Горят свечи в моей комнате. За окном — сплошная темнота, и только где-то далеко мелькает огонёк сторожевого факела. Стоит тишина. Такая редкая в Кремле. И в этой тишине гулко стучит одна и та же мысль: что же я наделал?

Прошла всего неделя с момента выхода указа. Того самого, — дарующего свободу. Гласящего, что отныне все православные на Руси — вольные люди. Никто не может быть прикреплён к земле против воли. Никто не может быть продан как вещь. Никто не может быть насильно возвращён, если сбежал от господина.

На столе передо мной лежит копия указа. Я перечитываю ключевые строки: «…и да будет воля всякому православному христианину искать себе место жительства и промысла по совести и разумению своему, без прикрепления к земле или лицу господина…Отменяются урочные лета для сыска беглых…Запрещается купля-продажа людей, яко вещей…»

Голова гудит, но не от усталости, а от понимания масштаба содеянного. Я знаю, как должно быть по тем учебникам истории, что смутно всплывают в памяти из прошлой жизни. Бояре и дворяне должны были орать и требовать бессрочного сыска беглых. И цари, вроде моего отца, шли у них на поводу, продлевая сроки — пять лет, десять, пятнадцать…Пока не прикрепили навечно, оформив крепостное право. Но что оно, по сути? Мрачное ярмо на шее России на века. Тормоз, который не позволил стране нормально развиваться. Знаю, и не могу этого допустить. Не могу!

Вот только…реальность, она сложнее учебников. Крепостное право здесь ещё не стало той чудовищной, незыблемой скалой, во что превратилось позже. Оно только формировалось. Да, беглых — тьма. Леса, южные степи, Сибирь и даже бывшие белые слободы были полны тех, кто бежал от тягла, от господина, от беспросветности. Власти их постоянно ловили, возвращали, штрафовали. «Урочные лета» — это попытка как-то упорядочить этот хаос, дать помещикам шанс вернуть работника. Но в то же время это гнилой мост к тому самому вечному рабству. И можно бы укрепить его, выстроить каменные подпорки, юридически оформив крепостной строй и введя бессрочный сыск беглых. Но вместо этого я просто сжёг этот поганый мост. Дотла.

Почему? Да потому что вижу дальше! Уже сейчас строятся пристани. Скоро начнут работать новые мануфактуры. А ведь их нужно не только возводить, там ещё и работники требуются. А откуда их брать в таком количестве? Прикреплять к станку крепостных? Но разве будет с охотой учиться сложному ремеслу тот человек, чья жизнь не принадлежит ему самому? Разве у него будет желание что-нибудь улучшить, придумать новое? Нет. Он будет делать ровно столько, чтобы не получить батогов (палки или толстые прутья толщиной в палец с обрезанными концами, которые употреблялись для телесных наказаний). И качество будет соответствующее. А мне нужны умельцы у станка. Люди, которые захотят работать, потому что их труд будет на пользу всем, в том числе своей семье. Они должны осознавать, что рост их навыков будет приводить к увеличению собственных доходов. Как я в прошлой жизни — пел не из-под палки, а потому что душа просила! Так будет и здесь.

Да и не хочу мириться с мыслью, что один человек может владеть другим как вещью. Это противно моей натуре. Противно тому чувству свободы, что горело во мне, когда я вышел к народу после «чудесного исцеления». Люди поверили в Пастыря, а он, значит, должен в ответ превращать их в рабов…

Конечно, я понимал, что бояре и дворяне взвоют. Так и вышло. На заседании Думы после оглашения указа установилась гробовая тишина. Затем началось осторожное, но жёсткое давление. Не атакуя меня прямо. После недавних событий ребята научились осторожности. Но против этого указа они выступили с сильным аргументом.

— Государь, а как же поместное войско? — первым высказался князь Никита Иванович Одоевский. — Дворянин служит тебе верой и правдой, содержит коня, доспехи, оружие за счёт доходов с поместья. А если мужики разбегутся, то кто будет землю пахать? Кто службу обеспечит? Как он явится на смотр?

За ним подхватили и другие. Голоса звучали «озабоченно», но под заботой явно сквозила паника. Всё их положение и сила держались на прикреплённом к земле мужике. Отнять его — значит подрубить сук, на котором они сидят.

Я видел лицо Долгорукова. Юрий Алексеевич, глава Разрядного приказа с трудом скрывал эмоции. Бледный, он сжимал кулаки. Поместное войско — конница, одна из основ нашей армии, оказалась под угрозой исчезновения.

