За окном уже давно стемнело, но моя работа не закончилась. Надо принять ещё одного посетителя, но зато какого. Каждая встреча с Артамоном Сергеевичем Матвеевым, моим старым товарищем по детским играм, зажигала во мне тихий, но упрямый огонёк надежды. Казалось, вот он — человек, способный вытащить Русь из трясины дикости на светлую дорогу просвещения. Глава недавно созданного Приказа книжного учения был человеком невероятной учёности и широчайшего сердца. И вот Матвеев снова идёт ко мне. А на душе — горький привкус стыда. Ведь это он, с непоколебимой верой в будущее, предложил учредить Академию наук, а следом за ней и всякие школы. А я? Голова моя устроена иначе. Никогда сильно не разбирался ни в хитросплетениях истории, ни в тонкостях политики. Сила моя в ином — я умею читать людей словно открытую книгу.

Этому научила меня прошлая жизнь, театральные подмостки. Когда годами всматриваешься в лица, в чужие судьбы, учишься видеть душу через маску. Попробуй-ка подделать истинное чувство! Это подвластно единицам. Взгляд, жест, едва заметная дрожь в голосе — всё выдаёт. И постепенно начинаешь безошибочно отличать искру таланта от обыденности. Меня всегда удивляло это пренебрежительное отношение к лицедеям. Ведь чтобы стать артистом, надо пройти настоящие круги ада: сначала огромный конкурс в театральное училище, затем ужасная конкуренция среди коллег и бесконечные подковёрные интриги…Зато какая закалка рождается в этих испытаниях!

В дверь постучали, — уверенно и чётко.

— Войди, — говорю устало.

Она отворяется, и в свете свечей появляется высокая, прямая фигура Матвеева.

— Здравствуй, Артамон Сергеевич! Проходи, садись. Жду твоего доклада. — Указываю на стул напротив, отодвигая в сторону кипу бумаг.

Матвеев почтительно кланяется и занимает своё место.

— Благодарю, государь. Приказ книжного учения работает уже седьмой месяц. Докладываю.

— Наконец-то. Рассказывай. Как дела в новом приказе? Всё ли удалось организовать? — Откидываюсь на спинку кресла, внимательно глядя на главу нового ведомства.

Матвеев протягивает бумагу.

— Сначала о его устройстве, Алексей Михайлович. Разделил приказ на три стола. Первый — учебных образцов и литературы. Второй — подготовки учителей. Третий — контроля учения. В приказ взял подьячих и людей учёных. Приказ Большого прихода выделяет средства исправно. Жалованье учителям и дьякам платим в срок.

— Отлично. А что с результатами? Что уже сделано?

Отпечатали по тысяче экземпляров «Русской грамматики» и «Арифметики». Вот, изволишь видеть, — он протягивает учебник арифметики. — Буквы чёткие, объяснения ясные. Добавили примеры из жизни — задачи по измерению земли, расчёту товаров. Чтобы дети сразу понимали, где им пригодятся знания.

Беру книгу и пролистываю. Бумага была грубоватой, но печать чёткая. Вижу рисунки — корабль, здание с колоннами.

— Отлично. Именно то, что нужно. А кто с детьми будет работать?

— Привлекли наставников из частных школ, а ещё создали учительскую семинарию при приказе, — продолжает Матвеев. Обучаем владеющих грамотой, как просто объяснять детям сложные вещи.

Слушаю внимательно, и моя усталость совершенно испаряется.

— Теперь главное — школы. Как с ними? — пристально смотрю на Матвеева.

Тот достаёт ещё одну бумагу.

— Три десятка цифирных школ уже начали работать. Здания и мебель воеводы предоставили после вмешательства Богдана Матвеевича Хитрово.

— Надеюсь, сейчас хоть не мешают?

— Боятся, государь. Поняли, что за школами государев присмотр.

— Хорошо. А что с дальнейшим обучением?

— Лучших выпускников будем направлять в инженерные, классические, медицинские училища. В инженерных углублённо изучают ремёсла и механику. В классических — языки и делопроизводство. В медицинских — лекарное дело. Пока таких школ всего четыре: три — в Москве, одна — в Нижнем Новгороде. Но мы надеемся, что через года два подготовим ещё учителей.

— Вот это по-нашему! Значит, не зря усилия прилагаем. А что с высшим учением? С университетом? Чтобы как в Европе было.

