Когда историю своего исключения из партии и изгнания из редакции Кочетов рассказал в своих фронтовых записях, опубли­кованных сначала в «Октябре», а затем вышедших в 1967 году от­дельным изданием, тогдашний редактор «Ленинградской прав­ды» и тогдашний секретарь горкома обратились в ЦК КПСС с жа­лобой, обвиняя Кочетова в клевете. Оба они в то время занимали весьма ответственные посты. Я узнал об этом случайно: в тот мо­мент, когда Кочетову позвонил по этому поводу сотрудник аппа­рата ЦК, я находился в кабинете главного редактора «Октября». «Никаких извинений и тем более опровержений с моей стороны не будет, поскольку написанное мною — правда, легко, кстати, проверяемая. Прошу назначить партийное расследование всех изложенных мною фактов, но предупредите жалобщиков, что в этом случае я поставлю вопрос об их партийной ответственности за допущенный в то время произвол. По своей инициативе я это­го делать не стал бы, но если они хотят "восстановления справе­дливости", что ж», — сказал при мне Кочетов по «вертушке» (телефон правительственной связи) и добавил: «Буду ждать». Насколько мне известно, жалобщики хода делу не дали.

Почему я счел необходимым привести эти факты? Разве они меняют объективный смысл романов «Братья Ершовы», «Чего же ты хочешь?», всей деятельности их автора на посту редактора «Литературной газеты», а позднее «Октября»? Думаю, что объ­ективного смысла не меняют. Но никакие деяния (а тексты книг — тоже деяния) не могут получить истинную оценку без учета личности человека, их совершившего, мотивов его деятельно­сти, которые могут в очень разной мере соотноситься с ее ре­зультатами, наконец, без учета обстоятельств эпохи, времени, кстати говоря, совершенно не одинаково воспринимаемых и со­вершенно не одинаково воздействующих на разных людей.

Позволю себе еще одно, на мой взгляд, необходимое отступ­ление. Размышляя о сложных, исполненных острейших противо­речий, беззаветного героизма и неслыханного трагизма сталин­ских годах нашей истории, давая оценку тем или иным деятелям, событиям, поступкам, мы сегодня нередко становимся на интел­лектуально более легкий, а эмоционально более притягатель­ный путь. Если сегодня многим из нас что-то представляется до самоочевидности ясным, то мы сознательно или бессознательно отказываемся понимать, как это могло быть неясным или даже не вполне ясным другим... Более того. Некоторым сегодня ка­жется, что если при жизни Сталина их что-то настораживало, даже возмущало, то это означает, что им уже тогда было дано прозреть истину о роли Сталина и всего созданного им поли­тического механизма. Увы, это всего лишь аберрация. А хру­щевское десятилетие!.. Как по-разному и как искаженно тол­куется оно сегодня даже людьми, стоящими в принципе на одина­ковых позициях по главным политическим вопросам... Ну, а за­стойный период, как теперь выясняется, дал нам столько героев «сопротивления», столько рыцарей без страха и упрека, храбро сражавшихся за высокие идеалы, что только диву даешься, как могли Брежнев и Суслов так долго продержаться у власти. Ни в коем случае не умаляю мужества и благородства незабвенного А. Д. Сахарова, смелости, стойкости и упорства А.Солженицына и генерала Григоренко, Г.Владимова, М.Ростроповича, В.Буковского, адвоката Б. Золотухина, но никто из них и словом не обмолвился о своих заслугах в борьбе против мракобесия и без­законий. Свои «подвиги», в основном совершенные шепотом, те­перь во весь голос воспевают совсем другие. Недавно один актер очень подробно изложил историю действительно подвижнической деятельности театра на Таганке. Но вот что изумляет: сре­ди гонений, обрушившихся на сподвижников Ю.П. Любимова, ав­тор не раз поминает... скудость полученных почетных званий, наград, зарубежных гастрольных поездок! Да, не хлебом еди­ным... Да, слаб человек... Но по какой же логике было ожидать поощрений от тех, против кого боролись? И как выглядят наме­ки на то, что «держались» во многом благодаря неофициальным связям и «выходам» на «верха».

