Солнце стоит высоко, припекает спины, но августовский ветерок уже не по-летнему свеж и порывист. Он гуляет по бескрайнему государеву полю, срывая с колосьев позолоченную пыльцу и развевая повойники (головной убор замужних женщин) на головах женщин. Сами работницы движутся ровной цепью, срезают косами тяжёлые колосья, а затем аккуратно складывают их в снопы. Дело идёт быстро, упорядоченно и как-то…по-новому.

— Ну и штуковина, ничего не скажешь, — нарушает молчание первой круглолицая Матрёна. — Острая, ладная, не натирает. Но вроде и, правда, спорится.

— Спорится-то спорится, — подхватывает молодая Арина. — Непривычно только. Всё время серпами жали, а здесь ишь чего придумали. Бабка моя, царство ей небесное, в гробу бы перевернулась, увидь она нас с этакими заморскими фиговинами. Всю жизнь горбом убирали, а тут — раз, и всё иначе.

— А ты глянь, сколько накосили! — вмешалась самая старшая, Дарья. Она обвела рукой залитое солнцем поле, уходящее ближе к лесу. — Раньше бы за и за неделю не управились, кабы по-старому. А тут за два дня почти убрано. Я уж на своём веку не припомню такого урожая. Земля-то, видно, сил набралась.

— Это они удобрение то самое сыпали, навоз особый, — уверенно заявляет Матрёна, снова наклоняясь к колосьям. — Помнишь, весной возили, вонючее такое? Вот оно и пропитало землю, силу дало.

— Не в одном навозе дело, — отвечает Арина, ловко орудуя косой. — Семена-то какие сажали? Не наши, не деревенские. Со всей Руси, слышала я, свозили, да ещё у немцев каких-то выписывали. Лучшие, отборные. И сейчас с каждого снопа самое крупное зерно назад на семена, отбирать будут. Чтобы на будущий год ещё лучше было. Голова кругом идёт!

— И скотину также отбирать хотят! — с недоумением подхватывает Дарья. — Был у меня на днях разговор с подпаском (помощник пастуха) здешним. Так он сказывал, что коров самых удойных и крепких тоже метят и в отдельный загон отводят. Думают породу улучшать. Говорил, даже из-за моря, из Голландии, новых бычков ждут. Мол, у них там бока шире и мясо вкуснее.

— Из-за моря? — округляет глаза Матрёна, прекращая работу. — Да что ты? И коровы там другие, что ли?

— Вроде отличаются, — пожимает плечами Дарья. — Сильнее, что ли. Не болеют. И травы ещё какие-то, клевером зовут, для них специально сеять будут. А ещё петрушку, помидоры, подсолнухи, картофель на будущий год обещали. Названия-то какие диковинные. Никогда не слыхала даже. Этот картофель сильно вкусный, наверное. Говорят, в земле растёт, но сытный очень.

— Ой, полно тебе, Даша, веришь всему, — отмахивается Матрёна. — В земле растёт…Как свёкла что ли? Небылицы это. Ты как муж мой. У меня Степан, так тот вообще с ума посходил, с этими задумками. И сам на голову дурной, а как узнал о них, так чуть ли не прыгает. Устроился сюда работать, а у меня теперь что ни день, то суматоха.

— Да полно жаловаться, Матрёна, — вставляет Арина, перевязывая сноп бечёвкой. — У нас в деревне после прошлого года что осталось? Изба почернела, хлебушка ни крошки. Считай, чудо, что сюда попали. Жалованье исправно платят, дом казённый дали, дров на зиму обещали подвезти. Работа тяжёлая, да не хуже, чем у боярина на барщине пропадать (барщина — принудительный труд зависимого крестьянина в хозяйстве землевладельца). Здесь хоть свои щи варятся.

— Так оно и есть, — соглашается Матрёна. — Только вот мой-то Степан после этой самой «Академии», куда его на стройку возили, больно умным стал. Вечером ляжет и давай меня учить, как землю мерить да урожай считать. Я ему: «Степан, дрова бы лучше поколол, голова болит от цифр твоих». А он: «Невежа ты, Матрёна, сейчас новые времена настали!» Портят наших мужиков, учёные эти.

