Посольство боярина Ивана Нестерова в проклятой Англии

Господи, спаси и сохрани! Если это плавание не самое страшное испытание в моей жизни, то я не знаю, что может быть хуже. Сижу я сейчас в своей горнице в Лондоне, на твёрдой — претвёрдой земле, а меня до сих пор качает как пьяного. И запах этой солёной гнили, этой проклятой трюмной воды в носу до сих пор стоит. Две недели в море! Две недели мытарства!

Всё началось в Архангельске. Англичанин Джонсон так хвалил свою «Быструю Энн», что казалось не про корабль говорит, а девицу на выданье выставляет. «Молодая, крепкая, по волнам летает, как чайка!» — уверял прохиндей. А судно-то, оказалось, не очень. Старое, скрипучее. Сволочь этот Джонсон, неправославная. Но делать нечего, свои-то суда для такого пути совсем не годились. Погрузились мы с дьяком Григорием, тремя толмачами да с десятком стрельцов для охраны — и отчалили.

Первый день ещё ничего — ветер попутный, солнышко. Я думал: «Ну, Иван, не так страшен чёрт, как его малюют». Но на вторые сутки, как вышли в открытое море — Сиверское (Баренцево), кажется, — началась моя погибель. Небо почернело, ветер завыл, и волны, как горы грешные, поднялись. А наша «Быстрая Энн» начала скрипеть, стонать и прыгать словно на ухабах.

Меня скрутило так, что света белого невзвидел. Всё нутро выворачивало, голова раскалывалась. Лежал я в своей каюте, вжавшись в койку, и молился всем святым, чтобы этот ад поскорее кончился. Английские матросы, черти полосатые, ходили по палубе, как ни в чём не бывало, и посмеивались, глядя на мою зелёную харю. Один, самый зубастый, принёс мне сухаря и кружку с чем-то смешанного, грога. «Кушай, боярин, — говорит, а сам ухмыляется. — От морской болезни помогает». Я откусил кусок, — твёрдый словно камень. А грог…мягкий, согревающий, а ещё…протухший. Ерунда всё это! То ли дело медовуха! Да ведь не взяли её! А ещё еда дурацкая! Жрут они лабскаус, — ужасная дрянь: смешали солонину с солёной селёдкой да и зачем-то обильно поперчили. Для моей русской души, привыкшей к щам да кашам, это была пытка.

Но самый ужас пришёл ночью. Поднялась буря такая, что я думал — конец мой настал. Корабль бросало из стороны в сторону. Волны с рёвом били о борт, вода хлестала через палубу и ручьями текла вниз, прямо в каюты. Слышу, капитан, здоровенный детина с красным лицом, орёт что-то своим матросам, а голос у него злой, испуганный. Я уж и молиться перестал, просто лежал и ждал смерти. Думал о доме, тёплой печке, о том, что никогда больше не увижу широких русских полей. Страшно и обидно было до слёз.

Как мы уцелели — одному Богу известно. К утру буря стихла, но я уже был похож на тень. Дьяк Григорий, тот хоть и помоложе, но тоже еле ноги волочил. А стрельцы наши, ребята крепкие, и те скучнели, молчали, в потолок смотрели.

Потом плыли мы мимо каких-то скалистых, мрачных берегов. Говорили, что это Норвегия. Видели китов — страшилища огромные, из воды фонтаны пускали. Смотрели чужие корабли вдали — купеческие да боевые. Наш капитан их сторонился, говорил, сейчас в море много разбойников и военных кораблей парламента, что грабят всех подряд. Мы держались подальше ото всех, словно мыши от кошек.

Наконец, через две недели этого ада, мы вошли в устье какой-то реки — Темзы, как мне сказали. Показался Лондон. И первая мысль была: «Слава Тебе, Господи, живой!» Ноги мои дрожали, когда ступал на пристань. Я готов был расцеловать эту грязную землю, лишь бы она не двигалась…

И вот он, Лондон. Город, который пахнет дымом, углем и ещё чем-то вонючим, почти уверен, что помоями. Хожу по его улицам, и глаза мои разбегаются. Улочки кривые, грязные, толком немощёные, а после дождя — сплошное месиво из грязи и нечистот, которое выплёскивают прямо из окон. Ходить страшно — прохожие норовят тебя толкнуть, а из-за угла так и ждёшь, что на тебя набросится какой-то оборванец с ножом. Кареты тут — отдельное бедствие. Мчатся как угорелые, не разбирая дороги, а брызги летят на мои лучшие штаны.

Дома в основном деревянные, высокие, в два-три, а то и четыре этажа. Но построены они так тесно, что верхние этажи нависают над улицей, почти смыкаясь, и солнца толком не видно. Ощущение, что идёшь по ущелью какому-то. Окна у многих — стеклянные, у них этого добра хватает. Но богатство здесь какое-то неряшливое. Рядом с палатами состоятельного купца может ютиться лачуга, а из-за двери дорогой таверны доносится пьяный крик.

