Холодный уральский ветер бьёт по лицу, забирается под одежду, заставляет ёжиться и кутаться плотнее в поношенный плащ. И даже не скажешь, что сейчас лето. Постоянно пасмурно и прохладно. Егор, сын дьяка, сотрудник Государевой Академии наук идёт по каменистой тропе за своим начальником, рослым Богданом. Его ноги ноют от усталости, и каждый камень под сапогами кажется личным врагом. Который уже месяц идут они по этой забытой богом глухомани, что на картах значится как верховья реки Исеть.

Впереди отряда из двух десятков человек, идёт проводник из местных, охотник по имени Канак. Он молчалив и смотрит на нас тяжело шагающих, московских, с плохо скрываемой усмешкой. За нами тянутся: молодой новичок — рудознатец Фёдор, двенадцать стрельцов для охраны и шесть рабочих, устало переругивающихся между собой.

— Егор, посмотри на карту, — хрипло говорит Богдан, останавливаясь и доставая из-за пазухи свёрток с выцветшими чернилами. — Мы должны быть где-то здесь. Эта река…как её…Исеть?

Карта — наше сокровище и одновременно главная насмешка. Нарисована она была лет сорок назад каким-то московским дьяком, который вряд ли сам здесь бывал. Леса изображены схематичными ёлочками, реки — синими змейками, а вместо названий — пустые места или загадочные пометки: «Дикое поле», «Камень», «Угоже». Мы идём почти вслепую.

Разворачиваю холст. Чернила выцвели, линии расплылись. Сравниваю изгиб реки внизу с тем, что вижу вокруг. Холмистая местность, поросшая густым, тёмным хвойным лесом. Скальные выходы серого камня торчат из земли, как старые, гнилые зубы. Река Исеть тут ещё неширокая, но быстрая и холодная, с каменистыми перекатами.

— Кажется, мы здесь, — показываю на пятно, обозначенное как «Камень великий». — Но уверенности нет. Карта слишком стара.

Богдан тяжело вздыхает, и от этого его лицо, обветренное и усталое, кажется ещё более мрачным.

— Опять, кажется. Уже четыре месяца тыкаемся по тайге, словно слепые котята. И ничего. Совсем ничего. Но даю слово, Егор, обратно не двинемся, пока не найдём…

Мы снова продолжаем свой полный трудностей путь. И даже наше снаряжение вместо прежнего восторга теперь вызывает горькую усмешку: компас в деревянном футляре, зрительная труба, молотки, кирки, лопаты, бумаги для записей. Это всё то немногое, за счёт чего мы должны достичь так желаемого результата. Из Москвы уже отправлены три экспедиции. Первая смогла найти железную руду под Тулой. Вторая отправилась в заволжские степи за солью и пропала без вести. Говорят, их взяли в полон степняки. А мы — третьи. Наша задача самая безумная — найти золото.

Бесконечный камень, холодная вода, колючий лес, поганые болота и страшные комары, заедающие до крови…

— Канак! — окликает Богдан проводника ближе к вечеру. — Остановимся здесь. Разобьём лагерь у реки.

Тот молча кивает, осматривая площадку под привал. Рабочие ставят палатки и начинают искать хворост для костра. Служилые берут под охрану стоянку.

Быт, как обычно, убог. Спим на шкурах, едим солонину и сухари, изредка балуясь свежей дичью, которую добывает наш проводник. Холод и сырость составляют нам компанию.

Сегодня вечером у костра особенно тоскливо. Воздух пахнет надоедливой хвоей. Комары продолжают звенеть над головами, норовя залезть в глаза, в рот, под одежду. Руки дрожат. Как же я устал… Мой товарищ по экспедиции, веснушчатый Фёдор, сидит рядом и тычет палкой в огонь. Уже больше недели он в тягостном расположении духа.

— Чего мы здесь ищем, Егор? Облазили десятки ручьёв, промыли сотни лотков грунта. Бесполезно. Может, зря всё это?

— Государь велел, — отвечаю угрюмо. — Его воля — нам закон. Да и Академия…Нам доверили.

— Академия! — фыркает Фёдор. — Кучка сумасшедших и горстка книг. Зря только батюшка настоял, чтобы сюда устроился. Думал, сидят там в тепле и деньги гребут лопатой. А оказалось, только работают с утра до ночи. Ещё и в экспедицию эту отправили. Не думал, что сыну боярина придётся нужду в кустах вместе со стрельцами справлять. Уйду я из экспедиции и Академии тоже.

