Несмотря на глубокую ночь били колокола. В малом зале дворца от большого скопления людей стояла духота, которую нарушал треск свечей. Стены и потолок помещения покрывала многоцветная роспись, дверные и оконные проёмы — рельефная золочёная резьба. Им вторили великолепные светильники, парадная расписная мебель и восточные ковры. Сверкала глянцевая поверхность печных изразцов. Но сейчас цветные стёкла окон и оклады икон из благородных металлов взор не радовал и не привлекал никакого внимания. В соседних покоях слышались рыдания по почившему царю Михаилу Фёдоровичу, умершего от водяной болезни (асцита) в возрасте 49 лет. Моя мать Евдокия Лукьяновна сидела на месте отца вся белая и холодная, словно неживая, а я же тем временем без устали принимал присягу. Не ожидал, что уже в шестнадцать лет мне придётся взять на себя такую ответственность…

Всю ночь под мою руку шли бояре, окольничие, думные люди. Они шли не сами по себе. Пришлось серьёзно напрячь для этого дела Бориса Ивановича Морозова. Кроме него, вряд ли бы кто справился в такой короткий период. А лишнее промедление в подобный момент могло стоить мне не только царства, но и жизни. Но и боярин всё правильно понял. Поддержав будущего царя в самом начале пути, он точно упрочит своё положение…

И хлопотал Борис Иванович в свои пятьдесят шесть лет, сильно хлопотал. Осознавал и то, что чуть ослабит хватку и оттеснят его Никита Иванович Романов, Борис Иванович Черкасский и Фёдор Иванович Шереметев. Никита Иванович — двоюродный дядя царевича, богатейший человек на Руси. Борис Иванович — знатный вельможа, глава Поместного приказа. Фёдор Иванович — судья Стрелецкого приказа, у него же приказ Большой казны и Аптекарский приказ. Этот Шереметев всюду раскинул свои длинные руки. В Судном приказе сидит Иван Петрович Шереметев. В Разбойном приказе ещё один Шереметев, Василий Петрович. Нельзя забывать и главу Сибирского приказа Никиту Одоевского, зятя Фёдора Ивановича. Эти вельможи были богаче, умнее, хитрее и кто знает, чем закончится смена власти.

Самым опасным представлялся Фёдор Иванович Шереметев. Именно в его руках оказались одновременно и деньги, и войска. А ещё как раз он больше всех уговаривал Вальдемара принять православие. Царевичу здорово повезло, что Фёдор Иванович прямо на днях слёг после совещания у государя. Поговаривали, что возможно, чиновника отравили, но никаких доказательств не было. Опять же кто мог отравить? Покойный царь безмерно доверял и любил Шереметева. Во дворце против Шереметева не было ни одного человека, способного на подобный шаг. Разве что, может Алексей? Да нет, его воспитанник не мог такое сотворить. Уж слишком он богобоязненный, мухи не обидит, тихий как мышь. С детства не кричит, не ругается, постоянно на церковных службах словно священник какой. Не тихий даже, а тишайший. Умный, правда, не по годам. Вон додумался принимать присягу, не дожидаясь утра. Сильный ход. За ночь могло бы всякое произойти…

* * *

Тёплое осеннее утро. Солнце, ещё не набравшее полную силу, ласково греет уже пожухлую, но местами упрямо зелёную траву на обочине. Грунтовая дорога вьётся через небольшой, поредевший осенью лес. Идут пятеро. Все, кроме одного, мужчины средних лет с обветренными лицами и руками, полными мозолей. Пятый — паренёк, Мишка, лет шестнадцати на вид. У каждого за спиной — потёртый вещевой мешок, а ещё инструменты, — топоры, пилы…Путники идут, не спеша, стараясь сохранять силы для длительной дороги.

— Травой-то как пахнет, — произносит один из плотников, невысокий, коренастый Пафнутий. — Сильно пахнет. Слышь, Мишка, ведь сильно?

Мишка вдыхает в себя густой, влажный воздух, пропитанный терпким ароматом мокрой земли и травы после недавнего дождя.

— Да как ей не пахнуть! После дождя всегда так! — отвечает он недовольно. Его голос с трудом скрывает раздражение, усталость и апатию.

Шагающий рядом с Пафнутием, высокий, крепкий мужчина с густой и тщательно расчёсанной бородой вдруг усмехается.