Люди…Все куда-то спешат, суетятся. Лица озабоченные, хмурые. Много солдат в странных мундирах. В глазах прохожих часто мелькает тревога. Она витает в воздухе, смешиваясь с этим ужасным дымом. Страна на краю пропасти, что чувствуется кожей. Английский король сидит где-то далеко, в Оксфорде, а здесь заправляет этот Кромвель с его «железнобокими». Парламент против короны. Бунт. Ересь на ереси.

Купили под Русское подворье добротный, но неброский дом на окраине города. Место спокойное, чтобы лишних глаз поменьше. Первым делом повесили на ворота наш герб — двуглавого орла. Пусть знают, чьё это представительство. Внутри — чистота, порядок. Заставил всех мыть и скрести. Не в свинарнике же жить. Расставили привезённые с собой сундуки, развесили иконы. Запахи ладана и воска сразу сделали это место своим, русским, православным. Аж легче дышать стало в этой богопротивной стране.

Ходить в нашем платье здесь нельзя. Сразу пальцами тыкать начинают: «Иноземец! Русский медведь!» Пришлось надеть английский костюм: сорочку, короткую куртку пурпуэн, неширокие штаны и плащ. По всей одежде — обилие лент, кружев, пуговиц и бантов. Ей-богу, как бабы наши одеваются. Штаны странные, — разрез, отделанный шёлком. Эти штаны надел на шелковые чулки, а под них ещё одни полотняные, к верху которых пришиты кружева. Некоторые тут и панталоны одевают, но этот стыд оставил на потом. И так чувствую себя шутом гороховым. Непривычно, душа протестует. Но цель требует.

Задание Афанасия Лаврентьевича крутится в голове без остановки. Не зря он говорил: «Пользуйся их хаосом, Иван. Беда в Англии — нашему делу подмога». Умный Ордин-Нащокин, очень. Иногда завидно даже. Ну да ладно, зато я хитрый и смекалистый. Многое уже получилось. Через мзду невеликую местным дьякам подворье организовал. Дом задёшево купил. А сейчас предстоят дела сложнее. Кроме торговли выгодной, надо и английские знания на Русь перетащить. Хорошо, англичане заняты тем, что режут глотки друг другу. Им пока не до нас. Теперь их учёные, ремесленники, корабелы остались без покровительства и денег. Королевские мастерские закрыты, многие под угрозой тюрьмы или просто голодают за свои убеждения. Мы должны их переманить. Всех, кто нам полезен. Оружейников, которые знают секреты литья лёгких пушек. Корабельных мастеров, что строят быстроходные суда. Лекарей, которые хоть что-то понимают в лечении ран и болезней. Даже этих…философов, что размышляют о природе вещей. Государь говорил, что знания — сила. Он тысячу раз прав.

Гляжу в окно на суету лондонской улицы и усмехаюсь. Сволочи они, конечно. Надменные, жадные, считающие нас дикарями. Но час их гордыни проходит. Смута выедает это богопротивное государство. А у нас — молодой, умный царь. Царь, который не боится нового и хочет вести Русь вперёд. Я видел его решимость! Он словно ветер после долгого застоя.

И ради него, ради Руси я здесь. Переоденусь в кого угодно, буду терпеть их мерзкую еду и улыбаться этим еретикам. Должен это сделать. Должен найти тех, кто сделает нашу армию — непобедимой, а наш флот — грозой морей. Чтобы наши дети жили не хуже, а лучше этих зазнаек!

* * *

По раскисшей от дождей московской дороге, утопая колёсами в чёрной грязи, к усадьбе князя Никиты Ивановича Одоевского тянулась вместе с охраной богатая карета. Сам дом, рубленный «в лапу» из отборной лиственницы, стоял тёмный и мощный, под стать своему хозяину. Дорогие стёкла окон тускло отсвечивали отблесками внутреннего огня и, казалось, взирали на окружающий мир с холодным равнодушием. Над крутым крыльцом с резными гирьками виднелась красивая двускатная кровля.

Но более всего поражала не сама хоромина, а её охрана. У ворот, окованных железными полосами, стояли не просто дворовые мужики, а четверо хорошо вооружённых бойцов в добротных кольчугах поверх кафтанов. На их шапках и плечах блестела осенняя морось. Взгляды охраны, цепкие и подозрительные, не оставляли сомнений: подходы к усадьбе зорко стерегут. В проходе между амбаром и поварней виднелась ещё пара стражников, кутавшихся от сырого ветра. Казалось, весь двор был опутан незримой, но плотной сетью караулов.