Так и получилось. Назад я не сдал. В переговорах надо придерживаться одной стратегии. Если уступишь в главном, то начнут прогибать и в остальном. Указ не отменил, а на скрытый шантаж ответил мягким согласием:

— Поместное войско отжило свой век. Времена меняются. Нам нужна регулярная, профессиональная армия. Вместо поместного войска должны быть солдаты, обученные строю, вооружённые единым оружием и получающие жалованье из казны. А ещё государство хочет офицеров, имеющих не только знатность, но и что-то понимающих в военном деле.

— Вы отказываетесь от поместного войска? — не мог поверить своим ушам Одоевский.

— Отказываемся. Государству больше не нужно ополчение. Во время Смоленской войны польские крылатые гусары подозрительно часто громили дворянскую конницу. Неорганизованные части больше не могут на равных держаться с профессиональными войсками. Но это не значит, что дворяне остаются не у дел. Они могут свободно поступать на службу в любое время. Выплачиваться им будет жалованье деньгами, мехами, но никак не живыми людьми.

Вроде уступил? С одной стороны, — да. Теперь знать не обязана выставлять поместную конницу. С другой стороны — нет. Наоборот. Отказался от слабого ополчения в пользу регулярной армии. Вот только на неё нужны были деньги, а для того, чтобы добыть средства, необходимы рабочие руки. Очень рискованный ход. Если за короткий срок казна не получит дохода, то страна останется без армии.

Знать не особо любила готовить войско. Уж больно затратное это было дело, а потому у сидящих в Думе бояр отлегло. Напряжение словно спало. Да, у них отобрали крепостных крестьян, но те и так постоянно убегали. Теперь придётся, конечно, нанимать рабочий люд на землю за долю урожая, но это всё лучше, чем ломать голову, как находить деньги для выставления вооружённого отряда.

У бояр с дворянами, может, и отлегло, но зато я набрал себе проблем. С этим указом возникла гора задач, и каждая казалась нерешаемой. Ведь отмена крепостничества — это только начало. Надо обеспечить людей землёй, чтобы они не бунтовали от голода и безысходности, — сильно сомневаюсь, что бояре сумеют в короткие сроки начать приглашать к себе крестьян на новых условиях. Хорошо есть конфискованные земли мятежников. Эти огромные массивы можно раздавать вольным крестьянам на льготных условиях с обязательством уплаты налогов.

А ещё — рабочие руки для мануфактур. Не факт, что крестьяне, привыкшие работать на земле, внезапно передумают и побегут на производство. Значит, надо заманивать хорошей оплатой, условиями, возможностями учёбы. А где найти специалистов для станков? Академия наук для этого не предназначена. Надо создавать государственные учебные заведения. Сейчас на Руси есть только приходские школы, да немного частных для богатых слоёв населения. Вот прямо-таки вижу, как будущие священники и детишки бояр рванут на предприятия, чтобы целый день там «пахать». И почему я раньше об этом не додумался? Не требовалось, вот и не думал. Вот напасть!

И армия…С ней как быть? Долгоруков уже принёс первые расчёты. Цифры астрономические. Содержать одного солдата регулярного полка выходит в разы дороже, чем дворянина с его собственным конём и оружием. А их нужно тысячи! Десятки тысяч!

Ловлю себя на мысли: не поспешил ли? Может, стоило отпустить проблему. Подумаешь, крепостные. До XIX века как-то Россия ведь терпела…Вот и гадкие мысли пошли. Пастырем, выходит, назвался, пообещал рай на земле, свободу, лучшую в мире страну, а теперь «сливаться»? Нет уж. Дать крепостничеству укорениться глубже — это значит потерять время и обречь страну на отсталость. Не могу такое допустить.

Стук в дверь вырывает меня из тягостных раздумий.

— Войдите.

Это Ртищев. Фёдор Михайлович выглядит ещё более измождённым, чем обычно. В руках у него куча бумаг.

— Государь, докладываю о первых поступлениях и расходах.

— Садись, Фёдор Михайлович. Говори.

Он садится, тяжело вздыхает и озвучивает положение дел.

— Налоги с бывших белых слобод по Москве и крупным городам пошли. Медленно, с сопротивлением, но пошли. Первая партия — вот сумма. — Он показывает на цифры.

— Неплохо, значит, работу надо продолжать.

— Теперь «Государева Соболиная Компания». Первые крупные продажи меха иноземцам через компанию прошли. Цены почти в четыре раза выше, чем когда они скупали у купцов-посредников.

— Пока только радуешь, Фёдор Михайлович.