Я смотрю на его искусанные и исцарапанные руки и такой же, как у меня, потёртый плащ.

— И что ты будешь делать? — спрашиваю тихо. — Вернёшься в Москву и скажешь отцу, что сбежал? Что тебе было тяжело? Он не поймёт, Фёдор.

— Пусть! — вспыхивает он. — Я живой человек! Я устал мёрзнуть, устал есть чёрствый хлеб и солонину, от которой ломит зубы. А злющие комары⁈ Я просыпаюсь каждый день в крови. И этот рыбий жир всё хуже отгоняет мошкару! Комары жрут меня прямо с ним!

Он говорит громко, и несколько стрельцов оборачивается в нашу сторону. Их угрюмые лица ничего не выражают. Служилые привыкли и делают свою работу, а может, просто сильнее нас духом…

— Академия — это будущее, Фёдор, — пытаюсь убедить теперь не только друга, но и самого себя. — Да, сейчас всё трудно. Мы в грязи и холоде. Но мы ищем. Делаем то, чего никто до нас не делал. И составляем нормальную карту, а не эти каракули.

— Золото, — с горькой усмешкой бросает Фёдор. — А есть ли оно здесь вообще? Случайно услышали разговоры туземцев про жёлтый песок и теперь ходим. А сами местные не хотят помогать. Может, и нет его. Мучаемся тут из-за чьей-то глупой болтовни.

Его слова ранят. Такая же мысль стучит в моей голове каждый божий день. А что, если он прав? Может мы зря тратим силы и время? А что вдруг вернёмся ни с чем, и нас ждут лишь насмешки и гнев?

— А если найдём? — говорю я, вопреки собственным мыслям. — Представь только! Золото, которое мы нашли для Руси. Твоё и моё имя войдут в историю. И будут нас знать как тех, кто принёс славу и богатство земле нашей. Разве это не стоит таких усилий?

Фёдор молчит, снова уставившись в огонь. Его злость понемногу уходит, сменяясь унынием. Я кладу руку ему на плечо. Он вздрагивает от неожиданности.

— Потерпи ещё немного, Фёдор. Хотя бы до конца лета. Обещаю, если к первым заморозкам ничего не найдём, я сам пойду к Богдану и скажу, что дальше идти, нет смысла. Ладно?

Он медленно выдыхает и кивает. Мы сидим молча, слушая, как на другом конце лагеря тихо переругиваются рабочие, выясняя между собой, кто должен идти за водой.

Вдруг к нашему костру подходит Канак. Он молча садится на корточки и смотрит на разгорающееся пламя. Чуть позже к нам присоединяется уставший Богдан. Теперь мы вместе глядим на огонь, и каждый думает о своём.

— Холодно? — неожиданно спрашивает Канак на ломаном русском.

— Уже терпимо, — отвечает пристроившийся ближе к костру Богдан.

Проводник вновь смотрит на огонь, а потом вдруг говорит, не глядя на нас:

— Вы ищете камень, который блестит?

Мы замираем. Начальник экспедиции медленно поворачивается к нему.

— Не только его, Канак, — разные камни. А ты видел? — говорит Богдан, стараясь не показать своего восторга. Все прежние попытки узнать что-то у местных заканчивались полным провалом. Не любили здесь пришлых, и даже наш проводник с нами почти не разговаривал. Лишь водил, куда скажут, и помогал обходить многочисленные трясины…

— Мой народ не любит те места, — говорит охотник, всё также глядя на огонь. — Там нехорошо. Духи гор злые. Но старики рассказывали…за быстрой водой, у подножья Лисьей горы, есть необычный жёлтый песок. Тяжёлый. Блестит.

Сердце колотится, и, я едва не порываюсь, наброситься на проводника с расспросами. И лишь Богдан всё так же не выдаёт своего волнения.

— Можешь отвести нас туда? — спрашивает глава экспедиции смягчившегося за месяцы поисков, охотника.

Канак, наконец, отрывает глаза от костра.

— Это в двух днях пути. И духи…

— Духи нас не тронут, — уверенно отвечает Богдан. — Мы им подарки оставим. И тебе хорошо заплатим. Красным сукном. Солью. Ножами.

В глазах проводника внезапно мелькает жадность, и он кивает.

— Согласен.

Ночью я спал плохо. В голове крутились мысли о жёлтом песке, духах, гневе и милости Пастыря. А рано утром, едва забрезжил рассвет, мы уже были на ногах.

