Русь испокон веков держалась на реках. Широкие, как море, Волга и Кама, стремительная Ока, извилистая Москва-река, суровые северные Двина и Печора — все они были не просто большой водой с рыбой. Это были дороги, широкие и гладкие, проложенные самой природой. Летом и осенью по ним скользили струги и дощаники, плоты и парусные лодки. Зимой скованные льдом, они превращались в санные маршруты. Весной реки оживали, вздувались от талых вод, сокрушая всё на своём пути и напоминая о дикой, необузданной силе. Они были красотой и гордостью земли русской, её богатством и постоянным источником еды. В то же время реки выступали и большой опасностью. Помимо весенних разливов, сносивших деревни, коварных омутов, тянущих в себя неумелых пловцов, реки таили и другую беду — лихих людей.

Банды ушкуйников (пиратов) и простых разбойников с давних пор облюбовали речные крутояры и лесные протоки. Они подстерегали купеческие караваны, грабили прибрежные селенья, убивали и уводили в полон. Для них река была не дорогой жизни, а источником лёгкой наживы. Но в нынешний год на Волге, главной артерии страны, стало тесно и опасно для разбойного люда…

Старший стрелецкий десятник Иван Борода, прищурившись, смотрит с высокого берега на широкую гладь реки. Рядом с ним, затаившись в кустах орешника, сидят пятеро стрельцов из его отряда.

— Тихо вы, черти, — шипит Борода не оборачиваясь. — Словно в кабаке сидите, а не в засаде.

Они находятся здесь, отрабатывая свою смену, уже второй день, неподалёку от новой недавно отстроенной пристани, что ниже по течению от Каширы. Отсюда с высоты, виден речной плёс, сама пристань и подъездная дорога. Место здесь явно лакомое для ушкуйников — укромная заводь, новый причал, куда могут причалить для «отдыха» любые суда. Казалось бы, их дежурство должно закончиться и в этот раз спокойно, но ситуация меняется. В полдень к пристани причаливает большой, видавший виды дощаник. Люди с него сходят на берег, но ведут себя странно: не идут в посёлок за припасами, не чинят снасти, а разбредаются по окрестностям, будто высматривая что-то. К вечеру подходят ещё два струга. Заметив у прибывших много оружия, десятник окончательно понимает, что дело нечисто.

— Глянь-ка, — говорит самый глазастый из стрельцов по имени Фрол, вдруг тыча рукой в сторону пристани.

Внизу у причала, начинается движение. Тёмные силуэты людей грузятся на самое большое судно. Слышится приглушённый скрип уключин, короткие, отрывистые команды.

— Готовятся, сволочи, — хрипит Борода. — Чую, ждут караван. Фрол, беги к нашим, скажи — пусть выходят. Пора.

Они действуют по отработанному плану. Пока пятеро стрельцов остаются в засаде на берегу, ещё два десятка во главе с сыном боярским Гришкой Сухоруковым уже сидят на быстрых стругах, укрытых в той же заводи, но чуть дальше. Их задача — перехватить разбойников на воде.

Борода заряжает пищаль, выжидает ещё минут двадцать, а затем командует:

— Бей!

Грянул залп. Пять пищалей плюнули огнём и свинцом в сторону дощаника. Один человек падает за борт, а двое других отшатываются, хватаясь за раны.

Но и бандиты не лыком шиты. Их атаман, здоровенный детина в синем кафтане, что-то громко орёт, и его люди рассыпаются по палубе. Не проходит и минуты, как в сторону вспышек выстрелов летят стрелы. Одна из них противным свистом вонзается в землю почти вплотную к ноге Бороды.

— Не зевай! Заряжай — кричит десятник, отползая чуть ниже.

Увлёкшись перестрелкой, ушкуйники не сразу замечают два стрелецких струга, внезапно показавшихся из-за мыса. На носу одного из них стоит Гришка Сухоруков, держа в руке короткий бердыш. За ним плотной стеной стоят его стрельцы, упираясь в борта тяжёлыми пищалями с сошками.

— Огонь! — ревёт Гришка, и его голос гремит над водой.