— А ты небось хочешь бросить нас, да в лес побежать? — спрашивает Пётр лукаво, своим хрипловатым, но сильным голосом.

Мишка даже не оборачивается:

— А может, и бросил бы, да смысла теперь особо нет. Осталось пути совсем нечего. До Москвы рукой подать.

— Глупый ты, Мишка, — качает головой Пётр, привычно поглаживая свою бороду, явно гордясь ею. — Тебе коли говорят «побежал бы ты», так это не к побегу зовут. Пытают верность твою, нутро твоё смотрят…А ты — «побежал бы»! Прямо так и ляпнул. Честный, что и говорить, да уж больно простодушный.

Мишка вдруг поворачивается. Заострённое от недоедания лицо парня выражало раздражение, а глаза выдавали обиду.

— А чего мне верность-то к вам хранить, Пётр Иваныч! Работа эта? — Он машет рукой в сторону инструментов. — Топором рубить? Доски строгать? Я не хочу быть плотником! Никогда не хотел!

— А кем хотел быть? Крестьянином? В земле рыться? — усмехнулся рыжий Харитон.

— Учёным быть хочу!

— Ха…ха…ха…— начали смеяться плотники.

— Ишь ты, учёный! — усмехнулся Пётр. — Без лаптей ходит, а учёным себя мнит.

— Меня священник грамоте обучил! Читать и считать умею. Штуки разные придумываю.

— И что тогда лапти себе не придумал? — язвительно вставил Харитон.

— Сами знаете! Семья наша бедная! Не до лаптей! Меня…меня из дому выгнали. Мать плакала, да куда деваться? Хлеба не стало. Совсем. Отец сказал: «Иди с Петром. Плотники хоть кусок хлеба себе заработать могут. А здесь…помрём всё». Вот и иду. Не по воле. По нужде.

На мгновение повисает тишина. Слышен лишь шелест листьев под лёгким ветерком и шумное дыхание идущих. Пётр подходит к Мишке, кладёт тяжёлую руку ему на плечо. Глаза у него теперь серьёзные, без усмешки.

— По нужде… — повторяет он тихо. — Многих нужда гонит, Мишенька. На край света гонит. Ты думаешь, я от хорошей жизни оставил дом и теперь брожу в поисках работы? Без моих денег семье не выжить…По нужде…

Он смотрит парню прямо в глаза.

— Но слушай меня. Плотник — это не каторга. Это ремесло. Честное, нужное. Дом без плотника не поставишь. Лавку не сколотишь. Гроб…- Он сплёвывает, отгоняя дурную мысль. — Да всё что угодно! Руки золотые иметь можно. И голова на плечах нужна. Не просто махать, а понимать дерево, знать его. Это навык, Мишка. Навык, который всегда прокормит.

Парень молчит, отпустив голову. Петр продолжает, а его голос теплеет:

— Со временем научишься. Сперва грубое дело — брёвна таскать, тёс колоть. Потом — топором чище работать. После рубанок в руки возьмёшь…Глядишь, лет через пять-шесть — уже подмастерье, а там и мастером станешь. Зарабатывать будешь. Не богато, может, но стабильно. Хлеб на столе будет. Своя семья. Уважение. Это ли не жизнь? Лучше, чем с голоду помирать или по чужим дворам милостыню просить.

Невнятно что-то пробормотав в ответ, Мишка вновь поднимает пилу, намереваясь идти дальше. Остальные плотники молча кивают, соглашаясь с Петром. Вся их жизнь — подтверждение его словам. Но внезапно Пётр замирает. Его рука срывается с Мишкиного плеча.

— Стой! — вырывается у него.

Все мгновенно останавливаются, настораживаясь. Слышится непонятный шум. Сперва это едва уловимая дрожь в земле под ногами, а затем далёкий, но быстро нарастающий гул, — ритмичный, дробный.

— Скачут! — вскрикивает один из путников, самый молчаливый — Фёдор. — Много всадников! Страх мгновенный и острый, как удар ножом пронзает всех. Появление конников означает присутствие знати, а её лучше избегать.

— С дороги! Быстро! — командует Пётр, уже не раздумывая. Все пятеро шарахаются в сторону, вжимаясь в кусты у самой кромки леса. Они сбрасывают мешки, инструменты на землю, стараясь стать как можно менее заметными. Сердца колотятся. Мишка бледен как полотно. Путники знают, — если всадники несутся на полном скаку, а дорога узкая, то запросто могут сбить или стегануть кнутом для потехи.

