Но роман упорно замалчивали. Вскоре Кочетову, привык­шему к единомыслию и поддержке широких партийных кругов, стало ясно, что дело не в капризах того или иного средней руки аппаратчика. На этот раз его явно не поддержало руководство партии. История с изданием романа в Белоруссии лишь подтвер­дила этот вывод.

Конечно, разойтись во взглядах с руководством партии Ко­четов не побоялся бы, не такой он был человек. Но, размышляя над происходящим, он начал приходить к выводу, что руководс­тво партии разошлось во взглядах не только с ним, но и с ленин­ским курсом. А вот это осознавалось им как трагедия. Конечно, теперь мы понимаем, что существовали и существуют очень раз­ные представления о том, что такое ленинский курс, и о том, в ка­кой мере совместимы многие тактические шаги Ленина с его же стратегическим планом.

Да, мировоззрение Кочетова, многие его идейно-нравствен­ные установки, вполне закономерные и естественные в больше­вистский период истории партии и страны, объективно оказались анахроничными после XX съезда КПСС. Кстати, он был понача­лу восторженным поклонником Хрущева, безоговорочно под­держал его в период борьбы против группы Молотова — Мален­кова — Булганина, неоднократно рассказывал мне, какая твор­ческая, вдохновляющая атмосфера начала проникать в деятель­ность высших эшелонов власти в первые хрущевские годы. По­степенно, однако, Кочетов разочаровался в Хрущеве, причем в разговорах со мной он критиковал Хрущева и слева и справа, что в общем-то отражало непоследовательную, импульсивную дея­тельность этого лидера. Весть об отставке Хрущева Кочетов вос­принял с одобрением и надеждой. Однако к концу 60-х годов у него уже не осталось никаких иллюзий, в том числе и по поводу морального облика многих высших руководителей. А знал он о них уже тогда больше, чем многие из нас. Да, Кочетова разоча­ровало в новом руководстве отнюдь не то, что оно окончательно заморозило хрущевскую оттепель, а прежде всего его идеоло­гическая «слабость» и «непоследовательностьь». И в этом, как теперь ясно, Кочетов был глубоко неправ, ибо команду Брежне­ва-Суслова нельзя упрекнуть, пожалуй, единственно в идеоло­гических послаблениях. Но в конце своей жизни Кочетов ясно осознавал всю глубину идейно-нравственного перерождения вер­хушки тогдашнего партийно-государственного руководства, кремлевской геронтократии, тщетно скрываемую под флером уродливого и смехотворного культа микроскопической лично­сти Брежнева. Это осознание далось Кочетову нелегко. В нем постоянно шла внутренняя борьба. Она в какой-то мере получи­ла отражение и в его творчестве, и особенно на страницах журна­ла. Кочетов яростно сражался, призывал одуматься, спасти пер- возданность коммунистических идеалов, не уступать чуждым идеологическим поветриям, разоблачать происки империали­стических разведок, стремящихся разложить наше общество и в первую очередь молодежь. Но уже в последнем, незавершенном романе все отчетливее звучат темы идейно-нравственной чисто­ты, опасности перерождения кадров, культа личности руководи­телей и т.п. И на страницах «Октября» в разделе литературной критики все еще ведется борьба против идейной ущербности, а в прозе, поэзии и особенно в публицистике появляются все менее воинственные, а порой и откровенно фрондирующие материалы, правда, в основном по проблемам экономики, права, экологии.

Я часто упоминал о тяжелой болезни Кочетова. Что это за болезнь? В 1961 году он перенес несложную операцию по поводу липомы на внутренней стороне бедра. Это незлокачественное поначалу новообразование регенерировало и периодически тре­бовало все новых хирургических вмешательств. Всего Кочетов перенес за двенадцать лет семь операций. Трудно установить, в какой момент и по какой именно причине произошло злокаче­ственное перерождение опухоли. Во всяком случае, от близких больного это скрывали очень долго. Лишь после пятой операции жене дали понять, что диагноз практически не оставляет надеж­ды. Тем не менее, были сделаны еще две операции. Страдания, которые перенес Кочетов, неописуемы. Воля этого человека, от которого до последнего дня жизни скрывали роковой диагноз, была фантастична. Даже тогда, когда промежутки между обез­боливающими уколами стали сокращаться до нескольких часов, он работал над версткой журнала. Кстати, именно роковому ди­агнозу он был обязан тем, что ушел из жизни главным редакто­ром. Один из тогдашних руководителей 4-го главного управления при министерстве здравоохранения рассказал мне, что «сверху» интересовались диагнозом и, получив «удовлетворительный» от­вет, видимо, решили оставить главного редактора «Октября» в покое. Буквально повторять историю с Твардовским и «Новым миром» «противник сталинизма», видимо, счел неудобным. По­этому несколько последних «выходок» «Октября» остались поч­ти безнаказанными.