Стук колёс и ржание лошадей подняли на ноги всю многочисленную челядь. Из поварни валил густой дым — значит, торопились с угощением. Конюхи, вытирая о полы мокрые руки, отпрягали взмыленных лошадей, а служанки мелькали у дверей в сени. Двор жил своей шумной, бурлящей жизнью, от которой веяло сытым теплом и суетой.

Гостей, важных и дорогих, боярин встретил в сенях, и, обменявшись негромкими приветствиями, проводил вглубь хором, в трапезную палату. И вот здесь, за тяжёлой дубовой дверью, прибывших ожидала странность. Палата была обставлена с показной роскошью: лавки вдоль стен, покрытые персидскими коврами, массивный стол, ломившийся от яств — тут были и заливные павлины, и окорока, и пироги с визигой. Всё говорило о богатстве и гостеприимстве хозяина, но в то же время что-то казалось необычным.

В этой палате, где собрались гости, не было ни единого слуги. Ни виночерпия, чтобы поднести кубок, ни отрока, чтобы подлить в чашу, ни даже стряпчего у двери. Они остались за порогом, в шумящих сенях. Будто незримая стена отсекала гостевые покои от всей прочей усадьбы. Лишь сам князь Никита Иванович, человек с умными, чуть усталыми глазами, наливал гостям питьё, и тишину в комнате, нарушал приглушённый говор да звяканье посуды. Кроме него, за тяжёлым дубовым столом сидели двое: князь Семён Лукьянович Стрешнев и боярин Фёдор Кузьмич Репнин.

— Нет, вы только вдумайтесь, — тихо, но с надрывом начал Одоевский, обращаясь к гостям. — До чего он докатился? До чего Русь-матушку довёл? Древние устои, на коих земля наша держалась, попрал вконец. Вековые права, данные нам, родовитым людям, отцами и дедами, — всё к чёрту!

Стрешнев, мужчина помоложе и потяжелее, мрачно кивнул. Он нервно теребил свою окладистую бороду, то запуская в неё пальцы, то снова выпуская.

— И не говори, Никита Иванович, — его голос звучал раздражённо. — Возомнил себя пастырем…Пастырем! А мы, выходит, стадо безмолвное? Натравил чернь на лучших людей государства. Шереметевых, Морозовых, наших родичей…

— Пастырь, — с горькой усмешкой вставляет Фёдор Кузьмич, самый старший и самый желчный из троицы. — Возомнил себя пастухом, а нас, бояр, — овцами несмышлёными. Слыхали мы его речи после «чудесного» исцеления. «Я голос Святого Неба!» — кричал. А, по-моему, не голос, а бесовское наваждение.

Стрешнев вздыхает, поправляя камзол.

— Тише, Фёдор Кузьмич, стены имеют уши. Особенно теперь, когда этот Хитрово везде своих пауков распустил. Шепнёшь слово — и ты уже в Приказе Внутренней Безопасности соловьём под пытками поёшь. Но вы правы…Отеческое право наше, вековое, одной рукой смахнул. Как будто и не было никогда крепостного состояния. Мужик теперь вольный как птица. Раньше он у тебя на земле родился, пахал, умер. Всё было твоё, под твоей рукой и защитой. А ныне? Всяк холоп себе хозяином сделался. Полное разрушение основ государства нашего!

— Порядка нет! — ударяет кулаком по столу Одоевский так, что дребезжат чарки. — Местничество порушил! Родовитых мужей, чьи предки ещё святом Владимире Русь крестили, от власти отстранил! Поставил каких-то выскочек, что в спальне с ним росли! Думой боярской попрал! Собираемся, обсуждаем, а решения все его, царские, заранее готовы. Пустая говорильня, а не Дума!

— А войско? — ворчит Семён Лукьянович. Святое дело — дворянская конница. Поколениями так служили. А он? Набирает за деньги в солдаты всяких холопов да мужиков безродных. А родовитых, значит, от прежней службы отставил и теперь землю и людей за службу не даёт. Хорошо хоть поместья не отобрал. С него бы стало. Унизил! Сильно унизил!

— Ладно войско, а эти мануфактуры его? — передёрнул плечами Фёдор Кузьмич, с отвращением морщась, словно почувствовав дым с тех самых производств. — Чудища каменные, дымящие, гремящие. Говорят, «технологии» там какие-то. Слово-то какое иноземное, бесовское. И ведь имеет наглость ещё и продавать эти «технологии». Нашим же купцам, боярам — за огромные деньги! Грех, да и только. Знание — от Бога, а он его в продажу пустил. А всё почему? Бесовское оно, а не божье!

— И находятся же охотники! — воскликнул Семён Лукьянович, и его спокойное до этого лицо исказила гримаса презрения. — Алчные души! Платят золотом, поддерживают бесовское. Не понимают, что роют яму не только душе своей, но и укрепляют казну злодея, его мощь.

