Слушаю сказочницу и мысленно отмечаю: вот она, настоящая актриса. Никаких декораций, никакого пафоса — один только голос, умение держать паузу, да игра глаз. Восхитительно! Эта Маремьяна на своём месте куда убедительнее, чем иной боярин в Думе. Она верит в то, что говорит и заставляет верить других.

Первой меня замечает младшая Татьяна. Её взгляд отрывается от прялки, скользит по моей фигуре в дверном проёме и на милом, круглом лице появляется удивление, а затем быстрая, искренняя улыбка. Она откладывает веретено и поднимается мне навстречу, тихо шурша своим шелковым платьем.

Сидящие рядом девушки следом за ней тоже замечают меня. В горнице мгновенно возникает движение: все встают, кланяются, прячут руки с работой. Даже сказочница умолкает и припадает к полу, словно старая курица. Идиллическая картина была полностью разрушена моим появлением.

— Братец! — первая нарушает тишину Татьяна, подходя ко мне. — А мы уж думали, сегодня не вернёшься из Покровского. Говорили, ты на мануфактурах пропадаешь.

Голос десятилетней Танюши мягок и непринуждён. Из всех сестёр она ко мне относится проще всего и совсем не боится. Она не присутствовала на казни дяди Никиты и, возможно, до конца не прочувствовала последние изменения.

— Дела удалось закончить быстрее, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал как можно теплее. — Строительство идёт, станки в пути. Скоро будем сукна делать для армии. Пока, конечно, оно грубое, жёсткое, толстое, но зато оно своё.

Из круга девиц доносится чей-то вздох. Старшая Ирина покачала головой. — Вечно ты с мануфактурами, Алёшенька, — говорит она с укором. — Других забот у тебя, что ли, нет?

Чувствую в её голосе обиду. И дело явно не в мануфактурах. До сих пор, наверное, злится, что я отослал прочь её жениха, того самого датского принца Вальдемара? Мечтала о заморском принце и другой жизни. Теперь сидит здесь в тереме, вышивкой занимается. И винит меня в этом. А что мог поделать? Выдай на тот момент за иностранца, и тут же поднимется вой насчёт веры. А что с Русью бы стало? Она ведь слабая, — не выдержит такого династического брака. По кускам её сразу растащат. А, может, за Морозова выйти хотела, чтобы царицей стать? Нет уж, спасибо. Лучше пусть дальше обижается.

Третья, средняя сестра, Анна гасит назревающий спор.

— Проходи к нам, братец, — говорит она ласково. — Отдохни с дороги. Вели подать сюда ужин. Соскучились мы по тебе.

Киваю и делаю знак одной из прислужниц у двери. Та мгновенно исчезает, чтобы распорядиться о трапезе. Прохожу в круг и сажусь на предоставленное почётное место. Девицы следом за мной робко рассаживаются. Маремьяна всё так же молчит, не смея молвить без разрешения.

— Продолжай, — киваю я ей. — Интересно же, какие загадки царь Василисе загадал.

Старуха с облегчением откашливается и снова заводит свою сказку. Но прежней лёгкости уже нет. Голос стал более подобострастным, тон поменялся. Искра ушла. Видно, что не умеет быстро приспосабливаться к обстановке, хотя постоянно выступает среди знати. Да, артисты будущего всё-таки сильнее.

Пока сказочница рассказывает, оглядываю горницу. Комната богатая и уютная. Стены обиты тёплым, вишнёвого цвета сукном. По лавкам разбросаны узорчатые подушки, прошитые золотыми нитями. В углу — большая киотка (застеклённый ящик или шкаф религиозного назначения) с древними, почерневшими от времени иконами в тяжёлых серебряных окладах. Печь — настоящая жар-птица, вся из расписных образцов с синими цветами, птицами и диковинными зверями. Горница пахнет древесным дымом, воском, сушёными яблоками и травами, что разложены по полочкам.

Сами сестры одеты по-домашнему, но богато. На Татьяне — сарафан из голубого шёлка с вышитым на нём журавлями. Шестнадцатилетняя Ирина предпочла тёмно-зелёный бархат, оттенявший её русые волосы. Анна — в вишнёвой понёве и белой рубахе с шитьём по вороту и обшлагам. Она, конечно, удивила. Обычно понёву одевают замужние, но средняя сестрёнка всегда имела на всё своё особое мнение.