— А ведь у меня мой старшенький Петька, — вставляет Арина, понижая голос, — тоже от рук отбился. Бегал на той неделе к новому амбару посмотреть, как его по уму строят. Возвращается, глаза горят и говорит: «Матушка, я тоже учёным буду!» Пастухом бы хорошим сперва стал. Эти новые порядки детям только дурь в голову вбивают.

— Ну детям-то ещё куда ни шло, — вздыхает Дарья. — А вот начальство-то наше, приказчик этот молодой, Федот Сергеич…Нос высоко задрал. Ходит, бровью водит, всё по бумажке сверяет. То ему не так вскопали, то не так посеяли. Помните, как весной заставил Анютку с Машкой целый день грядки переделывать — на пол-ладони, видишь ли, выше надо было. Умный больно!

— А слышали, — оживляется Матрёна, оглядываясь по сторонам, — будто он этот Федот, из тех самых, из столичных? Говорят, царь его сюда прислал, опыты эти самые ставить. Вот он и старается, перед Москвой выслужиться. Нам бы только урожай да покой, а ему — отчёты и цифири.

— Цифири, цифири… — ворчит Арина. — Мой-то Игнат после его цифирей домой приползает, будто его не работа, а мерин десять вёрст волоком протащил. Спасибо, хоть кормят здесь хорошо. А то бы и вовсе с ног валились.

— Ладно, — буркнула Дарья, снова принимаясь за работу. — Ворчим мы, ворчим, а урожай-то, вот он. Зерно так и прёт из земли! И дети сыты, и мужья при деньгах. Пусть уж себе ходят умные, с бумажками. Лишь бы с голоду не помирать.

Женщины на минуту замолкают, словно соглашаясь. Ветер доносит до них другие звуки, — оттуда, где у опушки леса мужики возводят новые хранилища для невиданного урожая.

Здесь уже пахнет свежевыструганным деревом, смолой и потом. Иван и Антип, два здоровых мужика с загорелыми до черноты спинами, устанавливают стропила на новый амбар. Строят его не как обычно и не абы как из того, что под рукой, а по присланным из Москвы чертежам, с двойными стенами, с зазорами для ветра и особыми люками в полу для проветривания.

— Ну и ну… — ворчит Иван, с силой устанавливая балку. — Опять эти умники из своей Академии приезжали. Ходили, смотрели, носом воротили. Говорят, мол, не так зазор делаете, духота будет и зерно запреет. Велели исправлять.

— Да уж знаю я этих голубков, — вторит ему Антип, подавая брус. — Ручки у самих белые, а учат нас, как амбар строить. Мы-то, отродясь на земле, а они по книжкам. Весной то же самое было. Приехал такой, весь из себя важный. «Пашите, — говорит, — не так глубоко. И сеять вам надо не как попало, а по новым правилам». Многополье, молвит (многополье — это система земледелия, при которой многократно чередуются посевы различных культур на одном участке земли). Глупость, думали. Ан нет, глянь, что выросло-то.

— Выросло-то, выросло, — соглашается Иван, снова берясь за топорище. — Только замучились мы с этими учёными новшествами. То плуг приволокли, то мерить землю стали верёвками с узлами. Семена протравливать велели какой-то бурдой. Теперь вот амбары по-немецки строим. Уже и не знаю, чего ещё ждать.

— А с плугом-то что? Слышал, менять хотят? — интересуется Антип.

— Да, — кряхтит Иван. — Говорят, в Академии думают новый внедрять. Чтобы один конь тянул, да легче входить стал и два слоя переворачивал. Обещали на днях привезти на опытное поле. Опять нам, значит, переучиваться.

Оба на минуту замолкают, представляя себе этот бесконечный поток нововведений.

— Ладно, — вздыхает Антип, первым нарушая молчание. — Возмущаемся мы, возмущаемся, а результат то какой. Видел когда? Я — нет. Значит, не зря они там, в своих палатах каменных, головы ломают.

— И то верно, — после некоторого раздумья соглашается Иван. — Может, они и впрямь понимают то, чего мы с нашим умом не доходим. Неспроста же царь-батюшка такие хозяйства по всей стране разводит. Говорят, если здесь всё привьётся, то и другим также велят сделать.