За три недели до смерти Кочетов, практически уже не вста­вавший с постели, при моем очередном посещении (последние го­ды своей жизни он провел на служебной даче в подмосковном поселке Переделкино) попросил продлить разрешение на хране­ние оружия. У него был немецкий пистолет «Вальтер» калибра 7,62 мм, срок разрешения на владение которым истекал. Разумеется, я немедленно выполнил в Московском управлении мили­ции все необходимые формальности, но просьба эта меня и чле­нов семьи Кочетова насторожила, тем более что за несколько дней до этого в разговорах и с женой, и со мной он подвергал со­мнению верность диагноза «липома». К тому времени мы все зна­ли истинный диагноз, прибегали ко всевозможным, как теперь сказали бы, «неформальным» медицинским средствам, уже не­сколько месяцев при Кочетове безотлучно находился одесский фельдшер Орлов, лечивший больного изобретенным им препа­ратом из змеиного яда, но от больного все тщательно скрывали роковое слово, уверяли и, как нам казалось, успешно, что у него липома и вся проблема в ее необыкновенной способности к реге­нерации. Но в какой-то момент Кочетов, с изумительным муже­ством и стойкостью переносивший страшные страдания и даже продолжавший редактировать журнал, видимо, начал понимать безысходность положения. Потеряв надежду на выздоровление, он, естественно, обратился мыслью к хранившемуся дома «Валь­теру».

Я написал: «естественно». Но так ли уж это естественно? И тут я позволю себе забежать вперед. На похоронах застреливше­гося Кочетова было много писателей. Возможно, кто-то пришел и по протокольным соображениям, присутствовали, конечно, и близкие друзья, товарищи. Помню, как жена Вадима Кожевни­кова подошла к вдове Кочетова и сказала: «Ты должна утешаться тем, что много лет прожила с настоящим мужчиной. Его уход это окончательно подтвердил. Ну кто из них, — она указала взглядом на группу стоявших неподалеку «номенклатурных» литератур­ных деятелей, — способен на это? Случись что, не дай Бог, ведь до последней секунды будут цепляться за жизнь...» Не стану ком­ментировать это высказывание, но не вспомнить его не могу...

Итак, разрешение на «Вальтер» было продлено, о чем я сообщил Кочетову. Но не сразу (мы с его женой договорились из­бегать темы оружия), а в ответ на его вопрос. Стало ясно, что он думает о пистолете, и нетрудно было понять, в какой связи. Пис­толет был надежно (как оказалось, увы, не вполне) упрятан, а 4 ноября 1973 года на даче состоялся очередной врачебный конси­лиум и из уст одного профессора, недостаточно понизившего го­лос, прозвучало роковое слово. Кочетов услышал, понял, что никакой надежды на выздоровление нет, а ценой мучений можно лишь продлить жизнь на несколько месяцев, и в тот же вечер за­стрелился.

Я примчался в Переделкино, вызванный по телефону, через 45 минут после выстрела. Поняв, что произошло, принял меры к тому, чтобы обеспечить неприкосновенность картины случив­шегося, и позвонил домой секретарю Союза писателей СССР Ю.Верченко. Он попросил меня оставаться на даче Кочетова и встретить всех должностных лиц, которых он вызовет, и помочь в их работе. Часа через полтора прибыли сотрудники милиции и прокуратуры, и мне пришлось помогать несколько оробевшему следователю зафиксировать все детали происшедшего. Они ока­зались выразительными и характерными для Кочетова.

Поскольку при выстреле из пистолета этой системы в канал ствола автоматически досылается следующий патрон и возни­кает опасность выстрела при случайном прикосновении к спуско­вому крючку, Кочетов, чтобы обезопасить своих близких, до­слав патрон в канал ствола, вынул из пистолета обойму. В по­следние минуты перед смертью ему не изменили ни хладнокро­вие, ни привычная забота о близких людях. Понимая, что, вбежав в комнату после выстрела, кто-то может схватить пистолет и кос­нуться спуска, он, вынув обойму, предотвратил возможную беду. Л зачем нужно было продлевать разрешение на пистолет? Да по той причине, чтобы никто не пострадал. Ведь после самоубий­ства, как понимал Кочетов, начнется расследование и может воз­никнуть вопрос: а почему разрешение было просрочено. Дес­кать, если бы тот сотрудник, который за это отвечает, вовремя просигнализировал об истечении срока, пистолет у тяжело боль­ного можно было изъять. При тогдашних порядках какой-нибудь майор мог лишиться места или пенсии...