Грохот от залпа закладывает уши. Дым окутывает палубу. На дощанике кричат и отчаливают от пристани. Струги идут наперехват. Несколько минут и одно из стрелецких суден уже бьётся о борт дощаника с глухим скрежетом. Дерево трещит.

— Шабай! — кричат служивые и бросаются на палубу врага.

Завязывается рукопашная. Темнота, крики, звон стали, вопли раненых. Гришка, как самый умелый боец, действует быстро и жёстко. Мгновение, — и одному из ушкуйников он отрубает руку. Тот визжит от страшной боли, а затем его просто отшвыривают словно куклу. Атаман налетает на боярского сына с тяжёлой алебардой, но служивый проворнее. Он резко уворачивается, и бандит проваливается вперёд. Бердыш Гришки со страшной силой обрушивается ему на плечо. Хруст кости слышен даже через толстый кафтан. Ещё пара минут и оставшиеся в живых разбойники бросают оружие.

— Пощады! — вопит молодой ушкуйник в разорванной рубахе.

Бой стихает так же внезапно, как и начался. Над рекой стелется едкий дым, пахнет порохом, кровью и речной водой. Слышны стоны раненых.

На рассвете пленных разбойников, человек десять, связанных по рукам и ногам, выстроили на берегу у самой кромки воды. Пойманным зачитывается решение: «…за разбой, грабёж и убийство казнить смертию через повешение, дабы иным не повадно было».

Стрельцы приступили к делу без лишних слов. Закинули верёвки на толстые ветви трёх старых вязов, нависших прямо над водой. Подвели ближайшего. Это был тот самый молодой бандит, что первым запросил пощады. Он плакал и пытался вырваться.

— Меня заставили… — кричал парень, но на его шею молча набросили петлю.

Иван Борода стоял чуть поодаль с мрачным лицом. Он не любил эту часть работы. Рубить в бою — одно, а вот это…Но приказ есть приказ. И Борода понимал его смысл. Увиденное должно отпечататься в памяти у всех. У оставшихся в живых бандитов, которые, быть может, прячутся в лесах. У местных, чтобы знали — власть на реке теперь сильная и карает сурово. У купцов, чтобы верили и везли свои товары.

Один за другим разбойники вздёргивались. Их тела медленно поворачивались на ветру, отбрасывая длинные, уродливые тени на воды реки.

В полдень солнце стояло уже высоко. Река под его лучами искрилась и переливалась, будто усыпанная алмазами. Вода, ещё не утратившая прозрачности прошедших дождей, тяжело и мощно катила свои волны на юг.

По этой величественной глади, медленно, подчиняясь течению и редким взмахам весел, двигался большой, гружёный дощаник. На его высокой корме под навесом стояли два человека в добротных, хотя и походных кафтанах — купцы Игнат и Савелий из Ярославля. Их судно, сопровождаемое четырьмя вооружёнными наёмниками и десятком работников, везло на продажу в Астрахань обычный товар: качественное льняное полотно, смолу, дёготь, партию выкованных в Устюжне железных изделий.

Путешествие было долгим, но на удивление спокойным. Игнат, мужчина лет пятидесяти с окладистой седой бородой, пристально вглядывался в приближающийся поворот реки. Здесь у высокого яра, по слухам, ещё недавно было одно из самых гиблых мест.

— Гляди-ка, Савелий, — первым нарушил молчание Игнат, хмурясь и указывая рукой вперёд. — Вон на тех деревьях…Туча воронов кружат.

Савелий, помоложе и поплотнее, поднёс ко лбу ладонь, прикрываясь от слепящего солнца.

— Медведь кого сожрал, али волки теленка задрали… — начал он, но слова застряли у него в горле.

Дощаник медленно обогнул мыс. И стало видно всё.

На крепких вязах висел десяток тел. Они качались от лёгкого ветерка, неестественно вытянутые, с посиневшими лицами. Над ними с карканьем кружила стая ворон, а некоторые уже смело садились на плечи несчастным. От всей этой картины веяло леденящим душу давящим спокойствием и неотвратимостью.

— Матерь Божия… — крестясь, прошептал Савелий. Он отвернулся к борту, сглатывая подступившую тошноту.