Сказка подходит к концу. Василиса, разумеется, отгадывает все загадки и предстаёт во всей мудрости и красоте. Девицы вздыхают с облегчением и одобрением. Сказочница замолкает и снова кланяется мне в ноги.

Наконец, вносят ужин, а я остаюсь с близкими наедине. Но сначала поесть. Сегодня ужин у нас постный: грибные похлёбки, пироги с рыбой, солёные грузди, овсяной кисель с мёдом. Первое время едим с сёстрами молча. Но Татьяна вдруг не выдерживает.

— Скучно нам, братец, — говорит она, ковыряя ложкой в миске. — Совсем скучно. В городе, слышно, новые палаты каменные строят, немцы какие-то по улицам ходят в смешных штанах, а мы здесь сидим словно в клетке.

— Да вас же никто не держит, — удивляюсь. — Выезжайте на богомолье или подмосковные вотчины…

— Это совсем не то! — возмущается Ирина, и в её глазах вспыхивает давно копившееся раздражение. — Это не развлечение вовсе. Мы хотим посмотреть на травлю!

— Какую ещё травлю? — спрашиваю, чуть не поперхнувшись киселем.

— Самую обычную! — подключается Анна, и её обыкновенно спокойное лицо оживляется. — Батюшка всегда устраивал. Медведи с добрыми молодцами боролись…Так весело было! А ты ничего такого не делаешь. Всё работа да молитвы.

Меня передёргивает. Кровь, кишки, крики умирающего человека и рёв зверя — вот их «весело».

— Какая же это забава, — говорю, стараясь сдержаться. — Смотреть как медведь молодца калечит?

— Да не всегда же калечит! — не унимается Татьяна. — А даже если кто и помрёт, то хоть народ порадует.

— Ты всегда был странный, Алёшенька, — вздыхает Ирина. — Не любил ни охоты, ни кулачных боёв, ни травли. Всё больше по церквям да с книгами. Но мы-то здесь при чём? Почему из-за твоих странностей должны скучать?

Мысленно посылаю себя в далёкое эротическое путешествие. Зачем я вообще сюда пришёл? Сидел бы в кабинете, да карты изучал. Нет, надо было пойти, «почувствовать настроение». Почувствовал.

— Ладно, — сдаюсь, понимая, что спор бесполезен. — Велю организовать.

Три лица рядом со мной тут же проясняются. Даже Ирина удостаивает меня лёгкой, едва заметной улыбкой. Проклятье! Теперь и правда придётся устраивать это кровавое месиво. Может, хоть зверей одних травить, без людей? Или ввести какие-то правила…Бред. Отступать некуда. Обещал.

Разговор плавно перетекает на другие темы. Девушки оживляются, начав делиться услышанными от подружек сплетнями.

— А у воеводы Жданова, слышь, дочка сбежала, — тараторит Татьяна. — Со стрельцом! Представляешь? Её нашли вёрст за пятьдесят от Москвы, в телеге с сеном. Теперь её, бедную, в монастырь навечно упрячут.

— Это ещё что! — подхватывает Анна. — А у Крюковых-то, что творится! — Жена его, говорят, приворотный корень подмешивала в питье, чтобы муж по сторонам не смотрел. А он его почуял, избил жестоко и теперь судится, чтобы её силой в монастырь упечь. Скандал на весь город!

— А ко мне сваха приходила от Злобиных, — важно сообщает Ирина, снова чувствуя свою значимость, как старшей. — Просят руки одной из наших девиц для младшего сына. Но я слышала, что он, — сестра понижает голос до шёпота, не то чтобы очень здоров. Слух идёт, — падучей страдает. Так что я отказала. Негоже нашу девку за такого отдавать.

Слушаю этот поток придворной жизни, смеси из настоящих трагедий и мыльной оперы и понимаю какой же это маленький, замкнутый мир. Все всех знают, все обо всём судачат. И каждая такая история — настоящая драма для её участников. А для остальных — всего лишь повод для пересудов за рукоделием.

Постепенно беседа стихает. Ужин идет к концу. Чувствую, что пора уходить, оставляя их собственному миру.

Тут Татьяна внезапно поворачивается ко мне.

— Алёшенька, а правда, что ты велел искать себе по всей Руси невесту? — спрашивает она прямо, по-детски.