— Государь…Будем откровенны. Пока — нереально. В первую очередь, из-за учителей. Наших мало. Знаю, предлагали иноземных звать, — те особо не хотят. Если и получится кого привлечь, так это единицы будут.

Молчу, глядя в окно, и понимаю, — губа у меня не дура. Захотел всего и сразу. Да, сказывается стресс. Когда мне Матвеев озвучил идею со школами, так я ему тотчас план-максимум накидал. Но и так неплохо.

— Понимаю. Слишком рано. Но работать над этим всё равно надо. Лет через семь свой университет хотя бы с 2 факультетами иметь нам необходимо. Мы сильно отстаём от Европы. Сейчас что-то у академиков выходит, но не будем кривить душой. В основном, они доводят до ума лишь то, что уже создано иноземцами, по их наработкам и при помощи огромных казённых вложений. Рано или поздно, без основательных знаний — Академию наук ждёт тупик. Нельзя этого допускать и собственная высшая школа — единственный здесь выход.

— Согласен, государь. Университет был бы великим делом. Отдам все силы на его создание.

— Не спросил главного. Дети как? Идут учиться? Из каких сословий?

— Идут! Как же им не идти? По твоему указу, в школах их досыта кормят. Каша, похлёбка, рыба бывает. Родителям ещё и пособия на одежду для ребятишек выплачиваем. Для многих семей это серьёзная помощь. Богатые, конечно, не ходят к нам, — выбирают себе частных учителей. Наши школы посещают дети ремесленников, крестьян, стрельцов…Идут с охотой. Люди поняли: без грамоты в дьяки, мастера не выбиться. Уже и мест для всех не хватает, но здесь пока я бессилен. Фёдор Михайлович отказывается выделять больше средств. Говорит денег в казне нет.

— Он тебя не обманывает. Сейчас непростое положение. Но всё равно будем стараться постепенно увеличивать число школ. Грамотные люди приносят больше денег. Казна в любом случае вернёт своё. А пока, делай что можешь: готовь новых учителей, печатай пособия.

— Понял, государь. Это труд моей жизни. Будет так, как ты сказал.

— Иначе и быть не может, — говорю тихо. — Ведь тогда всё это не имеет смысла. Ступай, Артамон Сергеевич. Работай. А я буду прорубать для тебя и твоих учеников дорогу в будущее.

Речь Посполитая, глазами Никона

Прошёл уже почти год, с тех пор как я вступил на эту землю. Год, что отделяет меня от Москвы, от келий Чудова монастыря, от Него. Год жизни в постоянном движении, в напряжении каждого нерва. Первые месяцы были здесь сплошной пыткой. Не из-за быта или вечного страха быть схваченным. И с тем, и другим сталкиваюсь постоянно, — это стало моей кожей. Нет. Главная мука — видеть то, во что превратили православную веру. Смотрю на это, и, мне кажется, я проваливаюсь в бездну.

Жилья у меня нет. Я — ветер, гонимый нуждой и целью. Ночую где придётся: в стогах сена, пропахших дождём и мышами, в покинутых баньках на окраинах сел, в хлевах, где дыхание скота согревает лучшей любой печки. Меня грабили дважды. Первый раз — простые разбойники. Отняли последние гроши и оставили в одной рясе. Второй — подвыпившие шляхтичи (польское дворянское сословие). Они не столько грабили, сколько издевались. Избили прикладами, пытались поджечь бороду, кричали что-то на своём лающем языке. Я лежал в пыли и чувствовал не боль, а жгучую жалость к ним. Они не ведали, что творили. Они были слепцами!

Но всё это — мелочи. Пустое. Главная рана — это храмы. Я иду по сёлам, и сердце моё обливается кровью. Знакомые купола, наши православные, либо сорваны, либо увенчаны латинскими крестами. Двери заколочены. А если церковь и действует, то это бедная, покосившаяся лачуга, а её священник — затравленное, забитое существо, которое боится поднять глаза на пана. В деревнях же народ и вовсе живёт во тьме. Перемешали веру отцов с древним язычеством, с поверьями в леших и домовых. Молятся кто во что горазд.

Но именно это плачевное состояние, эта духовная пустота, разжигает во мне тот самый огонь, что зажёг во мне Алексей. Я здесь не чужой проповедник, не проситель. Я — воин. Воин, посланный сражаться за души заблудших.

Мой план прост и опасен. Я избегаю крупных городов — Львова, Луцка, Вильно. Там иезуиты и королевские чиновники зорко за всем следят. Вместо этого я под видом странствующего монаха — учителя, пробираюсь в глухие села Правобережной Украины. Мои проповеди — не тихие беседы, а огненные откровения. Я не убеждаю — я возвещаю.

