Я не знаю, какова была персональная вина Врангеля и Кол­чака, Деникина и Алексеева в кровавых эксцессах Гражданской ойны. Думаю, что такой же вопрос правомерен и в отношении Якира и Буденного, Тухачевского и Примакова. Но абсолютно убежден в том, что никто не вправе ставить под сомнение искрен­ность убеждений родовитых дворян Колчака и Тухачевского, крестьянских детей Алексеева и Примакова, уроженца еврейско­го местечка Якира, которые воевали под разными знаменами в соответствии со своими представлениями о благе общего для них Отечества.

Если просвещенная часть советского общества (в нее, прав­да, не входят иные историки, писатели, философы и даже народ­ные депутаты) это начинает понимать, то на каком же основании высокомерно третируется литератор и общественный деятель Всеволод Кочетов, который, я вовсе не намерен отрицать это, придерживался по поводу путей развития страны совсем иных взглядов, нежели многие литераторы новомировской ориента­ции. Вот если бы кто-то сегодня привел документы или факты, свидетельствующие о том, что Кочетов писал доносы на коллег, совершал поступки, во все времена и при любых обстоятельствах расцениваемые как подлость, если бы он, как многие вполне ува­жаемые ныне советские писатели, устно и печатно выступал с антисемитскими выступлениями, то поношения в его адрес были бы оправданными. Но примечательно, что если при жизни Коче­това о нем широко распространяли клеветнические измышле­ния, например, о том, что он под Ленинградом построил дачу на старом захоронении (у него вообще никогда и нигде не было соб­ственной дачи), или о его «зоологическом антисемитизме» (его вдова — еврейка, а среди членов редактората и постоянных авто­ров «Октября» евреев было больше, чем в любом сегодняшнем левом советском ежемесячнике), то в период перестройки ему инкриминируют лишь политические убеждения, да и то подчер­кивают, как, например, Д.Гранин в «Огоньке», их поразитель­ную искренность.

Но я рискну свидетельствовать, что и с политическими взглядами Кочетова дело обстояло отнюдь не так однозначно, как иные авторы пытаются ныне представить. Начать с того, что ни в одной из публицистических статей Кочетова никогда не со­держались призывы к репрессиям. Да, он истово верил в то, что с социалистической революцией примирились отнюдь не все, был убежден, что наши инакомыслящие объективно «льют воду на мельницу мирового империализма», усматривал связь между деятельностью империалистических разведок и независимой об­щественной мыслью в СССР. Но не будем все же забывать, в ка­кое время он жил, не будем забывать и то, что, борясь против опасностей, которые, как ему представлялось, грозили социа­лизму, оказавшихся на поверку фантомами, он, в отличие, напри­мер, от М.Шолохова, не квалифицировал приговор А.Синяв- скому и Ю. Даниэлю как проявление социалистического гуманиз­ма; в отличие от А.Прокофьева и М.Алексеева, А.Иванова и Н.Шундика, не требовал разгрома редакции «Нового мира» и, в отличие от многих ныне здравствующих и вполне процветаюших в период перестройки писателей, не клеймил А.Сахарова и А.Солженицына.

Я вовсе не хочу этим сказать, что он осуждал процесс Си­нявского и Даниэля, был согласен с линией «Нового мира» или приветствовал идеи Сахарова и Солженицына. Я только хочу подчеркнуть, что у него были весьма твердые представления об этике политической полемики, в соответствии с которыми он на­печатал в «Октябре» статьи Н.Сергованцева и Д.Старикова с до­вольно резкой критикой соответственно повести Солженицына «Один день Ивана Денисовича» и поэмы Твардовского «Теркин на том свете», но категорически, несмотря на все уговоры, отка­зался подписать пресловутое «письмо одиннадцати» и никогда не клеймил Сахарова и Солженицына предателями и «власовцами».

Сейчас уже почти никто не помнит, а молодые люди просто не знают, что почти неправдоподобный для того времени факт публикации повести Э.Казакевича «Синяя тетрадь» состоялся при Кочетове в «Октябре», что именно Кочетов напечатал всеми печатными органами отвергнутую поэму И.Сельвинского «Три богатыря», что «Октябрь» и лично Кочетов энергично поддержи­вал Н.Рубцова, А.Передреева, В.Шукшина, а последний благо­даря личному влиянию Кочетова был прописан в Москве. Не­давно «Правда» напечатала трогательную историю о том, как прописала Шукшина в своей квартире сотрудница редакции «Ок­тября» О.М.Румянцева, с дочерью которой был близок Шукшин. Но забыла «Правда» упомянуть о главном: разрешение на про­писку добыл Кочетов через тогдашнего начальника московской милиции Н.Сизова, принесшего в «Октябрь» рукопись романа. Именно Кочетов напечатал весьма крамольные для того време­ни роман Л. Первомайского «Дикий мед», экологические статьи и очерки В.Чивилихина и В.Бритвина, по сути, открывшие эко­логическую кампанию в советской литературе.