Такова правда о последних месяцах жизни Кочетова и о том, как он расстался с жизнью. Меняют ли сообщенные в этой статье факты общую оценку литературной или общественной деятель­ности Кочетова? Разумеется, идеи, заключенные в романах «Братья Ершовы» или «Чего же ты хочешь?» не могут трансфор­мироваться во времени — они в нем остаются, и тут, по словам кочетовского главного оппонента, «ни убавить, ни прибавить». Разумеется, объективный смысл деятельности «Октября» в 60-е — начало 70-х годов не подлежит пересмотру: он таков, каким был, и никакие субъективные моменты не могут да и не должны быть использованы для затушевывания реального хода истории. Она и без намеренных искажений достаточно сложна.

Но у политики, в отличие от истории, которая есть лишь фиксация фактов и событий, существует нравственный аспект. Сегодня в нашей стране есть напряженная, противоречивая, во многом непривычная политическая жизнь. Разброс политиче­ских взглядов достаточно велик. Вопрос о дальнейших путях по­литического и правового развития государства и общества при­обретает сугубо практический характер. Будет ли в нем место ис­тинному плюрализму, терпимости к инакомыслящим? Или нас ожидает хаос злобной нетерпимости, беззастенчивое шельмова­ние оппонентов, война всех против всех, которая может быть остановлена лишь «спасительной» твердой рукой?..

В этой статье я попытался показать Кочетова, каким он был в действительности, вернуть его фамилии заглавную букву, пре­вратить ее из нарицательной в индивидуальную. Нельзя, без­нравственно шельмовать человека за убеждения, сколь бы дале­кими от твоих собственных они ни были и сколь бы убедительно ни доказала история их ложность. Особенно недопустимо это в нашей советской литературе, где библейский вопрос «На ком греха нет?» обретает весьма грозное звучание. Но грех заблуж­дения, грех приверженности ложной вере — одно, а грех преда­тельства и непомерного тщеславия, корыстолюбия и мздоим­ства, пренебрежения к нижестоящим, подобострастного само­уничижения перед власть имущими, грех бестрепетной, жажду­щей щедрого вознаграждения лжи и нестеснительной неискрен­ности, наконец, грех привычного, ставшего основой не только творческого облика, но и человеческого характера страха — сов­сем другое.

Не примечательно ли, что «почвенники» (примем здесь тер­минологию В. Бондаренко) «великодушно» простили Кочетову его отказ подписать «письмо одиннадцати» и всячески замалчи­вают этот факт, а «западники» (по той же терминологии) столь же прочно «забыли» о почти одновременном с «Новым миром» выступлении «Октября» против статей В.Чалмаева в «Молодой гвардии», от которых ныне ведется отсчет позиции сегодняшне­го «Нашего современника»! Обе стороны стремятся зафиксиро­вать на вечные времена лишь черно-белую фотографию Коче­това. И не случайно из разных лагерей можно услышать — с про­тивоположными, разумеется, оценками — суждения об одноз­начности этой фигуры.

Но она не была такой. Во всяком случае — к концу жизни. И не будем забывать: мы имеем перед ушедшими неоценимое преимущество — возможность прозрения и покаяния. Многие ли из нас воспользовались ею? Зато недостатка в жаждущих об­личать и карать — хотя бы посмертно — у нас не было никогда. Нет и сейчас.

ОТ РЕДАКЦИИ. Мы допускаем, что точка зрения автора на лич­ность и творчество Всеволода Кочетова иным читателям может показаться спорной. Поэтому мы охотно предоставим наши стра­ницы и для любого противоположного мнения.

ИДАШКИН Юрий Владимирович. Родился в 1930 г. в Харькове. В 1952 г. окончил Московский юридический институт. Работал юристом в строительных и транспортных организациях. С 1957 по 1959 г. учился в аспирантуре Института психологии и одновре­менно преподавал в школе. В 1959 г. защитил кандидатскую дис­сертацию по психологии. До 1962 г. — научный сотрудник Ин­ститута психологии. В 1962-1973 гг. — ответственный секретарь и и.о. первого заместителя главного редактора журнала «Ок­тябрь». С1975 по 1980 год — в Госкомиздате. С1980 по 1987 г. — главный редактор журнала «В мире книг». В 1987-1989 гг. — зам. главного редактора еженедельника «Литературная Россия». Критик, публицист, член СП СССР. Автор десяти сборников ста­тей и монографий. Живет в Москве.