— Государь даже на пахоту покусился! — добавил Одоевский, и его щёки покрылись нездоровым румянцем. — Слыхали о его якобы образцовых хозяйствах? Возят туда всякий сброд со всей страны и показывают как «правильно» на земле работать. Выходит, мы, веками на ней жившие и народ кормившие, сами ничего не смыслим? Может, и срать он нас по-новому научит?

Несмотря на всю остроту темы, гости, услышав такие слова хозяина дома, громко рассмеялись. Напряжение немного спало…

А Никита Иванович тем временем распрямился, и в его глазах вспыхнул нездоровый огонёк.

— Говорю вам, нельзя сидеть сложа руки! — молвил он тихо, но властно. — Алексей думает, что победил, но это не так. Государь ведь даже не понял, какую глупость сотворил с дворянами. Жестоко обидел. Крестьян отнял, от службы отставил. Теперь по всей Руси сотни, тысячи хороших родовитых воинов сидят по своим поместьям и чёрной злобой на него исходят. Их предки проливали кровь за страну, а он…он принизил их!

Стрешнев и Репнин смотрят на него с непониманием.

— Ну и что? — наконец, пожимает плечами Стрешнев. — Злятся они, а что дальше? Сидят и боятся, — ничего не меняется.

— Это пока не меняется, — перебивает Одоевский. — Но если их собрать? Если дать им понять, что есть силы, готовые постоять за нашу попранную честь? А ведь и это ещё не всё. Ходят слухи, братья, страшные слухи. От верных людей знаю. Алексей не остановится на крепостных и местничестве. Он хочет всех уравнять! И бояр, и дворян, и купцов, и крестьян! Всех! Чтобы не было ни знати, ни простолюдинов, а была одна серая масса, которою он, Пастырь, будет управлять как стадом!

— Такого допустить нельзя! — вскакивает Репнин, и его лицо багровеет. — Это же конец всему! Это ад на земле!

— Именно! — кивает Никита Иванович. — И последняя капля — белые слободы! Вконец нас разорил! Веками благочестивые люди и монастыри освобождались от тягла за верную службу и молитвы. А царь и это полностью отменил! Налогом обложил! Это не пастырь, братья мои… — Он понижает голос до шёпота. — Это Антихрист. Самый что ни на есть Антихрист!

Семён Лукьянович крестится, бормоча молитву.

— Тише, ради бога.

— А знаете, что мне патриарх Иосиф через доверенного человека передал, — продолжает Одоевский. — Он нам тайно сочувствует. Алексей ведь в церковные дела власть свою протягивает. Творит безумие, кощунствует. Мало того что Пастырем себя самолично объявил, так ещё и книги святые требует привести якобы в порядок. Патриарх уверен, что совершись такое — и конец благочестию на Руси. Не верит он молитвам и праведности государя, — говорит, для отвода глаз и греха большого всё делается. И мрут почему-то вокруг него противники его…

— И брат, отец, мать его…— почти неслышно говорит Стрешнев. — Больно уж рано они отошли в мир иной. Здоровы были…Не иначе как он. С малолетства начал…

— Отравил, — без тени сомнения заключает Репнин. — Цареубийца и отцеубийца. Место ему на колу, а не троне.

— Но он силён, — снова возвращается к теме Семён Лукьянович. — Деньги, армия…

— А вот с деньгами-то у него скоро будут трудности! — с внезапной надеждой в голосе восклицает Никита Иванович. — После его указа об отмене крепостного права все крестьяне разбежались кто куда! Дьяки его по деревням бегают, пытаются их переписать, налоги собрать, а ничего не выходит! Мужик теперь вольный, и попробуй его заставь заплатить! Казна пустеет на глазах. Скоро и этой его армии, и стрельцам жалованье платить будет нечем! Всё рухнет!

Лица собеседников озаряются слабой надеждой.

— Так значит, ждать? — шепчет Стрешнев.

— Ждать и искать союзников, — поправляет его Одоевский. — Собирать верных людей. Дворян обиженных, служивых. Искать сторонников в церкви. Его безумие самого его и погубит. Нам нужно лишь быть готовыми, объединить всех недовольных. Сейчас наше оружие — не меч, а слово. Слово, которое откроет глаза тем, кто ещё слеп.

— Но как? — спрашивает Семён Лукьянович. — Хитрово везде уши насторожил.

— Осторожно, — отвечает Никита Иванович. — Через родственные связи, через доверенных лиц. Фёдор Кузьмич, у тебя много родни среди южных дворян. Шепни им, что есть силы в Москве, помнящие о старых порядках и желающих их возврата. Семён Лукьянович, ты человек острожный, присмотрись в приказах, на недовольных дьяков и подьячих. Надо собирать людей, готовиться к неизбежному…