— Братья и сестры! — мой голос гремит на окраинах села. И люди внимают. — Вам вбивают в голову, что вера ваша ущербна! Что вы, православные, люди второго сорта! Ложь! Ваша вера — первая, истинная! А почему вы в унижении? Почему пан гонит вас на барщину в самый день Господень? Почему смеётся над вашими святынями? Потому что вы забыли её силу! Позволили навязать себе волчьи законы!

Я проповедую не на языке псалмов, а на языке люда. Говорю о земле, воле, простой справедливости.

— Пан не пускает тебя в церковь? Знай же — он душу твою губит! Слуга Антихриста! А есть на свете Царь! Православный царь! Он видит ваши слёзы! Он слышит ваши молитвы! Он — наш Пастырь, и он не оставит свою паству!

Вижу, как загораются их глаза. Знаю точно, что уже потом в корчмах, у колодцев и в поле будут шёпотом передаваться вести: «Слыхал, москаль-чернец говорил, Царь-Пастырь ужо войско копит, большое-пребольшое!», «А мне кум сказывал, будто сам Пастырь от боли всякой исцеляет!». Народ жадно ловит каждое моё слово. Это их единственная надежда на избавление от непосильных поборов и унижений.

Я выискиваю местных священников, в чьих глазах ещё тлеет искра. С ними говорю жёстко, без пощады.

— Ты носишь сан, а прячешься как заяц! — бросаю в лицо испуганному попу в его тёмной, пропахшей луком избе. — Твоё место на пепелище храма, что отняли униаты, а не в этой конуре! Подними людей! Говори! Или Господь простит твоё малодушие?

Я не уговариваю — я назначаю. Уже скоро вокруг меня собираются самые отчаянные. Через них выхожу на казаков. А те не доверяют никому, особенно «москалям». Встреча с кошевым атаманом была трудной.

— Опять царь ваш сулит нам сладкие помои? — хмуро говорит атаман, не стесняя выпивать передо мной горилку. — Сам за стенами Кремля отсиживается, а мы здесь должны кровь за его интересы лить.

Не оправдываюсь. Смотрю на казака так, что тот отводит глаза.

— Царь не сулит, — говорю тихо, но чётко. Тишина в курене становится звенящей. — Царь действует. Он прислал меня. Не посла, а воина. Чтобы я сказал вам? Время близится. Готовьтесь. Укрепляйте веру. И ждите знака.

— Какого знака? — недоверчиво хмыкает атаман, но в его голосе уже нет прежней уверенности.

— Узнаете, — отвечаю без тени сомнения. — Когда придёт время, вы не ошибётесь.

Алексей, мой государь, не бросил меня одного. Из Москвы по тайным тропам поступают деньги. В Киеве нахожу типографию, чей хозяин сочувствует православным. Я приношу ему не длинные тексты проповедей, а живое слово Пастыря. Простые, сильные листовки на местном наречии. В них — вся правда о зверствах униатов, о Царе — Избавителе и призыв держаться веры отцов до последнего вздоха.

Печатаем мы по ночам, в подвале, при свете одной коптилки. Скрип станка — это музыка надежды. Готовые листовки тайно развозят. Их читают вслух в кабаках и лавках, а содержание текста обрастает новыми, подчас жуткими подробностями. Власти тревожатся. Охота на «москальского смутьяна» усиливается.

Однажды ночью на хутор, где я остановился, нагрянули жолнеры. Но меня предупредили…Успел уйти в лес, слыша за спиной лай собак и грубые крики. Они сожгли хату, что дала мне приют. Божья помощь и вера Пастыря убедили меня в правильности моего пути. Уже через полгода о неуловимом «пророке с Востока» начали ходить легенды.

Я двигаюсь дальше на запад. Моя цель теперь — не просто нести слово. Я ищу тех, кто уже готов к борьбе. Ищу озлобленных шляхтичей, лишённых имений за веру. Ищу отчаянных вожаков из числа местных мещан. Ищу воинов, готовых идти насмерть за веру.

С каждым я говорю на его языке. О чести, воле и подвиге. И для каждого у меня есть один ответ на все вопросы — православный Царь в Москве. Мои слова о Пастыре, который придёт и всех спасёт, распространяются словно пожар по сухой степи.