Гул перерастает в громоподобный топот. Вот уже видна пыль столбом. Из-за поворота, как вихрь, вылетают первые всадники. Не просто всадники, — рейтары! Грозные, в латах, блестящих шлемах, с длинными пистолями у сёдел и палашами на боку. Они проносятся мимо плотников, не замедляя хода, не глядя в сторону, как неодушевлённая сила природы. Земля дрожит под их тяжёлыми конями.

Следом, чуть отстав, но тоже быстро, скачет ещё одна группа. Человек двадцать. Не такие тяжеловесные, как рейтары, но не менее внушительные. Кони под ними породистые, горячие. Всадники одеты богато: бархатные кафтаны, расшитые золотом и серебром, собольи шапки, сапоги из мягкой кожи. Лица серьёзные, сосредоточенные. Явно сопровождают важного вельможу. И вдруг — резкий, отрывистый возглас впереди. Чья-то рука вскидывается вверх. Скачущие всадники с трудом, но послушно сдерживают своих коней. Лошади встают на дыбы, фыркают, бьют копытами. Пыльное облако накрывает группу работников, заставляя их кашлять и щуриться. Рейтары уже скрылись из виду, а эта свита остановилась буквально в двадцати шагах от них.

Сердце Петра ёкнуло. Беда. Наверняка заметили. От бояр добра не жди. Угонят к себе в вотчину словно холопов (холопы в XVII веке — категория феодально-зависимого населения, по правому положению близкая к рабам; изначально не имели собственного хозяйства и исполняли различные работы в хозяйстве феодала) и прощай свободная жизнь. А может, просто решили проверить кто такие? Он бросил взгляд на товарищей по несчастью. Мишка съёжился, пытаясь стать ещё меньше. Остальные же замерли, как изваяния, потупив взгляд в землю.

Двое всадников отделяются от группы и направляют коней к кустам, у которых прижались плотники. Один — средних лет, сурового вида, с пронзительным взглядом. Его рука угрожающе лежит на эфесе сабли. Другой…Парень. Высокий, статный, с удивительно красивым, правильным лицом. Лет восемнадцати, не больше. Но в его осанке, во взгляде — не юношеская бравада, а спокойная, неоспоримая власть. Бархатный кафтан тёмно-синего цвета отливает голубым оттенком, дорогой мех опушки блестит. Сапоги тонкой выделки. Он смотрит на путников внимательно, оценивающе, без высокомерия, но и без особой теплоты.

Красивый парень легко спрыгивает с коня и подходит ближе. Его товарищ следует за ним, держась чуть сзади и в стороне. Его рука по-прежнему на сабле. Остальные всадники наблюдают издали.

— Кто такие? — Голос молодого человека звучный, чёткий, привыкший повелевать. — Куда путь держите?

Пётр делает шаг вперёд, низко кланяясь. Остальные, включая Мишку, тут же повторяют за ним.

— Милости просим, батюшка, — начинает Пётр, стараясь, чтобы его голос не дрожал. — Плотники мы, господин честной. Из-под Коломны. В Москву идём работы искать. В деревнях нонче… — он тяжело вздыхает, — совсем худо. Строек нету. Хлеба нету. Денег — и говорить нечего. Вот и тянемся в столицу, авось там прокормимся ремеслом своим.

На лице молодого человека мелькает тень. Что-то похожее на неудовольствие, досаду. Брови чуть сдвигаются. Но это лишь на мгновение. Он быстро берёт себя в руки, и его лицо вновь становится спокойным, непроницаемым. Парень кивает, как бы про себя.

— В Москву… — повторяет он задумчиво. Потом смотрит прямо на Петра. — Ситуация сия…нехороша. Понимаю. Постараюсь исправить.

Слова звучат твёрдо, с уверенностью человека, знающего, что его воля — закон. Пётр осмеливается поднять глаза.

— Батюшка…А кто вы будете, коли не в укор? — спрашивает он робко.

Молодой человек смотрит на него, и в его глазах появляется что-то новое — не то вызов, не то удивление, что его не узнали. Он выпрямляется ещё больше.