Два дня пути…Канак вёл нас мимо дорог, прямо через буреломы и овраги. Но все шли молча, сосредоточенно, ожидая на этот раз достичь хоть какого-то результата. Наконец, мы остановились у подножия невысокого, но крутого скалистого склона, поросшего чахлыми соснами.

— Лисья гора, — коротко бросил проводник и показал рукой на каменистую площадку рядом с ручьём.

— На гору что-то не совсем похоже, — неожиданно вставил Фёдор.

— Лисий же холм, — несогласно возразил Канак. — Высота этому зверю без надобности. Главное, помните про духов.

Мы молча, словно сговорившись, бросились к ручью. Богдан первый погрузил свой лоток в воду и начал промывать вытащенный песок. Я с Фёдором позабыли обо всём и уставились на его работу. Вода в посудине мутнела, камешки перекатывались. Через несколько минут на дне лотка остаётся тёмная песчаная масса с вкраплениями. Мы впиваемся в неё глазами. И вдруг Богдан замирает, а следом за ним и мы. Казалось, на дне посудины начинают проглядываться тусклые, желтоватые крупинки. Внезапно сквозь тучи падает луч света, и эти крупинки вдруг вспыхивают ярким, узнаваемым ослепительным блеском.

На миг установилась абсолютная тишина. А затем Богдан поднял голову. С бледным лицом и горящими глазами он вымолвил: «Золото. Оно самое».

От этих слов всех прорвало. Теперь каждый бросился к лоткам, зачерпывал песок и промывал его. И золото было в каждом!

Фёдор закричал что-то бессвязное и принялся плясать у ручья, размахивая инструментами. Стрельцы, поняв, что у учёных, наконец, получилось, сняли шапки и начали креститься. И даже угрюмый Канак ухмыльнулся, увидев наше безумие.

Я стою на коленях у воды и смотрю на несколько жёлтых крупинок на моей руке. Они мокрые и холодные. Сам же я не чувствую ни усталости, ни голода. Есть только дикая, всепоглощающая радость. Мы сделали это. Нашли его. Не призрак, не сказку, а реальное золото. Прямо здесь, в этой суровой, негостеприимной земле.

Богдан уже успокоился. Он деловито вытер лицо и достал бумаги.

— Пишем донесение, — сказал Богдан властно, и в его голосе вновь зазвучали нотки начальника экспедиции. — Сего числа, такого-то…Экспедицией Академии наук в верховьях реки Исети, у так называемой Лисьей горы, обнаружены первые признаки россыпного золота. Образцы прилагаются.

Он диктовал, а я старательно выводил буквы на переданном мне клочке бумаги. Мы ведь нашли не просто золото. Мы оправдали доверие государя, так много сделавшего для всей измученной страны…

* * *

Летнее солнце уже вовсю припекало, а на берегу реки, неподалёку от Коломны, кипела работа. Здесь, на выделенном казной участке, поднимались стены первой на Руси мыловаренной мануфактуры. Неподалёку от производственных корпусов рос целый посёлок аккуратных, ещё пахнущих свежей древесиной, изб для рабочих.

Боярин Матвей Степанович Головин, засучив рукава дорогого кафтана, смотрел на стройку с плохо скрываемой гордостью и одновременно нервным подергиванием щеки. Сегодня у него в гостях старый приятель Семён Фёдорович Звенигородский, приехавший перенять опыт.

— Ну и размах, Матвей Степанович! — Семён Фёдорович снял шапку и вытер лоб. — Целый город возводишь. И всё это для какого-то мыла? Неужто дело того стоит?

Головин тяжело вздохнул, указывая рукой на стройку.

— Стоит, не стоит…Конечно, стоит. На хлебе и раньше денег сложно было заработать, а сейчас с отменой крепостного права так вообще копейки пойдут. Да и смысл в этой грязи копаться, когда такая выгода намечается?

— Что значит выгода? С чего так мыслишь, Матвей Степанович?

— С того, как иначе просто быть не может. Не скрою, сначала сам сомневался. Но посчитал с помощниками, — спрос на доброе мыло немалый. Раньше ведь что было? Везли его англичане по ценам несусветным. А теперь мы своё делать будем.

— А как это сами? — поинтересовался Звенигородский, скептически оглядывая только что возведённые стены. — Или иноземных мастеров удалось выписать?

— Куда уж нам! — Головин мотнул головой. — Мастеров от Академии наук прислали. Умники, видать, царские. Чертежи, расчёты…Без них бы ничего не вышло. Но и с ними, брат, не всё гладко.

— В чём загвоздка-то? Денег не хватило?