— Правда, — подтверждаю. — Обычай такой. И бояре настаивают. Надо царству наследника давать. Так что смотрите, — добавляю с лёгкой ухмылкой, — скоро у вас будет новая сестра.

— Только бы не спесивая, — тихо вздыхает Анна.

Встаю из-за стола.

— Мне пора. Дела ждут. Отдыхайте.

Прощаюсь со всеми. Сёстры провожают меня до порога светлицы. Возвращаюсь в свои покои, а в голове всё ещё стоит шум от сплетен и глупой просьбы устроить травлю. Чувствую, что несмотря на всё родство, сёстры меня не понимают и побаиваются. Да и ладно. Лишь бы не мешали. А травлю всё-таки придётся устраивать. Чёрт побери это дурацкое Средневековье!

* * *

Осень в степь пришла рано. Трава пожухла и окрасилась бурым цветом. Холодный ветер гнал по бескрайнему простору низкие, рваные тучи и выл в ушах у всадников. Именно это время крымские татары выбирали для набегов. Реки обмелели и их легко переходить, земля подморожена первыми холодами. Но главное, — урожай у русских уже убран, а значит, есть что грабить.

Двое лазутчиков, Степан и Мирон, лежали в высокой, сухой траве на вершине одного из немногих холмов. Внизу по старой Ногайской дороге, тёк нескончаемый поток всадников. Пыль столбом стояла над дорогой, сливаясь с низким небом. Воздух гудел от топота тысяч копыт, скрипа телег, гортанных криков. Степан, бывалый воин со шрамом через всю щеку, молча, с каменным лицом считал знамёна.

— Тысяча…Три…чёрт, Мирон, больше восьми тысяч, — прошептал он, и в его голосе впервые за долгую службу прозвучала тревога.

Мирон, парень с широким испуганным лицом, лишь молча кивнул, не в силах оторвать глаз от этого живого, вооружённого потока. Ему казалось, что он будто чувствует запах чужаков — даже здесь, в отдалении.

— Голубей, — резко скомандовал Степан не отворачиваясь. — Быстрее! Обоих сразу выпускай. Пиши: «Большая сила. Более восьми тысяч. Идут старой Ногаской. К Усманскому участку».

Пальцы Мирона дрожали, но он быстро и чётко вывел знакомые буквы на двух крошечных листках бумаги. Они скатали их, вложили в трубочки и прикрепили к лапкам птиц, спокойно ожидавших поручения.

— Летите, родимые, — прошептал Мирон и подбросил их в воздух.

Два голубя стремительно взмыли вверх, сделали над холмом всего один круг, словно ориентируясь, и помчались на север, к тёмной полоске леса на горизонте, где проходила Засечная черта. Степан следил за ними взглядом, пока они не превратились в едва заметные точки, а затем и вовсе не исчезли из вида.

— Успеют? — тихо спросил Мирон.

— Должны успеть. Теперь и нам самим пора. — Сказал Степан, отползая от гребня холма к спрятанным в лощине коням.

Спустя несколько часов на Усманском участке недавно отремонтированной Засечной черты царило напряжённое ожидание. Полученная голубиная почта уже лежала в руках у воеводы Ивана Безобразова. Но что он мог сделать? Под его началом был всего один недавно сформированный солдатский полк — полторы тысячи человек да горстка пушкарей. Десяток рейтар в расчёт даже не брался, — те действовали больше для разведки. Поместного ополчения, этих дворян с холопами, которые всегда составляли костяк обороны, не было и в помине. Указ царя всё перевернул.

— Будем стоять? — спросил у воеводы его племянник, молодой сотник Григорий.

— А куда деваться? — мрачно бросил Безобразов. — Сзади деревни, села. Не уйти нам. Полк на позиции! Пушки на валу установить! Резерв у ворот собрать! Господи, помоги…

Солдаты нового строя, ещё пахнущие крестьянскими портами, но уже одетые в одинаковые кафтаны, с трудом, но послушно занимали свои места за невысоким земляным валом. В их глазах был страх, но не паника. Их уже несколько месяцев муштровали, учили держать строй, заряжать мушкеты под команду. Сейчас эта недолгая подготовка была их единственной опорой.

И вот они появились… Сначала была лёгкая пыль на горизонте. Затем поток превратился в чёрную, подвижную массу. Орда растекалась по степи, как разлившееся масло, обтекая холмы и пологие склоны. Её вой доносился ветром, — дикий, многоголосый, пугающий.