Не найдешь в современной прессе и упоминания о громком скандале, который в «Октябре» учинил в свое время один из глав­ных литературных мракобесов сороковых-пятидесятых годов Михаил Бубеннов, автор печальной памяти статей в «Правде», рассчитанных на уничтожение В.Гроссмана и В.Катаева. Бубен­нов, доставшийся Кочетову в наследство от предыдущего главно­го редактора «Октября» Ф.Панферова в качестве члена редкол­легии, в определенный момент усмотрел в деятельности Кочето­ва в «Октябре» недопустимую идеологическую широту. В ка­честве предлога он избрал публикацию довольно ординарного с точки зрения художественной романа начинающего писателя И.Коваленко «Откровение юного Слоева» и в привычном для себя погромном стиле «высек» это произведение на страницах «Литературной газеты», обвинив заодно Кочетова не только в объективной «смычке с журналом Юность"», но и в игнорирова­нии мнений членов редколлегии, которые, разумеется, не могут позволить подобные идеологические шатания. После публика­ции статьи Бубеннов предъявил Кочетову ультиматум: немед­ленно убрать из состава редколлегии чуждых по крови Стари­кова и Идашкина, через которых, очевидно, осуществляется про­никновение в редакцию идеологической скверны. По прошест­вии двадцати лет смею утверждать, что хотя ни у Старикова, ни у автора этих строк никогда не было и не могло быть ничего общего с фанатическим черносотенцем Бубенновым, но и обви­нения, что мы в то время были в «Октябре» «пятой колонной» «Нового мира» или «Юности», увы, не имеют под собой никакой почвы, как бы романтически и привлекательно для сегодняшней моей репутации ни выглядела эта версия. В случае невыполнения своих требований Бубеннов, поначалу поддержанный А.Первенцевым и П.Строковым, угрожал добиться через ЦК снятия Коче­това. Впрочем, Первенцев и Строков быстро отказались от бун­та, видимо, поняв, что вряд ли ЦК пойдет на замену Кочетова Бу­бенцовым, носившим в то время неснятый партийный выговор за антисемитизм. Не представляю, что надо было совершить в те го­ды, чтобы такой выговор «заработать». Но это уже другой сю­жет...

Еще до появления романа «Чего же ты хочешь?» Кочетов по командировке «Правды» ездил в Ленинград, чтобы собрать мате­риал для очерка о передовых рабочих. Вернулся он мрачный. Возвратил в бухгалтерию командировочные (обычная для него щепетильность) и отказался от написания очерка. «Журбиных больше нет, — сказал он мне. — И, может быть, больше не бу­дет...» Означало ли это потерю веры в нравственную и поли­тическую силу рабочего класса, которому он посвятил почти все свои книги? Полагаю, что нет. Но потерю веры в политический режим Брежнева—Суслова, который лишил рабочий класс его политической роли, означало бесспорно. Мне могут возразить, что критика этого режима велась в романе «Чего же ты хочешь?» справа. Верно. Теперь я ясно понимаю, что трагедия сильной и яркой личности Кочетова заключалась в том, что, постигая не­сомненную политическую деградацию общества, стагнацию поч­ти во всех сферах жизни, нарастающий идеологический и ду­ховный кризис, почти нескрываемую коррупцию в высших эше­лонах власти, с которыми писатель, несмотря на опалу, кое-ка­кие связи сохранял, он заблуждался и по поводу причин про­исходящего, и, главное, по поводу возможных путей преодоле­ния надвигающейся опасности. Правда, одну из причин он все же диагностировал верно: режим личной власти, нравственно-поли­тическое перерождение правящего слоя, угодничество и карь­еризм которого создавали неодолимую преграду на пути любых попыток улучшить положение в партии и стране. Именно по ре­жиму личной власти и стремился Кочетов нанести удар в своем последнем, незаконченном романе «Молнии бьют по вершинам». К сожалению, он написал лишь первую часть, да и она была — уже после его смерти — опубликована в журнале «Москва» со значительными цензурными купюрами. Но я вместе с вдовой пи­сателя расшифровал рукопись для перепечатки и могу свиде­тельствовать, что на примере некоторых нравов зиновьевского партийного руководства Ленинграда Кочетов пытался осудить культ Брежнева, причем делал это достаточно прозрачно.