— Привьётся, не привьётся… — глубокомысленно заключает Антип, смотря на почти достроенное, необычное, но уже прочное и надёжное здание амбара. — А привыкать нам всё равно придётся. Новое время, видно такое. Урожай-то не врёт.

Он бросает взгляд на бескрайнее поле, где женщины, словно яркие маки, уже заканчивают свою работу. Снопы стоят ровными рядами, обещая сытую зиму и новые, ещё невиданные перемены.

* * *

Возвращаюсь во дворец с мануфактуры у Покровского. Дорожная пыль въелась в одежду, а запах дыма и металла пропитал меня насквозь. Но сейчас я думаю не о производстве. В голове бьётся одна назойливая мысль: получится ли? Получится ли у академиков воплотить в жизнь обрывки моих воспоминаний о том, как должны идти дела в сельском хозяйстве.

За окном кареты мелькают подмосковные поля. Уже август на исходе и страда в самом разгаре. Где-то там, на опытных полях под надзором учёных, сейчас жнут первый хлеб, взращённый по новым правилам. Многополье, отборные семена, «особый навоз»…Сердце сжимается от нетерпения и досады. Надо было самому поехать посмотреть, а не на ткацкие станки глазеть. Но затем я останавливаю себя, с силой опираясь на ручку кресла. Нет, Лёха, нельзя объять необъятное. Нельзя быть повсюду. Доверил — и жди. Дай срок.

Мысленно снова перебираю, что успел им наговорить, выуживая из памяти картинки давно забытых школьных уроков и смутные образы из документальных фильмов. Картофель. Это был главный козырь. Сказал, чтобы искали, выписывали у голландцев любыми путями. Говорил про томаты, петрушку, подсолнухи. Упоминал про косы и грабли, рассказывал про севооборот и что земле нельзя давать истощаться. Объяснял, что плуг должен быть иным, не нашим, допотопным, а таким, чтобы один конь тянул и пласт переворачивал как следует. Хотя ведь сейчас даже не то что убогий плуг, а больше соха используется. Неудивительно, что урожайность получается в среднем сам — 3 (отношение общего сбора хлеба к количеству посеянных семян). А ведь ещё и проблема сохранить то немногое, что выходит. Отсюда и нищета с голодом. Пришлось требовать строить амбары не абы как, а с вентиляцией и двойными стенами, чтобы зерно не портилось. Сказал начать с малого — с этих самых образцовых хозяйств, чтобы мужик увидел своими глазами выгоду и потянулся за новым без принуждения.

Вздыхаю, глядя на мелькающие мимо убогие бревенчатые домики — землянки. Как кроты живут! Проклятье! Даже если у академиков хоть что-то да выйдет в этом году, до всей Руси новшества в лучшем случае дойдут лет через пять, а может, и больше. А хлеб нужен сейчас. Казна до сих пор пуста, а народ бедствует. Пришло донесение с голубем, что вроде как нашли золото. Но залежи надо ещё разрабатывать, стройку организовывать, перевозку, охрана нужна. Да и вряд ли очень много будет. Для большего необходимы совершенно иные масштабы разведки. Но даже так, — деньги сейчас необходимы любые. Случись один-два неурожайных года или крупное вторжение неприятеля, и все мои планы рухнут как карточный домик. Армия, флот, мануфактуры — всё это требует полных амбаров и сытых мужиков.

И ещё одна мысль меня гложет. Тихо и навязчиво. В последнее время я слишком многого добился. Сломал боярскую оппозицию, начал реформы, заставил шестерёнки государства крутиться быстрее. А теперь интуиция, та самая, что всегда меня выручала на сцене и в жизни, снова шепчет: переборщил. Слишком рискованно и быстро действовал. За таким взлётом может следовать падение. Где-то таится угроза, невидимая, неосязаемая, но неизбежная. Я чувствую её кожей как приближение грозы. И это бесит больше всего. Не вижу, откуда ждать удара. Извне? От тех же поляков или шведов? Изнутри? От тех, кто притих и затаился, смирившись пока с моей волей? Это слепое ожидание выматывает сильнее любой явной опасности.