Не будем лукавить: это, видимо, правда. Немало мы наслы­шаны о том, как поставленный над законом и вне его механизм власти использовался преимущественно для покровительства преступникам, но в отдельных случаях — и для поддержки талан­тов. Да что там... Иные из них были так изобильно обласканы и морально и материально, что это с лихвой компенсировало 3-4 тяжких испуга, которые им довелось пережить за двадцать лет. Но вот вопрос: где кончается тактика и начинается откровенная беспринципность, обеспечиваяющая свой индивидуальный и вполне на деле безопасный пир во время чумы?

Я вообще думаю, что не без умысла со стороны некоторых деятелей литературы и искусства, историков, экономистов, со­циологов, философов мы, сосредоточившись на анализе сталин­ского периода, значительно реже и меньше анализируем два­дцатилетие 1965-1985 гг. Спору нет, истоки всех негативных явле­ний, всех преступных нарушений законов, перерождения многих общественных институтов и лиц — там, во временах сталинизма. Да и никогда не продвинулись бы столь высоко такие люди, как Брежнев, Кириленко, Кириченко, Подгорный, если бы не ре­прессии среди партийных кадров в предвоенные годы. Но все же, почему мы неизмеримо меньше внимания уделяем текстам, фильмам, полотнам, поступкам, созданным и совершенным в се­мидесятые годы? В годы, когда грозящие честным художникам опасности чаще всего принимали форму не казней и ссылок, не лишения детей «врагов народа» фамилий отцов, а всего лишь — неполученного звания или ордена, несостоявшейся зарубежной поездки или, на худой конец, запрета книги, спектакля, фильма. Предвижу хор возмущенных голосов: а как же ненаписанные кни­ги, картины, неснятые фильмы?.. Да кто же спорит — все это тра­гедия для общества! Но не о том речь, а о природе массового конформизма, не страхом тюремной решетки внушаемого, а не­желанием «портить себе жизнь». И о том, что многие столпы и рабы вчерашнего конформизма сегодня не только безоглядно атакуют тех, кому вчера угождали, но и позволяют себе снисхо­дительно «прощать» Бухарина и Рыкова, Блюхера и Примакова за допущенную слабость, за капитуляцию перед молодчиками Ягоды и Ежова: ведь все же жертвы сталинского террора...

И пусть себе атакуют — не в том беда... А в том, что по­давляющее большинство прилежных и лишь чуть-чуть фронда ровавших конформистов и словечка не отыскали для хотя бы мимолетного осуждения своего вчерашнего вполне старательно­го, порою и весьма эффективного служения застою, который они сейчас так лихо бичуют.

Но вернемся, однако, к фигуре Кочетова, со всеми удиви­тельными ее противоречиями. Из приведенных выше фактов его биографии любой непредвзятый читатель сделает вывод, что и до войны и в военные годы журналист Кочетов не принадлежал к числу тех безоглядно верноподданных, которые постоянно предъявляли свое идейное первородство к оплате, возрастая в должностях и званиях. Примечательно, что и много лет спустя, став видным писателем и одним из лидеров ортодоксального на­правления в советской литературе, он был обласкан весьма изби­рательно. Да, он регулярно входил в число делегатов партийных съездов, но ни разу не вошел в состав ЦК, лишь дважды попал в Центральную ревизионную комиссию. В то время, как, напри­мер, Н.Грибачев при всех высших партийных руководителях не­изменно входит в состав ЦК. Немаловажно отметить, что Ко­четов ни разу (!) не был избран депутатом Верховных Советов. Тогда как за время его пребывания на ответственных литератур­ных постах депутатами союзного и российского парламентов ста­новились писатели и менее известные, и менее влиятельные. Ко­четов трижды награждался за литературную и общественную деятельность орденами, из них дважды — высшими. Но ни Ста­линской, ни впоследствии Государственной премии он ни разу не получил. Читатели, недостаточно знакомые с порядками, нрава­ми и обычаями, царившими в коридорах власти, могут счесть все это несущественным. Но те, кто хорошо информирован, знают, что в таких вопросах случайности исключались: и депутатские мандаты, и литературные премии распределялись на «больших верхах», где личность Кочетова ни полного доверия, ни личной симпатии не вызывала. Подчеркиваю: не общественно-полити­ческие позиции, а личность. По той же причине Кочетов нико­гда не входил в число секретарей Союза писателей СССР и лишь за два года до смерти стал одним из нескольких десятков секре­тарей Союза писателей РСФСР.

