшить, а когда в кузне работал, то и с наваркой стальных лезвий помог. Кузнец тогда на радостях мне целых 5 копеек на сладости выдал. Да много чего ещё было, но обычно отмахивались от меня…Государь после этого вдруг задумался, а затем неожиданно похвалил и сказал, что, наверное, может мне помочь с мечтой моей. Поведал, что с детства в компании с ним ребята разные играли. Были там тоже башковитые, такие же, как и я прямо. И вот он совсем недавно решил, что не должен их ум просто так пропадать. Создал царь намедни Академию наук, небольшую, конечно. Так, два-три десятка человек, что изобретать любят, да в книжках учёных разбираться. Дал им государь помещение для работы, жильё, оклад хороший, станки и инструменты разные. И теперь Алексей Михайлович предлагает и мне присоединиться в этим ребятам. Понял я тогда, что это шанс мой на исполнение сокровенного. Так что иду сейчас с тревогой и одновременно с надеждой.

Пока вспоминал последние события, чуть не прослушал слова служилого, который внезапно их бросает:

— Скоро, парень. На Воробьевых горах, прямо в царском дворце учёные ребята расположились. Но говорят, там хотят со временем целый городок построить.

— А почему горы Воробьиные? Там что, воробьёв много? — спрашиваю с интересом.

— Да вроде нет, — отвечает стрелец слегка удивлённо. — Хотя, может…Кажется нескольких точно видел. Вот ты учёный, думаю и разберёшься (на самом деле название «Воробьёвы горы» связано с именем села Воробьево, которое существовало здесь с начала XIV века, в свою очередь, само село было так названо по имени его первоначальных владельцев — бояр Воробьёвых).

Вот, наконец, и Кремль проплыл мимо — громадный, каменный, со стенами выше самой высокой сосны в нашем лесу. Башни же крепости, словно великаны, что сторожат столицу от неприятелей. Стрелец махнул рукой куда-то вправо, к мосту через реку Яузу. Перешли. И сразу стало как-то просторнее, тише. Дома другие — аккуратнее, некоторые даже в два этажа, с островерхими крышами. Совсем они не похожи на наши избы в деревне. Под ногами здесь тоже не земля, а брёвна — мостовая. Кое-где, правда, совсем разбита, — в грязи по щиколотку. Обхожу лужу за стрельцом и чуть не цепляю телегу с сеном! Ух, опасно! Их здесь, телег, возов — не счесть. Скрипят, гремят, возчики кричат на лошадей, брань такая, что уши вянут. Наконец, проходим Земляной вал. Странное название. Здесь же и не вал по сути, а огромные деревянные стены, высотой почти в 3 сажени (1 сажень — 2 метра 16 см), простирающиеся на много вёрст вдаль. Думаю про себя, это сколько же дерева на неё извели. Тут же начинаю считать и вдруг осознаю, что на тысячи домов хватит. Богата Москва и сильна! Гордость за неё переполняет. За городом же поспокойнее стало, но люди всё равно шли и ехали: кто в столицу, а кто из неё…А путь после оказался совсем близкий. Около 3 вёрст (1 верста — 1066,8 метра) по хорошей дороге, и мы незаметно доходим.

Стрелец останавливается у ворот, невысоких, но крепких, из тёмного дуба. За ними виднеется здание, от которого у меня дыхание перехватывает. Я ожидал чего-то казённого, сурового, а передо мной стоял…будто оживший терем из сказки, которую бабка на печи рассказывала. Деревянный, двухэтажный, весь резной! Окна большие, слюдяные, поблёскивали в косых лучах солнца. Крыша — высокая, островерхая, крыта тёсом, как чешуёй. И хоть краска кое-где облупилась, видно было — строили с душой, не для простого житья, а для важных господ. Царская резиденция! Вот оно, место, где сбываются мечты.

Служивый шагнул к воротам, перекинулся парой слов с караульным, тоже стрельцом и показал бумагу. Тот кивнул, глянул на меня, и в его взгляде, несмотря на весь мой неказистый и юный вид, не было ни насмешки, ни злобы.

— Ну, паренёк, считай, что прибыл, — мой проводник хлопнул меня по плечу, отчего я чуть не подпрыгнул. — Дальше сам. Держись, не робей. Государь в тебя верит. — Он махнул в сторону здания, а сам развернувшись, зашагал обратно, и его красный кафтан вскоре растворился в пыльной дорожной круговерти.

Я стою один у ворот и не знаю, что мне делать дальше. Только думаю обратиться к скучающей охране за помощью, как вдруг меня окрикивает парень, почти мой ровесник. Лицо его открытое, с живыми, любопытными глазами. Определить, кто он по положению казалось делом невозможным, — одет просто, но опрятно. Добротная рубаха, порты (штаны) и обычные сапоги на мгновение поставили меня в тупик.

— Эге — гей! Прибыл! — крикнул парень весело, подходя ко мне ближе. — Мишка, да? Ждали тебя! Я Иван Милославский. — Он протягивает руку. Его рукопожатие крепкое и уверенное. — Ну что, город оглушил? Вид у тебя, как у совы днём!