— Боюсь, на этом хорошие новости закончились. — Ртищев перелистывает бумаги, и его лицо становится мрачнее. — Расходы ужасающие. Содержание первых трёх солдатских полков и одного рейтарского, которые формирует Юрий Алексеевич…только жалование, обмундирование и провиант на первый месяц…- Он тычет пальцем. — Цифра съедает почти весь доход от соболей и значительную часть налогов от слобод.

— Хм…Что-то армия на самом деле дорого нам выходит.

— Есть возможность уменьшить расходы.

— Да? И как же?

— Можно сократить траты на Академию наук. Расходы на её содержание ужасающие. Приказано удовлетворять любые их запросы, но эти учёные совершенно не знают меры. Тратят невероятные суммы. Я посмотрел на их сметы. Они только каких-то огромных печей в специальных помещениях уже больше десятка понастроили, а ещё под сотню просто снесли как неудавшиеся, дорогое иноземное оборудование выписывают, книги всякие. Заставили площадь Академии из-за своих опытов почти втрое увеличить. Это я не говорю о том, что вся Россия уже знает об огромных жалованиях учёных. Будто те бояре какие! К ним очередь на работу из всех концов страны выстраивается. Говорят, даже пришли какие-то иноземцы! Иван Милославский немыслимые экзамены придумал для прибывающих. Опять же, не умаляю заслуг Академии, но это перебор. Их траты уже достигли уровня государева приказа, а что дальше будет?

— Ладно, про академиков я и сам слышал. Ограничь им расходы на уровень военного ведомства.

— Чего? Но государь, это ведь очередное увеличение трат.

— Знаю, но Академия пока даёт результат. Благодаря её работе Россия может выйти из отсталости.

— Но деньги, государь. Их ведь нет…

Смотрю на усталое и озабоченное лицо Ртищева и понимаю, что тот прав. Денег нет. Всё, что удалось выжать с белых слобод и от монополии на мех, тут же уходит на армию, дороги и безумные, но такие необходимые проекты Академии наук. Что делать? Траты будут продолжать расти и скоро достигнут критического уровня. Все начинания рухнут как карточный домик, и реальность растопчет меня самого. Но внезапно в голове мелькает мысль, знакомая каждому человеку XXI века в моменты острой необходимости.

— Денег нет, — подтверждаю, и мой голос звучит спокойно. — Значит, их нужно занять.

Ртищев смотрит на меня удивлённо.

— Занять? Алексей Михайлович, у кого? — Голос главы Большого прихода срывается на хрипоту. — Голландцы? Англичане? Вряд ли дадут. А если и согласятся, то заломят такие проценты, что наши внуки расплачиваться будут. А главное — это время! Не месяцы, а годы переговоров! А у нас времени нет! Крымчаки, того гляди, набегут, а солдатам жалованье платить нечем.

— Ты прав, Фёдор Михайлович. Занимать напрямую — глупость. Сразу поставим себя в положение просителя и слабого должника. — Встаю и делаю несколько шагов по кабинету. — Поэтому мы займём у самих себя.

Ртищев замирает. Он медленно моргает, пытаясь переварить эти слова. Но потом качает головой, окончательно сдаваясь.

— У самих себя? Государь, я…не совсем понимаю. У кого именно? Казна пуста. У бояр? После подавления бунта? Не дадут они, а если и захотят, то начнут выдвигать особые требования.

— Так делать тоже не будем. Правильно говоришь, знать сразу начнёт ставить неприемлемые условия.

— Но как?

— Мы создадим банк.

В горнице на миг устанавливается тишина. Ртищев, конечно, слышал краем уха это слово. Что-то итальянское, венецианское. Какие-то конторы менял и ростовщиков.

— Банк? — переспрашивает Ртищев и в его голосе сквозит неподдельный ужас. — Государь, вы предлагаете ростовщичество? Под государственные проценты? Да святейший патриарх…

— Перестань, — мягко, но твёрдо обрываю его. — Перестань думать древностью. Я предлагаю не грех, а инструмент.

Хватаю со стола чистый лист бумаги и перо. Фёдор Михайлович подходит ближе.

— Мы создаём учреждение. Назовём его, например, Государственный Казённый Банк. Он будет подчиняться лично мне и тебе, как главе Большого прихода. Его задача — привлекать вклады.

— Вклады? — переспрашивает Ртищев, всё ещё ничего не понимая.

— Да. Любой человек — купец, ремесленник, даже зажиточный крестьянин может принести в этот банк свои деньги на хранение. И не просто отдать на хранение, как в сундук, а дать нам в рост. Мы будем платить ему за это проценты. Скажем, пять процентов годовых.

Лицо Фёдора Михайловича вытягивается. Он представляет себе толпу московских купцов, несущих мешки с золотом в казну, чтобы… получить ещё больше золота. Картина кажется ему бредовой.