Их судно, подхваченное течением, шло совсем рядом с повешенными. Теперь было видно каждую деталь: грубые холщовые мешки на головах казнённых, просмолённые верёвки, врезавшиеся в шеи, разномастную, но добрую одежду покойников. На каждом трупе висела дощечка с надписью: «Смерть ушкуйникам». От этого становилось ещё жутче.

Работники на судне притихли, перестав даже грести. Все смотрели на повешенных с суеверным ужасом и любопытством. Один из парней, румяный и крепкий, перекрестился и плюнул через левое плечо, чтобы не сглазить.

— Проходим, не зевай! — сурово крикнул старший из охраны, но и сам не мог оторвать глаза от зрелища.

Только когда зловещие вязы остались за кормой, на судне вновь послышались голоса — тихие, но одновременно взволнованные.

— Видал, Игнат? — Савелий вытер платком лоб. — Да это команда Рваного Уха! Я того паренька крайнего узнал. Они с прошлого года за моим стругом гонялись. Еле тогда ушли. А их тут…на сук вздёрнули.

Игнат молча кивнул, его обычно благодушное лицо было серьёзным, а руки дрожали.

— Теперь понятно, отчего на этом плёсе тихо стало. Раньше здесь стрельбу да крики за версту было слышно. А нынче — словно и не бывало лихого люда.

— Да уж… — Савелий с облегчением вздохнул, отходя от борта. — Царские стрельцы, видно, работу знают. Не то что раньше. Помнишь, как воеводы отсиживались по острогам, а на реке ушкуйники хозяйничали.

— А как же, — хрипло усмехнулся Игнат. — У начальства другие заботы бывали. За проход по реке — плати. У каждого городка свой мытник стоит, свою мзду требует. Всем плати, а пройдёшь, смотри в оба глаза — не мелькнёт ли лихая шапка.

Он на мгновение замолчал задумавшись. — Нынче что? Плывёшь и знаешь: на плёсах стрелецкие струги дежурят. А ещё новые причалы строят, порты ремонтируют. И не у каждого городка теперь плати, а одну пошлину в начале пути внеси и иди себе на здоровье. Словно дома ходишь и никто тебя не трогает.

Савелий оживился. — И то верно! Единая пошлина — это сильно. В прошлый раз в Нижнем единожды платил и мне бумагу с печатью дали. Едешь, показываешь её на заставах — и никто тебе не указ. Никаких тебе внезапных поборов и никаких «пропуск-то твой купец устарел». Всё понятно и удобно!

— А я слышал, что разбойников стрельцы не просто так ловят. Им за каждого пойманного лихого человека из казны доплата идёт. Потому они нонча на реке, как голодные волки на зайца. Если учуяли, — не отстанут.

— Верно, — поддержал его Савелий. — Интерес он всегда двигатель дела. У стрельцов теперь интерес с нашим купеческим совпал. Им — награда и честь, нам — безопасный путь. Всё в барыше.

Дощаник тем временем поравнялся с той самой новой пристанью. Было видно, что её только недавно достроили: пахло свежим деревом, а на берегу дымилась походная кузница, где чинили какую-то тележную ось. У сходней стояли караульные служивые. Стрелецкий десятник, заметив купеческое судно, лишь кивнул и махнул рукой: мол, проходите.

— Вот видишь, — сказал Игнат, указывая на стрельцов. — Никто не бежит с криком «стой, плати!» Государь хоть и молод, а дело знает. Чует, что казна от торговли полнится и растёт.

— Так оно и есть, — согласился Савелий. — При прежних царях нам купцам приходилось меж бояр да воевод лавировать, как меж льдин в половодье. То один прищемиться, то другой обухом по башке треснет. А теперь правила ясны. Плати положенное, не нарушай указов, не вези контрабанды — и торгуй на здоровье. Никто тебя обидеть не посмеет. Вон, — он снова указал на берег, где за пристанью виднелись аккуратные амбары, — склады новые строят. Значит, и товару больше пойдёт, и хранить его можно с выгодой.

— Выходит, Игнат, теперь наше время пришло? Время купцов?