Я смущённо киваю, не зная, как реагировать на такое простое обращение со стороны теперь уже очевидно знатного человека и, скорее всего, боярина (большинство крестьян центра России получили фамилии лишь после отмены крепостного права в 1861 году, поэтому Мишка сразу понял, что к нему обращается человек более высокого сословия).

— Да…громко очень, — бормочу. — И народу…как муравьёв.

— Привыкнешь! — заверяет Иван, хлопнув меня по спине уже по-товарищески. — Двигай за мной! Покажу, где твоя берлога будет, и всё здесь тебе растолкую. Государь велел тебя обустроить как следует.

Боярин проводит меня мимо ряда строений, на ходу кивая встречающимся по дороге работникам и служилым. Минув несколько постов охраны, оказываемся внутри дворца. И снова ощущаю контраст. Вместо городской вони и духоты чувствуется запах свежего дерева, воска и…чего-то ещё, незнакомого, чуть терпкого, может, чернил или старой бумаги? Полы скрипят под ногами, но скрипят ладно, по-хозяйски. Видно, как солнечные зайчики прыгают по стенам, выхватывая из полумрака резные узоры на дверных косяках. Иван ведёт меня по коридору, и его голос звенит от гордости.

— Вот это — отделение математических наук, — он указывает на дверь с вырезанной на табличке странной фигурой круга с треугольником внутри. — Тут наши звездочёты сидят, небесные пути считают, карты земли рисуют. Астрономия, география, навигация — всё это их вотчина.

Следующая дверь. На табличке что-то похожее на чашу и молнию.

— Здесь святая святых! Самое большое отделение — естественные науки! — Иван понизил голос, будто сообщая великую тайну. — Здесь колдуют над самой сутью вещей. Как мир движется, почему камень падает и пар из котла шипит. Или как краски сделать ярче, стекло прочнее, а сталь острее. А ещё зверьков разных изучать, травы, камни подземные…И даже…— он оглянулся и шепнул, — как человек внутри устроен, — но тсс…это в будущем и большой секрет пока.

Моя голова начала слегка кружиться. Столько слов разных! Столько неизведанного! Я мысленно представил себе всякие новые штуки.

— В этом кабинете, — Иван перешёл к следующей двери, на табличке которой изображены свиток и перо, — гуманитарные науки. История — что было до нас. Филология — про языки разные, про слова, как их понимать да складывать. Философия — о смысле жизни, добре и зле, как мыслить правильно.

И, наконец, последняя дверь в крыле. На табличке — перекрещенные сабля и топор, а над ними что-то вроде башни.

— А вот и наше военное отделение. Инженеры здесь думают, как крепости ставить, мосты через реки перекидывать, осадные машины строить, чтобы врагу мало не показалось. Умом надо побеждать, а не только саблей махать. Государь на это упор делает, — говорит Иван, пропуская мимо себя какого-то бородатого и уже седого мужчину.

Я стою, впитывая каждое слово, каждый образ. Небольшое здание вдруг раздвинулось в моём сознании до размеров целого мира. И это было только начало!

— Да ты не пугайся, — засмеялся Иван, видя моё ошеломлённое лицо. — Сам поначалу глаза пялил, как баран на новые ворота. А ведь при мне всё устраивалось! И знаешь что? — Его глаза загорелись азартом. — Вон видишь, за окном? Поляна большая? Там скоро не дом стоять будет, а целый городок учёный! Царь задумал — лаборатории новые, мастерские, избы для нас, библиотеку огромную…

Городок учёный…Я посмотрел в окно на залитую солнцем поляну, поросшую молодой травой. Там, где сейчас резвился ветер, должны были подняться здания, полные таких же, как я, парней, жаждущих знаний. Мысль о масштабах царских планов снова ударила мне в голову. Такой умный царь! Так далеко смотрит!

— Алексей Михайлович… — начал я с благоговением. — Он…он словно видит на десятилетия вперёд!

— Ага! — Иван оживился. — Я его с детства знаю, с ним в «потешные полки» играли, на штурмы деревянных крепостей ходили. Ещё мальцом он был любопытен до всего нового! Помню, я как-то водяную мельницу игрушечную смастерил из щепок да желудей, так он вместе со мной сидел и вникал. А потом вдруг выпросил у отца-государя мне настоящий верстак, инструменты, уголок в мастерской дворцовой. Мы там с ребятами чего только не мастерили! То катапульту миниатюрную, то часы водяные неуклюжие…Он всё твердил: «Русь умными головами богатеть будет, не одной силой мышц!» Книги учёные выписывал из-за моря: английские, французские, голландские…Тяжёлые такие, с картинками диковинными. Теперь вот, — Иван кивнул в сторону дверей, — почти все те книжки здесь, в Академии. Наше достояние. И некоторые из тех самых «потешных» ребят тоже тут знания добывают.

Слушая его, я чувствовал, как во мне растёт не просто уважение, а настоящая преданность этому царю-мечтателю, царю-строителю. Он дал шанс не только мне, но и многим.