Карета въезжает в Спасские ворота, и суета кремлёвского двора ненадолго отвлекает. Приказной люд деловито снуёт между казёнными зданиями, стрелецкие патрули чётко отрабатывают службу. Порядок, а может видимость полного порядка? Все привыкли, что их государь — странный. Не спит после обеда, не пропадает на псарне или на охоте неделями, не засиживается на пирах с боярами. Он молится, работает, читает непонятные книги и требует того же от других. И эта привычка начала менять сами устои дворцовой жизни. Суета стала деловой, а молва более осмысленной.

Поднимаюсь по лестнице в свои покои. Прохожу через сени, где на стенах висят изображения святых и праведных князей в тёмных, почти чёрных от времени красках. Дубовые половицы под ногами слегка поскрипывают. Воздух прохладен и насыщен запахом воска. Вхожу в приёмную палату. Высокий потолок с мощными сводами расписан причудливыми травяными узорами и изображениями единорогов — символов чистоты и могущества. Стены обиты тёмно-малиновым сукном, на котором золотом поблёскивают широкие рамки икон. У печи, облицованной расписными изразцами с синими цветами, на резной лавке за столом что-то пишет приставленный сюда стряпчий. Он вздрагивает и вскакивает при моём появлении, замирая в почтительном поклоне. Киваю ему, прохожу дальше.

Личная опочивальня — место куда более скромное. Кровать с высоким изголовьем, большой стол, заваленный свитками и несколькими книгами в кожаных переплётах. В красном углу — складень с образами, перед котором теплится лампада. Ничего лишнего. Роскошь тронных залов — для внешнего эффекта и красочной игры. Здесь же я должен отдыхать и думать. Или пытаться думать, пока мысли путаются в клубок тревог и сомнений.

Вспоминаю, что обещал сразу по приезду навестить сестёр. После венчания и тех кровавых зимних событий с боярским бунтом что-то в них изменилось. Стали тише, отстраненнее. Раньше могли прибежать, обнять, поболтать, спросить. Теперь лишь почтительный поклон, сдержанная улыбка и взгляд, устремлённый куда-то в сторону. Боятся? А может, в них говорит родовая боярская кровь, не могущая простить расправы над «своими»? Или их смущает моя новая роль «пастыря», в которую я сам же себя и загнал? Надо понять. Нужно почувствовать их настроение. В этой вотчине интриг и шёпота, женская половина дворца зачастую видит и знает больше, чем вся моя гвардия и приказ Хитрово.

Привожу себя в порядок. Решаю идти. Выхожу из опочивальни, направляясь вглубь дворца, его женскую половину. За мной следуют двое служилых. Больше и не надо, — охраны здесь с избытком. Длинные, немного темноватые переходы. Стены расписаны библейскими сюжетами, но краски начали тускнеть. Из небольших окон льётся мягкий вечерний свет, ложась на пол золотыми квадратами. Внезапно воздух запах чем-то домашним, — печёным хлебом и сушеными травами. Охрана не идёт дальше. Я на женской половине.

Мои шаги эхом отдаются под сводами. По пути встречаю двух мамок, несущих полотенца. Они шарахаются в сторону, прижимая свёртки к груди и опуская глаза. Слух о моей святости и суровости работает безотказно, а горьковатый привкус от этого осадком ложится на язык.

Подхожу к резному дубовому порогу большой светлицы. Из-за двери доносится низкий, мелодичный, размеренный голос. Останавливаюсь в тени, не решаясь войти и нарушить атмосферу.

В горнице, залитой мягким светом от лампад и высоких восковых свечей, сидят сёстры и десяток придворных девиц. Все они заняты рукоделием. А в центре круга на низкой скамеечке, восседает старая сказочница Маремьяна. Лицо у неё морщинистое, но глаза блестят молодым, живым огнём. Она рассказывает, и все слушают, затаив дыхание.

«…И повёл тогда Иван-царевич свою суженую, Василису Премудрую, под белы руки к царю-батюшке. А та вся в шелках да в жемчугах, краше ясного солнца. Говорит царю: „Вот, батюшка, моя избранница. Не из простых она, а из мудрых. Не суди по роду, а суди по уму да по добродетели“. Усмехнулся царь, посмотрел на бояр своих спесивых, что дочерей своих прочили за царевича, и молвил: „По уму, говоришь? По добродетели? Что же, испытаем!“ И загадал он Василисе три загадки мудрёные…»