Бой начался с перестрелки. Лёгкие татарские всадники подскакивали почти к самому валу, осыпая защитников тучей стрел, и откатывались назад с ловкостью волков. Русские солдаты, сжимая свои тяжёлые мушкеты, палили залпами. Грохот ружейных залпов смешивался со свистом стрел и криками раненых. Дым застилал глаза.

— Не стрелять без команды! Держать позиции! — хрипели офицеры, бегая вдоль линии.

Но дисциплина, скреплённая лишь несколькими месяцами тренировок, начала давать трещины. Ряды смешивались. Кто-то, получив рану, падал с вала в вниз. Крики стали громче, в них уже слышалась не только боль, но и отчаяние.

Татары, почувствовав слабину, усилили натиск. Основная масса конников спешилась. Под прикрытием лучников они кинулись к самим укреплениям. Это был уже не наскок, а прямой штурм!

— За мной! — закричал Безобразов, понимая, что ещё немного и враг ворвётся внутрь укреплений. Две сотни бойцов бросились в контратаку. Завязалась яростная, кровавая рукопашная. Скрежет стали, хрипы, матерная брань, дикие крики татар. Русские дрались отчаянно, осознавая, что пощады никому не будет. Но их было слишком мало. Крымчаки лезли и лезли вперёд. Уже в нескольких местах им удалось прорваться внутрь. Битва стала распадаться на отдельные очаги отчаяния.

С высокого холма, буквально в версте от боя за всем этим наблюдал предводитель отряда, мурза Али-бей. Худощавый, с длинными седыми усами, он сидел на своём белом аргамаке неподвижно, словно изваяние. Лишь его глаза, узкие и чёрные, внимательно следили за схваткой. На лице мурзы появилась лёгкая, холодная улыбка. Всё шло как надо. Эти русские упрямы, но их мало. Сопротивление вот-вот рухнет. Ещё немного — и можно будет послать в атаку свежую конницу, чтобы добить остатки и начать безудержный прорыв в богатые русские земли. Он уже мысленно подсчитывал будущую добычу и количество возможных рабов.

Но его планам не суждено было сбыться. Внезапно с северной стороны, из лесной чащи, раздался громкий, пронзительный звук рожка, за ним другой, третий. На опушке показались знамёна. Свежее подкрепление из ближайшего гарнизона спешило к месту сражения. Оно шло ровным, быстрым строем, без криков и под барабанный бой. Их появление было настолько неожиданным и своевременным, что показалось чудом.

Усталые, измотанные защитники засеки увидели это и воспрянули духом. Новые силы с ходу вступили в бой, ударив во фланг крымчакам, увлечённым штурмом. Натиск врага захлебнулся. Али-бей, увидев новые русские знамёна, выругался и резким жестом отдал приказ трубить отступление.

Татары, начавшие было грабить обоз и добивать раненых, стали быстро откатываться. Скоро их отход превратился в беспорядочное бегство. Всё было кончено. Степь перед засекой была усеяна телами людей и лошадей. Дым орудийных выстрелов медленно рассеивался в холодном осеннем воздухе.

Русские войска одержали победу. Но далась она им огромной ценой. Потери были страшными. Полк Безобразова был практически уничтожен. Свежие отряды подкрепления тоже понесли серьёзный урон.

Али-бей, отъехав на безопасное расстояние, оглянулся на дымящееся поле боя. Его лицо было мрачным, но не расстроенным. Да, пришлось отступить. Но он увидел главное: русских очень, очень мало. Они дерутся упорно, но их подготовка слаба. Русские лишь чудом успели подтянуть резервы. Вот только как? Откуда они узнали так быстро? Это слегка тревожило. Но в то же время и обнадёживало.

Он не видел дворянских всадников. Не было ни одной серьёзной конной атаки за весь бой. А это значит, что татарам не грозит ни преследование, ни стремительный контрудар. Они могут грабить и уходить безнаказанно.

«Хан должен это знать», — подумал Али-бей, поворачивая коня на юг. — Нужен не мелкий набег, а большой поход. И не на ближайшие сёла и города, а прямо на Москву. Русские починили свои стены, но за ними пусто. Они слабы. Самое время их бить!

Мурза пришпорил коня, уже строя в голове планы и подбирая слова для доклада хану. Поражение сегодня сулило гораздо большую победу завтра.