В чем же тут дело? Ведь практически все романы Кочетова, его публицистика и деятельность на постах главного редактора «Литературной газеты» в конце 50-х годов, а затем «Октября» (1961-1973) верой и правдой служили защите «основ». Да, служи­ли. Но не прислуживали. И эту разницу, которая многим из се­годняшних доморощенных наших Робеспьеров и Маратов, непри­миримых к автору «Чего же ты хочешь?», покажется совершен­но незаметной, тогдашние верхи ощущали и оценивали очень точно.

Как можно было "относиться к номенклатурному работни­ку, отказавшемуся от спецпайка и демонстративно ездившему на собственной машине, предоставляя служебный автомобиль для нужд редакции и журнала? Я уже написал однажды, что эти фак­ты не прибавили Кочетову симпатии ни справа, ни слева. Конеч­но, его издательские дела складывались прекрасно, денег у него было много, но ведь хорошо известно, что и более состоятельные его коллеги не гнушались банкетами по случаю юбилеев за счет Литфонда, то есть казенных средств. Впрочем, допускаю, что его щепетильность в денежных делах могла и не быть широко извест­на. Зато непререкаемая самостоятельность его суждений и мне­ний, абсолютная несгибаемость под напором «руководящих ука­заний» были достаточно хорошо знакомы и людям со Старой площади, и руководителям Союза писателей.

Независимость кочетовского характера принесла ему нема­ло неприятностей еще при жизни Сталина. Из-за нее он чуть не погиб от голода в блокадном Ленинграде, отказался от публика­ции «Журбиных» в «Знамени», где ему гарантировали Сталин­скую премию, если он примет предлагаемые вставки. Забавно, что уже после смерти Сталина история повторилась с кинофиль­мом «Большая семья», где снова, маня премией, предложили под­халимские поправки. Но все это сходило Кочетову с рук (хотя он и остался без премии), потому что он еще не занимал крупных постов. Но когда, вопреки уговорам Суслова, он все же настоял на своем уходе по болезни из «Литературной газеты», ибо не счел возможным сохранять должность, не имея физической возмож­ности работать в редакции, это уже стало «звоночком». У Сусло­ва еще долго не возникало к Кочетову идеологических претензий (они появятся лишь после романа «Секретарь обкома», где автор вступил в неявную, но прочитываемую полемику с Хрущевым, а апогея достигнут после «Чего же ты хочешь?», где был брошен вызов уже самому Суслову), но строптивость этого номенклатур­ного писателя он запомнил: отказываться от имеющей силу зако­на просьбы секретаря ЦК не было позволено никому.

Еще при Хрущеве появился аппаратный термин «управля­емость». «Управляемый» работник, т.е. сговорчивый, беспре­кословно выполняющий установки и указания, мог рассчитывать на карьеру. «Неуправляемый» не только не имел шансов на прод­вижение, но, как правило, отодвигался с самостоятельной рабо­ты, день в день отправлялся на пенсию. Кочетов был совершенно «неуправляемый».