— Прямо в корень глядишь. Лишь часть затеи удалась. — Боярин понизил голос, словно боялся, что его услышат сами стены. — «Технологии», видишь ли, нынче дороги. Слово-то новое придумали опять какое. Академия наук продаёт их за хорошие деньги. Мне хватило только на первую часть — варку мыльной основы, щёлока да жиров особой очистки. А вот придавать ей вид, ароматы добавлять, формовать — это уже не моё дело. Полученную основу буду возить на другую мануфактуру, под Серпухов. Там уж из неё готовое мыло и сделают.

Семён Фёдорович покачал головой, не понимая смысла в такой сложности. — Заморочки одни. Раньше ведь в больших домах свои мыловары были, и ничего, справлялись.

— То мыло ужасное было. Для холопов только! А это получше иноземного будет! — вспылил Головин. — Да и масштабы какие! Одно удручает — люди. Мужиков вольных нанимать пришлось. Каждому жалование высокое положил, избы для их семей строить пришлось. А иначе кто же поедет на голое место? Благо, казна землю под посёлок бесплатно отдала и школу при мануфактуре открыла. Там этих самых мужиков грамоте да арифметике учить будут, чтобы станки понимали. Без этого никак.

— Школа? Для рабочих? — Звенигородский округлил глаза. — Слыхом не слыхано!

— Время нынче такое, Семён Фёдорович. Свобода мужицкая наступила! А те и рады, гады такие! Теперь приходится заманивать жильём да жалованием. Но даже так, выгода будет очень серьёзная. Но и риски мои одни. Казна деньгами не помогает, — только землёй и обучением рабочих. А серебро я своё вкладываю. Как дело пойдёт, докуплю «технологии» и тогда уж точно развернусь. А тебе советую, коли надумаешь своё дело: знания Академии храни как величайшую тайну. Продать их другому нельзя, хоть тресни. Люди Хитрово сразу придут с допросом. А вот ежели сам, что усовершенствуешь или новое придумаешь, — вот это в приказе Большого прихода записывай, да и продавай на здоровье.

— Понятно, — кивнул Звенигородский, задумчиво разглядывая стройку. — Я, признаться, насчёт стекла думаю. Хочу стекольную мануфактуру завести. Говорят, спрос тоже растёт.

— Дерзай, — хлопнул его по плечу Головин. — Дело хорошее. Только готовься к большой мороке…

Тем временем на самой стройке группа мастеров заканчивала кладку очередной печи для варки щёлока. Работа кипела, но лица у них были больше озадаченные, чем измождённые.

— Ну и дела, — проворчал широкоплечий Артём, укладывая кирпич. — Раньше я на барской пашне горб гнул, от зари до зари. А теперь кирпичи кладу, да ещё и за жалованье. И учить нас, слышь, грамоте потом будут.

— А тебе не нравится? — спросил его напарник, молодой Федот. — Я из беглых, родом из Смоленских земель. В лесах скрывался, с голоду чуть не помирал. А здесь работа и кров над головой. Семью перевёз — жене тоже место на мануфактуре обещали. И детям в ту школу ходить можно. Царь — Пастырь, он ведь про нас, простых, думает.

Стоявший рядом уже немолодой Тимофей его поддержал:

— Верно говоришь, Федот. Я тридцать лет на боярина пахал, а в итоге — ничего. Ни кола, ни двора. А здесь, глядишь, дело освою, мыловаром стану. Жалованье хорошее обещают, дом для семьи строят. Не жизнь, а малина.

— Только бы не обманули, — хмыкнул Артём. — Обещанного, знаешь, три года ждут.

— Не обманут, — уверенно отвечает Федот. — Государев указ всем миром читали. Воля нам дана, и право получать жалованье за труд. Да и боярин наш, Матвей Степанович, человек хоть строгий, но справедливый. И вкладывается он в это дело по полной. Барышей, видать, много ожидает. То-то как старается.

— Для Пастыря старается, — поправляет его Тимофей. — Это его всё воля. Он затеял, он и направляет. Слышал, государь лично каждую новую мануфактуру благословляет. Чтобы Русь богатела и, мы вместе с ней.

Рабочие замолчали, со странным чувством глядя на растущие стены. Это было не просто новое здание. Это была новая жизнь. Жизнь, которую даровал им неведомый прежде царь-избавитель, указавший дорогу из вековой темноты к светлому будущему. И они были готовы идти по этой дороге, связывая свою судьбу с судьбой предприятия и тем, кто дал им этот шанс.