Но сегодня всё пошло наперекосяк. Мы в селе под Минском. Только что закончили тайную вечерню в большом сарае у кузнеца. Народу много. Заканчиваем молитву и слышим — снаружи топот коней и грубые крики на польском. Двери с треском вышибают. В проёме — трое служивых с саблями наголо. За ними мелькают другие.

— Ага, крысы москальские! — хрипит старший, детина с лишаями на щеках и панцирем поверх кожуха… — Ксендз (католический священнослужитель) жаловался, что мужики к нему на службу не ходят! Вы тут ересь разводите!

Сзади из-за спин солдат, пищит какой-то мужичонка, местный шинкарь: «Он, ваша милость, этот чернец бродячий, смуту сеет!»

Меня хватают. Моих спутников бьют прикладами, валят на землю. Сердце стучит не от страха, а от гнева. Белого, праведного гнева.

— Вяжите их! — приказывает старший. — А этого! — он указывает на меня. — В отдельную телегу. Он — главный смутьян. Его к воеводе.

Меня тащат по грязи, к стоящим на дороге телегам. Местные, сбежавшиеся на шум, стоят молча, потупив взгляды. В их глазах — страх и беспомощная злоба. Я. вижу, как сжимаются кулаки у парней, но никто не решается сделать первый шаг.

Вдруг раздаётся пронзительный, разрывающий душу женский крик: «Не дадим его! Не дадим Пастырева человека!»

Это кричит молодая женщина, Марина, что час назад со слезами целовала привезённую мною маленькую иконку. Её крик, полный отчаяния и ярости, будто обрывает последние цепи, сковывавшие волю людей. Толпа обступает.

— Верно! Отдайте чернеца! — подхватывает чей-то хриплый голос.

— Довольно нас гнобить!

— За веру!

Толпа, ещё недавно покорная, вдруг оживает. Мужики хватают вилы, палки, топоры. В их глазах горит тот самый огонь, что я так старательно раздувал все эти месяцы. Огонь веры и гнева.

Служилые опешены. Они привыкли к рабской покорности.

— Что⁈ Сметь угрожать королевским слугам⁈ — кричит начальник, но голос его дрожит.

Камень из толпы со звоном бьёт ему в шлем. Начинается ад.

Толпа набрасывается. Это не бой, — избиение. Яростное, слепое. Через несколько минут служивые лежат растерзанные в грязи. Толпа, тяжело дыша, обступает меня. На лицах — пот, гнев, ужас и странное ликование. Они только что убили королевских солдат. Пути назад нет.

Я поднимаю руки. Ко мне возвращается дар речи.

— Братья! Сестры! Видите? Сами небеса вмешались! Это не бунт! Это — стояние за правду! Это — начало вашего освобождения!

Я смотрю на них, на этих простых, измождённых людей, видя в каждом лице ту самую голодную надежду, что вела меню сюда.

— Вы думали, вы одни? Нет! Пастырь видит всех! Он знает о каждой пролитой вами слезе! Он идёт! Не как завоеватель, а как отец, чтобы забрать своих детей в царство веры и свободы!

Говорю о Москве. О Царе, который не спит ночами, думая о них. О том, что скоро иго спадёт с их плеч. Что дети их будут учиться грамоте, а не гнуть спины на пана с утра до ночи. Что храмы, наконец, снова откроются для каждого православного!

Люди слушают, затаив дыхание. А потом начинают плакать. Мужики, только что крушившие врагов, падают на колени в окровавленную грязь и молят о спасении. Они протягивают ко мне руки, как первому воину Царя.

— Пастырь! Спаси нас! Приди!

Я стою среди них и понимаю — семя, брошенное мной, проросло. Кроваво, жестоко, но проросло. Поле готово к жатве.

Уходя из села под покровом ночи, оглядываюсь. Снова вспоминаю, что пережил за этот год. Десятки сел. Тысячи людей. Уже есть целые области, где местная шляхта тайно с нами, надеясь вернуть былое. Крестьяне перестают платить налоги, ожидая скорого избавления.

Работы проделано много. Но впереди — ещё больше. Предстоит долгий и страшный путь. Я сжимаю в руке простую деревянную иконку, ту самую, что дал мне Он. Помню его слова, сказанные тихо, но так, что они врезались в сердце навсегда: «Не ты идёшь. Мы идём!»

Я верю. Верю, что превращу эту искру в пожар, который осветит путь Пастырю. Я исполню его волю или умру, но не сверну с этой дороги!