Помню, как ему при мне позвонил один из заместителей за­ведующего отделом ЦК и сделал какое-то предложение. Коче­тов ответил согласием. Собеседник в шутливой форме выразил удивление тем, что обычно несговорчивый Кочетов так легко со­гласился. «Ну если из вашего здания поступает иногда разумное предложение, отчего не согласиться?» — так же шутливо ответил Кочетов. Шутки шутками, но за ними ощущались напряженность и нараставшее взаимное недовольство.

Я уже писал выше, что редакция и редколлегия «Октября» отнюдь не были монолитны. И когда Павел Антокольский при­нес в редакцию свою небольшую поэму «Пикассо», она встрети­ла в редколлегии довольно сильное сопротивление. Хотя Коче­тов был истово привержен реалистическому искусству и авангард по большей части не вызывал у него симпатий, но он обладал врожденным вкусом и умел подняться над своими идейно-эсте­тическими пристрастиями, если речь шла о подлинном искусстве. Вопреки возражениям, Кочетов настоял на публикации поэмы Антокольского. Она была уже набрана, как грянуло посещение Хрущевым Манежа и погром всего, что не укладывалось в жест­кие рамки социалистического реализма. Естественно, противни­ки поэмы Антокольского потребовали рассыпать набор, заяв­ляя, что в создавшихся условиях публикация будет расценена как вызов, как демонстративная акция. В редакцию прибежал взвол­нованный Антокольский: «Что будет с поэмой?» Кочетов, от­личавшийся склонностью к юмору, спокойно спросил: «А вы хотите ее забрать? Передумали? Нет? Какое совпадение: и мы нет...» Поэма была напечатана.

Впрочем, и эта, и некоторые другие подобные акции Коче­това и руководимого им журнала не получали надлежащей оцен­ки, так как довольно широкие общественные круги и в первую очередь значительная часть творческой интеллигенции воспри­нимали лишь основную позицию «Октября» и не склонны были замечать какие-то нюансы, оттенки ни в ней, ни в произведениях главного редактора. Что ж, в то время, видимо, иное было и не­возможно и, быть может, не нужно. Но теперь, когда гласность, похоже, уже неодолима, когда особенности трудных процессов борьбы старого с новым требуют отказа от черно-белого или, ес­ли хотите, плоскостного мышления, не будет лишним отказаться от плакатного представления о разных фигурах прошлого.

Полагаю, что подлинная демократия не должна и не может допускать бессудных расправ. Тоталитарные «тройки», пресло­вутые особые совещания ничуть не лучше, хотя и не хуже куда как демократичных судов Линча. Это верно не только в бук­вальном смысле...

Сегодня, когда в советском обществе переоцениваются многие ценности и миллионные массы людей начинают заново постигать азбучные истины морали и этики, казалось бы, пора понять, что неотъемлемое право на личные взгляды и убеждения не может быть незаметно подменено правом лишь на «убежде­ния, соответствующие истине». Долгие десятилетия подавляю­щее большинство советских граждан пребывало в убеждении, что император Николай II и его семья должны были быть казне­ны без суда только на том основании, что в их жилах текла ав­густейшая кровь. Сегодня в СССР можно прочитать и услышать, что преступность акции в подвале Ипатьевского особняка за­ключается в пролитии именно августейшей крови... Отсутствие политической культуры и ужасающие деформации правового со­знания и морально-этических представлений, детерминирован­ные вбивавшимся в головы приоритетом классовых интересов над всеми иными категориями, дают сегодня весьма тяжелые, в чем-то парадоксальные последствия. Недавно я позволил себе печатно высказать отнюдь не новую и вполне элементарную мысль о том, что обе стороны в Гражданской войне одинаково любили Отечество, но по-разному представляли его будущее. Тут же отыскался некий кандидат исторических наук, который на страницах той же газеты заявил себя потомком тех, кто косил из пулеметов офицерские батальоны, и признался, что аплоди­рует им и сегодня. Видимо, меня он счел потомком барона Вран­геля или адмирала Колчака...