Юрий Идашкин

ВСЕВОЛОД КОЧЕТОВ, КАКИМ Я ЕГО ЗНАЛ

XX съезд КПСС возродил в СССР политическую жизнь, ко­торая с начала тридцатых годов была прервана, трансформиро­вавшись в аппаратные игры, имевшие, разумеется, политические цели, но к общепринятым формам политической жизни не при­надлежавшие. Конечно, последствия долгих лет сталинщины не могли быть преодолены одним ударом хрущевского кулака, тем более что, как стало впоследствии известно, Хрущев вовсе и не стремился к замене сталинской модели феодального социализма, а намеревался лишь подремонтировать ее, устранив самые во­пиющие политические нравы и инструменты системы. И хотя Хрущев выступил не столько против сталинщины, сколько про­тив Сталина, уже довольно скоро стало ясно, что сталинщина без развенчанного Сталина существовать в прежнем виде уже не мо­жет. Но и политическая жизнь в ее обычных формах возродиться еще не может. Такие слова, как «программа», «платформа», «об­щественное движение», не могли не ассоциироваться с «фрак­цией», «оппозицией», которые автоматически вызывали обмо­рочный испуг у одних и привычную жажду крови у других, со­ставлявших огромное большинство.

И тогда — не впервые в нашей истории — политическая жизнь приняла латентные формы, вылившись в литературную борьбу шестидесятых годов, практически сведшуюся к полемике между журналами «Новый мир» и «Октябрь».

Было бы непростительной наивностью полагать, что обе редакции представляли собою в те годы некие политические мо­нолиты, вокруг которых группировались только убежденные единомышленники. Так не бывает ни в политике, ни в литера­туре, тем более когда она выступает в роли предтечи или, если угодно, прообраза политических платформ. Смею утверждать, что некоторые наиболее левые авторы «Октября» тех лет были значительно ближе к идеям «Нового мира», нежели «Октября», как и некоторые произведения, опубликованные «Новым ми­ром», вполне могли бы появиться на страницах «Октября», но ав­торы просто не желали нести их в редакцию журнала, дабы не испортить свою репутацию.

Сказанное, однако, ни в коей мере не отменяет того факта, что «Новый мир» действительно выражал интересы и идеи обнов­ления общества, решительного преодоления сталинщины как теоретической методологии и политической практики, а «Октябрь» был рупором тех, кого XX съезд потряс не глубиной разоблачений, а их неожиданностью, кто не смог или не захотел им поверить, чьи интересы и чаяния, перспективы и образ жизни оказались под угрозой. Но и тех также, кто органически не спо­собен был в одночасье отказаться от искренних убеждений, не знавших альтернатив и ставших истовой верой. К числу послед­них, несомненно, принадлежал Всеволод Кочетов, который с 1961 года до своей кончины в ноябре 1973 года возглавлял редак­цию «Октября».

Время от времени я читаю в газетах и журналах оценки деятельности «Октября» шестидесятых годов — «кочетовского», как его называют, а также суждения о личности В.А.Кочетова. Порою доводится прочесть и о себе: в 1963 году написал то-то, а в 1966 — то-то. Чаще всего публикации эти носят осуждающий, нередко клеймящий характер. Получаю я и письма. Некоторые читатели и почитатели кочетовского «Октября» утешают, под­держивают, сетуют: «Вот и произошло то, против чего вы пре­достерегали! А тогда кое-кто сомневался в вашей правоте...» Не стану кривить душой: все, что читаю, переживаю глубоко и раз­мышляю над прочитанным трудно и постоянно. Не скрою и того, что некоторые публикации ранят своей рассчитанной несправед­ливостью, а некоторые письма поддержки вызывают горечь и даже возмущение. Многие авторы, касаясь позиции «Октября» в дискуссиях с «Новым миром», характеризуют ее как защиту ста­линизма со всеми его преступлениями. А многие из тех, кто и се­годня уверен в безоговорочной правоте тогдашнего «Октября», по сути выступают против коренной демократизации политиче­ской и общественной жизни, радикальной экономической ре­формы. Мне сегодняшнему одинаково тяжки и обвинения одних, и восторги других.

На мой взгляд, было бы ошибкой полагать, что деятель­ность «Нового мира» и «Октября» в 60-е — начале 70-х годов отра­жала лишь личные общественно-политические позиции и эсте­тические воззрения А.Т.Твардовского и В.А.Кочетова. Но так же ошибочно было бы отрицать их решающую роль во всей дея­тельности редакций. Более того. Я полагаю, что, если бы не лич­ный авторитет и популярность авторов «Теркина» и «Журби­ных», не некоторые особенности их характеров, ни «Новому ми­ру», ни «Октябрю» не удалось бы столь долго проводить в жизнь свои линии.