— Получается, что так, Савелий. Торговля… — Он широко взмахнул рукой, очерчивая горизонт с бескрайней рекой и лесами. — Торговля, брат, безгранична. В Астрахани продадим — в Персию выглянем. Из Персии — к индийцам проторяй дорожку. Царь-то это понял. Казне от нашей прибыли — доля, а ему — мощь государства. Вот и выходит, что нам с ним по пути. Наступает наше время, купеческое. Время, когда расчёт и договор важнее родовитости и грубой силы.

Они стояли молча, глядя на убегающую вперёд речную гладь. Никаких лихих шаек, никаких криков с берега. Только плеск воды о борт, шум чаек да мерный скрип уключин. И это молчание было красноречивее любых слов. Оно сулило долгие, спокойные и прибыльные плавания. Оно знаменовало собой новую эпоху…

В Академии наук, глазами Мишки

Отдел военных наук в Академии был местом особенным. На столах, полках, шкафах стояли и лежали не только книги, но и куча мушкетов, пищалей, доспехов, чертежи крепостей. Возглавлял всё это хозяйство человек с умными, быстрыми глазами и руками, вечно испачканными в саже или масле, — Андрей Фёдорович Головин. Он когда-то служил в пушкарском ведомстве, но его пытливый ум искал не просто исполнения приказов, а лучших решений.

Сегодня он собрал нас, кто был свободен от своих основных задач, у большого дубового стола. На столе лежала странная вещица: небольшая трубка из грубой бумаги, перевязанная ниткой с одного конца и чем-то наполненная.

— Братья учёные, — начал Андрей Фёдорович, вертя в руках эту трубку.

— Новую задачу нам государь лично указал. Задачу кровной важности. Видите сию диковинку?

Мы переглянулись. Выглядела вещица неказисто.

— Это бумажный патрон. Штука для Европы почти невиданная. Где-то в единичных полках пробуют, но толком не используют. Считают, может, баловством. А наш государь Алексей Михайлович в нём будущее видит. И я с ним согласен.

Он разорвал бумажную оболочку. На стол высыпалась порция пороха, а следом выкатилась круглая пуля.

— В чём соль? — Андрей Фёдорович обвёл нас взглядом. — Скорость, братцы! Представьте бойца на поле боя: откусит кончик патрона, подсыпает порох на полку замка, остальное — в ствол, затолкает пулю с бумагой шомполом — и стреляй. Всё! Никаких отмеренных зарядцев, никаких отдельных пульниц. В три, а то и в четыре раза быстрее. Солдатская линия даст не один залп, а три, в то время пока неприятель будет к первому готовиться. Сила огня возрастёт неслыханно!

Мы слушаем затаив дыхание. Идея и впрямь казалась гениальной в своей простоте.

— Но вот беда, — Головин смял пустой бумажный цилиндрик. — Образец этот — голландский. Для показа. В бою даже иноземцы признают, никуда не годится. Бумага слабая, отсыревает быстро, порох сыпется. Нам же надобно создать свой, русский патрон! Крепкий, надёжный, чтобы и в дождь, и в походной тряске не подвёл. Чтобы порох в нём был всегда сухой, а бумага рвалась ровно и легко. Задача ясна?

Мы с жаром взялись за работу.

Первую партию делали с восторгом первооткрывателей. Взяли самую обычную писчую бумагу, что была в Академии, скрутили из неё аккуратные трубочки. Насыпали отмеренный порох, вложили пулю, перевязали суровой ниткой. Гордо демонстрируем Головину.

— Испытаем, — сказал он без особого энтузиазма.

Выходим на учебный двор. Глава отдела пытается откусить кончик нашего патрона. Не получается. В итоге кончик рвёт руками. Порох на полку подсыпается. Мушкет заряжается. Выстрел.

— Слишком крепкая бумага, — говорит Головин. Солдат не волк, чтобы с такой силой рвать зубами. Он должен откусывать легко и быстро.

Через пару дней мы скручиваем патроны из тонкой бумаги. На этот раз Андрей Федорович откусывает кончик без проблем. Но когда он заталкивает патрон в ствол, тонкая бумага рвётся у него прямо в пальцах. Порох высыпается, а пуля падает в грязь. Зарядить не удалось

— Хлипковато, — вздохнул Головин. — В суете боя солдат будет ронять их, сжимать в подсумке. Нужна золотая середина. И думайте над пропиткой. Бумага не должна тянуть влагу.