— Я — Алексей Михайлович, — говорит юноша просто, без пафоса, но так, что слова падают, как камни. — Царь.

Тишина. Кажется, даже ветер перестал шуметь в листве. Пётр чувствует, как ноги подкашиваются. Он падает на колени рядом с остальными, которые уже лежат ниц дрожа. Низенький плотник что-то всхлипывает. Мишка замер не дыша. Царь! Сам государь! И они вот так, в пыли, перед ним…

— Встаньте, — приказывает Алексей Михайлович. Голос его теперь звучит чуть мягче. — Не к лицу работным людям так унижаться.

Плотники с трудом поднимаются, отряхивая колени, не смея поднять глаз выше царских сапог.

— Когда в Москву придёте, — продолжает царь, — идите прямо в Кремль. К Спасским воротам. Скажите страже, что вас ждёт государь Алексей Михайлович и он вас велел пропустить. Поняли?

— П-поняли, государь… — глухо отзывается Пётр, снова кланяясь.

— Мне надобно будет с вами поговорить, — добавляет царь. — О положении дел в уездах. О нуждах. И…работу дам. Хорошие руки, мастеровитые — в столице нужны, да и дворцу плотники требуются постоянно.

Государь делает едва заметный знак рукой. Его суровый путник достаёт из-за пазухи небольшой кожаный кошель и протягивает Петру. Тот берёт его дрожащими руками.

— На дорогу, — коротко говорит Алексей Михайлович. — Чтобы до Москвы дошли без нужды.

Пётр снова хочет упасть на колени, но царь останавливает его жестом.

— И ещё… — Голос Алексея Михайловича вдруг теряет царственную твёрдость. В нём слышится искренняя, глубокая печаль. Он отводит взгляд, смотря куда-то вдаль, за деревья. — Помяните в молитвах…помяните матушку мою, государыню Евдокию Лукьяновну. Об упокоении души её. Отошла к Господу… — он делает паузу, собираясь с силами, — отошла к Господу вслед за родителем моим, государем Михаилом Фёдоровичем спустя три недели. Печали не вынесло сердце материнское…

В глазах молодого царя неподдельная боль. Плотники, тронутые до глубины души, крестятся.

— Помянем, государь! Обязательно помянем! — говорит Пётр, и другие хором поддакивают. — Царствие ей Небесное…

— Спасибо, — тихо отвечает Алексей Михайлович. Он снова смотрит на них, и печаль понемногу сменяется прежней сосредоточенностью. — Не забудьте. К Спасским воротам. Скажите — царь ждёт.

— Не забудем, батюшка — государь! — хором отвечают плотники, кланяясь в пояс.

Царь кивает, поворачивается и легко вскакивает в седло. Его спутник мгновенно следует за ним. Ещё один короткий приказ — и вся группа всадников, кроме ушедших вперёд рейтаров, резко трогается с места. Копыта вновь взбивают пыль. Через мгновение они исчезают за поворотом так же быстро, как и появились, лишь гул удаляющегося топота ещё долго висит в воздухе.

Плотники стоят как вкопанные. Пыль медленно оседает. В руке Петра тяжело лежит кошель. Мишка сморит вслед исчезнувшим всадникам, и его рот всё ещё открыт от изумления. Остальные переглядываются, не веря случившемуся.

— Государь… — наконец выдыхает низенький плотник, Пафнутий. — Сам государь…И монет дал…И работу обещал…

— Во дворец звать велел…— добавляет Фёдор, крестясь. — Спасские ворота…Господи помилуй…

Мишка молчит. Весь его прежний бунт, обида, нежелание — всё это смялось, ушло куда-то глубоко, вытесненное потрясением от встречи. Он видел царя! Говорил с ним! Нет, не говорил…но царь говорил с ними!

Пётр медленно развязывает кошель. Внутри — горсть серебряных копеек. Не богатство, но на дорогу в Москву более чем достаточно. Он завязывает кошель и крепко зажимает его в кулаке. Его взгляд, полный глубокой думы, устремлён туда, где скрылись всадники. Лицо его сосредоточенно.

— Царь… — говорит он наконец, очень тихо, но так, что все оборачиваются к нему. — Царь у нас, братцы… Непростой. Чувствую я это.

Он обводит взглядом своих товарищей, его глаза горят каким-то внутренним светом.

— Чувствую нутром…Россию ждут перемены. Большие перемены…