— Иван, — спрашиваю, внезапно охваченный жгучим желанием прикоснуться к этому великому делу прямо сейчас. — А…а чем тут занимаются? В настоящий момент? Есть какая работа? Задачи?

Иван остановился, а его лицо стало серьёзным, деловым.

— Как же без задач! — Он понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Государь голову ломает над одной бедой. Поташное дело.

— Поташ? — Я нахмуриваюсь. Слово знакомое. В деревне слышали, что это зола какая-то ценная, которую бояре закупали и куда-то возили.

— Да, поташ! — подтверждает Иван. — Добывают его из золы деревьев лиственных, дуба да ольхи в основном. Вещь нужная! Без него мыла не сваришь — все в грязи ходить будем. Стёкла не выдуешь, — окна слюдой завешивать. Кожу дубить, — без него она гнить будет. Краски делать — блёкнут без поташа. А уж про селитру для пороха и говорить нечего — основа! Золото это, Мишка, чистое золото! А знаешь, что мы делаем? — В его голосе прозвучала горечь. — Мы это золото…как дрова, за границу отправляем! Сырьём! Грузим возы, гоняем их в Архангельск на заморские корабли. А там уж умные головы из нашего сырья и мыло делают, и стекло, и порох и продают нам же обратно — втридорога! Государь говорит: «Жила это золотая под ногами валяется, а мы её топчем!» Он требует разобраться. Надобно не просто золу вывозить, а самим научиться из поташа все эти полезные вещи делать! Чтобы Русь себя собственным мылом, стеклом, да порохом обеспечила. Вот это задача для отделения естественных наук! Сложная, но… — глаза Ивана вновь загорелись, — интереснейшая!

Слушаю затаив дыхание. Мыло? Стекло? Порох? Из обычной золы? Это же…это же чудо какое-то! И это чудо можно было разгадать здесь, в этих стенах? Мысль ударила как молния! Вот она, польза! Вот где мои руки, моя голова, моя страсть к улучшениям могут пригодиться по-настоящему! Не просто мечтать о штуках разных, а прямо сейчас, вот так, делать что-то важное, нужное для всей страны!

— Иван! — вырывается у меня, и голос мой дрожит от волнения. — Я…я хочу! Хочу помогать! С поташем! Я в кузне работал, с огнём, с плавкой дело имел…Может, и тут пригожусь? Хоть точить, хоть дрова рубить для печей, хоть записывать что…Я научусь! Обещаю!

Иван посмотрел на меня, и его лицо расплылось в широкой, тёплой улыбке. Он снова хлопает меня по плечу, уже с одобрением.

— Вот это настрой! Так и надо! Рад буду с тобой бок о бок работать. Знаешь, Мишка, — он вдруг стал серьёзен, — главное здесь — не бояться пробовать. Ошибаться можно. Главное — понять, почему ошибся, и вперёд! Государь это понимает. Вот, — он повернулся и открыл дверь в боковом коридоре. — А пока — твоя каморка. Скромно, но своё.

Комната была небольшая, но светлая и с одним окном, смотрящим в сад. В ней стояла простая деревянная кровать с тюфяком, стул, стол у окна и сундук. Ничего лишнего. Но для меня это был дворец. Мой дворец.

— Размещайся, — говорит Иван. — Ужин скоро. Потом познакомлю с остальными ребятами. Не робей, свои все. — Он кивнул и вышел, оставив меня наедине с этим новым миром.

Захожу внутрь, ставлю свой узелок с нехитрым скарбом на пол. Потом подхожу к окну и распахиваю его. Пахнет травой и землёй, нагретой солнцем. Тишина стоит благодатная, и только пчела где-то гудит. Оборачиваюсь и снова окидываю взглядом комнату. На столе лежит толстая тетрадь в кожаном переплёте и несколько заточенных гусиных перьев. Для записей. Для мыслей.

Сердце сжимается от переполнявших чувств. Я подхожу к сундуку, открываю его и не спеша укладываю свои нехитрые пожитки: запасную рубаху, порты, обмотки для лаптей, мешочек с горстью родной земли из Каменки. Когда клал вещи, то чувствовал каждую, каждую складочку. Это было прощание. Прощание с прошлым.

Разобравшись с пожитками, со стуком закрываю крышку сундука. Потом подхожу к столу и провожу ладонью по гладкой, прохладной деревянной столешнице. Сегодня утром я шёл по мостовой, цепляясь лаптями за камни, и боялся потеряться в огромном людском море. А сейчас…Сейчас я сижу в своей комнате в царской Академии наук. Рядом — книги, приборы, умные люди. Впереди — работа, которая может принести огромную пользу для страны. Поташ…Золотое сырьё…

Открываю тетрадь, беру перо и окунаю его в стоявшую рядом чернильницу. Подношу перо к первой, чистой странице и старательно вывожу каждую букву:

«Михайло. Из Каменки. Работник Академии наук. Лета 7154 от сотворения мира…»