— Они не поверят. Подумают, что это ловушка и государство просто конфискует их деньги.

— Поэтому мы не будем конфисковывать! — Хлопаю ладонью по столу. — Напротив. Дадим им железные гарантии. Каждый вкладчик получит от нас красивую, с печатями расписку. В ней будет чётко написано: такой-то внёс такую-то сумму. Банк обязуется вернуть её с процентами через оговорённый срок. Эти расписки можно будет предъявить в любом отделении банка.

— В любом…- Ртищев впадает в ступор. — А где будут эти отделения?

— Сначала в Москве. Потом — В Нижнем Новгороде, Казани, Архангельске. Во всех крупных городах, где есть торговля и деньги. Мы создадим сеть. Единую банковскую систему.

Говорю и вижу, что до Ртищева упорно не доходит. Застрял чиновник в старых представлениях. Надо менять тактику.

— Слушай, Фёдор Михайлович. Ты же умный человек и знаешь цифры. Где сейчас лежат основные деньги? Не в казне. Они осели в сундуках у купцов, в монастырских кладовых, в подвалах у скупых бояр. Мёртвым грузом лежат. Не работают. Мы же это поменяем! Предложим людям не греховный рост у частного ростовщика, а честный, государственный процент. Безопасно, надёжно, под царское слово. Они понесут нам деньги, и у нас появятся капиталы. Огромные капиталы.

Делаю паузу и смотрю Ртищеву прямо в глаза.

— А потом мы эти деньги будем одалживать. Не им самим — это глупо. Будем одалживать их себе. Государству. На те же самые проценты. Для устройства мануфактур, на содержание армии, на строительство дорог. И будем одалживать себе под меньший процент, чем мы платим вкладчикам. Разница — это доход банка. Понимаешь? Деньги начнут рождать новые деньги.

Фёдор Михайлович молчит. Он щурится, и в его голове, привыкшей к прямолинейным статьям дохода и расхода, медленно, со скрипом, начинает выстраиваться новая, невероятная конструкция. Глава приказа представляет себе поток монет. Не разовый налог, а непрерывный поток. Казна в этой картине не просто получает деньги, — она становится сердцем, которое гонит кровь по финансовым жилам страны.

— Но… — находит он в себе силы возразить. — А если все вкладчики разом придут и захотят забрать свои деньги? У нас же не будет всей суммы на руках. Мы её будем тратить.

— Верно, — киваю. — Поэтому не будем тратить всё. Создадим резерв. Например, будем хранить в сундуках банка четверть всех поступлений. Остальное — в дело. И люди должны знать, что банк — это надёжно. Что за ним стоит государство. Царь. Я и моё слово.

— И главное, Фёдор Михайлович. Так мы будем зависеть только от самих себя и от доверия народа. Это ли не лучшая основа для силы?

Ртищев глубоко вздыхает. Он смотрит на исписанный цифрами и схемами листок, а потом на горящие глаза царя. Это безумие. Это немыслимая афера. Это гениально.

— Что…что мне нужно делать? — тихо спрашивает он. Голос его всё ещё дрожит от напряжения, но в нём уже нет страха. Теперь в нём азарт.

— Во-первых, разработать устав банка. Прописать в нём все правила: проценты по вкладам, условия выдачи ссуд, ответственность сторон. Всё должно быть прозрачно и ясно. Чтобы никто не мог сказать, что его обманули. Во-вторых, найти здание в самом центре Москве, в Китай-городе. Прочное, каменное, с хорошими подвалами для хранения денег. Каждый должен видеть, что тут всё надёжно и надолго. В-третьих, начать печатать те самые расписки. Красивые, на хорошей бумаге, с водяными знаками, чтобы их невозможно было подделать. Назовём их банковскими билетами.

— Что за водяные знаки?

— Это специальное изображение или рисунок на бумаге, которое выглядит светлее или темнее при просмотре на просвет. Надо будет заказать в Италии крупную партию, а потом поручить академикам научиться самим такое делать.

Глава приказа ошарашенно слушал, но продолжал записывать.

— А ещё Фёдор Михайлович, — необходимо найти людей. Честных, грамотных, с быстрым умом. Их нужно будет обучить и создать целый штат. Затем мы начнём выдавать жалованье только через банк, заодно рассказывая всем про вклады и их выгоды.

— Это займёт время, государь — неуверенно говорит Ртищев, но уже не в виде возражения, а как реальный прогноз.

— Займёт, а поэтому начинай прямо с завтрашнего дня. В этом году банк должен появиться. А до тех пор постараемся продержаться. Есть у меня ещё пара идей…