Сегодня во многих, увы, весьма поверхностных публика­циях имя Кочетова и журнал «Октябрь» 50-х — начала 70-х годов употребляются лишь как знак, как символ всего крайне реак­ционного. Никто даже не пытается анализировать истоки идей­ных убеждений Кочетова, их динамику, практически никто не задумывается над тем, почему Кочетов в последние дни жизни по­пал в опалу. Ведь предложенное недавно Роем Медведевым со страниц «Юности» объяснение: дескать, Суслов был раздражен откровенным сталинизмом кочетовского романа, — выглядит весьма нелепым. Слишком хорошо известно отношение Суслова к тому, что мы называем сталинизмом. Да и мне довелось при­сутствовать в кабинете Кочетова при его телефонном разговоре с Брежневым, который сказал Кочетову, что прочитал роман с интересом, но там поставлены весьма непростые вопросы и, прежде чем их обсудить с автором, у генсека появилась, как он сказал, потребность внимательно перечитать роман. От Кочето­ва и из других источников мне было известно, что у разных чле­нов политбюро сложилось разное отношение к роману, но Сус­лов, действительно, с самого начала занял отрицательную пози­цию. Убежден, не потому, что Суслов был левее Брежнева, а по­тому, что в кочетовском романе ясно говорилось о развале идео­логической работы в партии. Подобное обвинение, конечно, ад­ресовалось в первую очередь Суслову. И он, видимо, воспре­пятствовал встрече Кочетова с Брежневым, который больше уже Кочетову не звонил. Другое дело, что из этой встречи ниче­го хорошего не могло выйти. Убедить Брежнева, что Суслов - ни­кудышный идеолог, Кочетов, конечно же, не сумел бы, хотя, допускаю, что попытался бы — возможно, не впрямую. А сделать Кочетова трубадуром застоя, одним из своих угодливых портретоносцев типа Маркова — Михалкова не смог бы Брежнев. Во­царявшиеся в стране брежневские порядки Кочетов категори­чески не принимал. В последний год его жизни, когда он был практически на постельном режиме, мне довелось много беседо­вать с ним с глазу на глаз. И должен сказать, как ни покажется это кому-то парадоксальным, что эволюция моих общественно­-политических взглядов началась в значительной мере под воз­действием этих разговоров.

Теперь, когда Кочетова поминают лишь для того, чтобы послать ему запоздалые проклятья, когда его фамилия стала по­чти нарицательной, а один вполне прогрессивный писатель, мно­го пекущийся о милосердии, даже позволил себе в одной из статей написать фамилию Кочетова, кстати, немало помогавшего это­му писателю в начале его творческого пути, со строчной буквы, — я все чаще вспоминаю изможденное многолетней болезнью, исхудавшее лицо Кочетова с впавшими, блестевшими каким-то нестерпимым блеском глазами, которые я старался миновать взглядом, ибо в них читались не только физические, но и душев­ные муки.

О его последних месяцах и последних минутах много и злоб­но налгано. И, однако же, убежден, что правда не может быть ни партийной, ни, тем более, групповой. Правда может быть только самой собой, в противном случае это — неправда. Я расскажу правду о последних месяцах и минутах Кочетова — то, что по раз­ным причинам, объективным и субъективным, до сих пор не пре­давалось гласности.

Не так давно в советской печати промелькнула версия о том, что болезнь Кочетова связана с провалом его романа «Чего же ты хочешь?». Здесь причудливо смешана правда с ложью. Ложь, что роман провалился. Интерес к нему был огромен. Экземп­ляры журнала рвали из рук, текст размножали средствами малой полиграфии, оттисками спекулировали. Верно то, что состоя­лось лишь одно книжное издание, и то вне Москвы — в Белорус­сии, по решению бюро ЦК КП Белоруссии (переговоры об этом издании с уже тяжело больным автором вел через меня тогдаш­ний зав. отделом пропаганды белорусского ЦК А.Т.Кузьмин, здравствующий и поныне), за что партийному руководству Бело­руссии было выражено серьезное порицание из центра.

Верно и то, что, видимо, Суслов запретил обсуждение рома­на в печати. Одна — весьма традиционная, критиковавшая роман справа («Где автор видел подобное? У нас ведь растет идейно здо­ровая молодежь!») — рецензия Ю.Андреева появилась в «Лите­ратурной газете» — и все. Замечу, что роман и до сего дня не издан ни одним московским или центральным издательством и не вклю­чен ни в одно из посмертных избранных сочинений автора. Ко­нечно, «Чего же ты хочешь?» — не «Очерки русской смуты», но ведь тоже памятник времени...

Собственно, и такие прежние романы Кочетова, как «Бра­тья Ершовы», в чуть меньшей мере «Секретарь обкома» и в еще чуть меньшей — «Угол падения», тоже вызывали крайне разно­речивые мнения и острейшую полемику. Разница, однако же, бы­ла. И состояла она отнюдь не в том, что последний прижизнен­ный роман Кочетова вызвал меньший общественный резонанс. Скорее наоборот: из-за сравнительно малого тиража («Роман-га­зеты» на этот раз не было) вокруг романа возник ажиотаж, и поэтому ни о каком провале речи не было. А что касается, так сказать, идейной направленности романа, то, хотя она, безуслов­но, была более жесткой, чем в прежних его произведениях, и это вызывало более широкое общественное несогласие, Кочетова смущало и огорчало отнюдь не это. Он был по натуре боец, и про­тиводействие его никогда не пугало. Если бы роман подвергся об­суждению в печати, несомненно, были бы высказаны диамет­рально противоположные точки зрения. Вероятнее всего, сла­бость художественной стороны осталась бы на периферии дис­куссий, а в центре ее оказались бы различные подходы к про­блемам идеологии. И тогда было бы широко продемонстрирова­но то, что Кочетов видел и слышал на многих читательских кон­ференциях, на которых он, превозмогая прогрессирующую тяж­кую болезнь, все же бывал: у его мировоззрения есть немало про­тивников, но и очень много сторонников.