Третья попытка стала для нас унизительной. Мы нашли бумагу попрочнее и гибче. Решили проблему с пропиткой — окунули готовые патроны в слабый раствор селитры и воска. Просушили. Патроны стали жёстче и на вид — надёжнее. Испытание на откусывание прошло успешно. Зарядили. Прогремел выстрел. Но когда стали чистить ствол, оказалось, что бумажная оболочка сгорела не полностью. Обугленные остатки намертво забили нагар в канале ствола. Чистить его пришлось долго и яростно, скребком и шомполом. В бою такая бы «чистка» обернулась бы верной смертью.

— Не та пропитка, — хмуро заключил Головин. — Или не те пропорции. Ещё и нагар. Патрон должен сгорать без остатка.

Следующие две недели окончились также безрезультатно. Мы перепробовали десятки сортов бумаги. Смешивали множество пропиток: воск, селитру, камедь, даже пробовали мыльный раствор. Всё было не то.

Перелом наступил, когда за дело взялся тихий и скромный Оська, который обычно молча наблюдал и выполнял то, что ему велят. Он принёс в лабораторию не бумагу, а… тряпьё.

— Мы же бумагу делаем, — удивился я.

— Бумагу из разного можно готовить, — ответил Оська. — Значит, и свой состав можем сварить.

Идея была безумной. Но других мыслей уже не было. Мы собираем старые льняные и пеньковые холсты, рвём их в клочья, варим в чане с щёлоком, полученным из той же золы. Выходит жидкая кашица. Сушим. Получились грубые, сероватые листы бумаги. Неказистые, но очень прочные на разрыв.

— Теперь пропитка. — говорит Оська. — Предлагаю пробовать не снаружи, а изнутри, ещё на стадии варки.

Добавляем в чан немного селитры и мёду для клейкости. Высушиваем новые листы. Получаются упругими, шероховатыми.

С замиранием сердца скручиваем из этой бумаги партию патронов. Они выглядят бледно и невзрачно, но на ощупь чувствуются крепкими и в то же время податливыми.

Выходим во двор. Андрей Фёдорович берёт патрон. Легко, почти без усилий откусывает кончик. Выплёвывает его. Подсыпает порох на полку. Вкладывает в ствол. Шомпол двинулся плавно, без задержек. Прицеливается. Выстрел грянул чётко и громко.

Застываем в ожидании. Головин принялся чистить ствол. Шомпол с протиркой прошёл легко, почти без усилий. Он вытаскивает его и показывает нам. Обугленных комков бумаги не было. Патрон сгорел почти полностью.

Минуту стояла тишина. А затем двор огласили неистовые крики радости. Смеясь, мы подбрасывали в воздух Оську, нашего скромного гения. Даже суровый Андрей Фёдорович улыбнулся своей редкой, но искренней улыбкой и похлопал изобретателя по плечу.

— Молодцы, братцы! Вышло! Надо будет записать «технологию», чтобы мануфактуры наладили массовое производство.

Начинаем расслабляться, но Головин вдруг вновь становится серьёзным.

— Патрон — это полдела, — говорит он.

Мы затихаем, предчувствуя не менее сложную задачу.

— Алексей Михайлович изволил сказать: «Пикинеры в новой армии не нужны. Дорого и неудобно». — Глава военного отдела сделал паузу, глядя на нас. — А коли нет пикинеров, то кто врага в бою остановит? Сейчас мушкетёры вместе с пикинерами сражаются, а это требует слишком длительной выучки, что государю не по душе. Значит, надобно, каждому мушкетеру дать такое оружие, чтобы он мог и стрелять, и колоть.

Головин подходит к стойке, где висят различные образцы оружия, и берёт длинную, тяжёлую пику.

— Вот она, пика. Устарела. — Он откладывает её в сторону. Затем хватает мушкет. — А вот и наш товарищ. Так вот. Задача: сделать так, чтобы к этому мушкету можно было примкнуть клинок. Короткий, прочный, чтобы солдат мог с ним как с коротким копьём ходить в атаку. Чтобы после залпа он не отступал за шеренгу пикинеров, а сам шёл вперёд, примкнув этот штык…