Предвижу возражения многих читателей, особенно моло­дых: дескать, можно ли сравнивать литературную известность и популярность Твардовского и Кочетова? Но, если полистать со­ветские газеты и журналы за период с 1952 по 1972 годы, нетруд­но убедиться, что, начиная с «Журбиных», каждый новый роман Кочетова, очень многие его статьи и выступления вызывали ши­рочайший общественный резонанс, острейшую полемику. Да, многие читатели категорически не принимали позиции автора «Братьев Ершовых», «Секретаря обкома» и особенно — «Чего же ты хочешь?». Но страсти, кипевшие вокруг этих произведений, а также завидная судьба «Журбиных» и добавившего роману по­пулярность кинофильма «Большая семья» сделали имя Кочетова всенародно известным. Повторяю, разные социальные слои и группы очень по-разному относились к творчеству и обществен­ным позициям Кочетова. Особым признанием он пользовался у партийных и советских работников, военнослужащих, значи­тельной части рабочих и сельской интеллигенции. Не принимала его творчество в основном инженерно-техническая и творческая интеллигенция. Но читали его все.

Это обстоятельство важно отметить не для того, чтобы за­поздало возвышать авторитет писателя, но без учета сказанного просто невозможно понять многие обстоятельства общественно­литературного процесса тех лет. А предпринимаемые сегодня попытки доказать, что роман «Журбины» был отнесен к дости­жениям советской литературы исключительно из-за обществен­ного положения его автора, искажают истину. При всей неизбеж­ности переоценки многих литературных ценностей, при том, что читательское восприятие сегодняшнего дня базируется на совсем иных общественных и эстетических категориях, неплодотвор- ность внеисторического подхода к искусству не вызывает сомне­ний.

Теперь о личности Кочетова. В некоторых публикациях по­следнего времени, резко осуждающих общественные позиции и редакторскую деятельность Кочетова, отмечаются его положи­тельные человеческие качества: цельность личности, искрен­ность убеждений, честность и порядочность в общественных и личных конфликтах, прямота и независимость суждений. В этом духе, повторю, высказываются и многие противники обществен­но-литературных взглядов Кочетова. Надо ли объяснять, как привлекали эти и другие положительные качества Кочетова лю­дей, разделявших его взгляды или, по крайней мере, в чем-то с ним согласных.

Тут неизбежно возникает вопрос: но как же человек, наде­ленный или воспитавший в себе подобные ценные качества лич­ности, мог занимать позиции, во многом противоположные по­требностям общественного прогресса? Думаю, что это недоуме­ние возникает только у тех, увы, весьма многочисленных сегодня людей, которые, захлестнутые потоком во многом неожидан­ной, ранящей, обладающей поистине взрывной эмоциональной силой информации, — спешат поскорее ответить на вопрос «Кто виноват?» вместо того, чтобы трудно искать ответ на более важ­ный вопрос: «Почему?»

Но так уже было в сравнительно недавние времена, которые могли стать, но на беду не стали победным революционным ру­бежом в истории нашего общества.

Я не историк и не социолог. Но, не претендуя на научность анализа, я все же решусь высказать суждения современника тех этапных событий, тем паче что эти мои суждения, как мне пред­ставляется, содержат ответ и на вопрос о мотивах деятельности Кочетова.

Сегодня лишь политическим слепцам или откровенным ста­линистам приходит в голову оспаривать неоценимое историче­ское значение XX съезда КПСС для судеб нашей страны и, види­мо, всего человечества. Но шаг, предпринятый Н.С.Хрущевым вопреки сопротивлению Президиума ЦК, да и практически все­го бюрократического слоя общества, уже в первые послесъез- довские годы получил крайне противоречивое и, я сказал бы, «тормозящее» продолжение. Действительно: сегодня Хрущев публично заявлял, что если бы был лауреатом Сталинской пре­мии, то с гордостью носил бы на груди лауреатскую медаль с про­филем Сталина, а назавтра в официальном выступлении с не­меньшей экспрессией восклицал, имея в виду Сталина: «Черного кобеля не отмоешь добела». Личный темперамент Хрущева, толкнувший его на утверждение о полной некомпетентности Сталина в военных делах, доходившей до рассмотрения линии фронта по глобусу, не раз сказывался и в дальнейшем, питая не столько широкое возмущение умершим диктатором, сколько не­доверие ко многим разоблачениям, переходящее в глухое раздра­жение к их инициатору, который все неуклоннее терял свою пер­воначальную популярность (как у правых, так и у левых).

Разумеется, все это объяснялось не только и не столько лич­ными недостатками Хрущева, сколько слишком глубокой, не­расторжимой его связью со сталинским режимом, за многие пре­ступления которого он нес и личную ответственность. Если гово­рить обобщенно, Хрущев фактически подменил разоблачение культа личности Сталина как определенной тоталитарной моде­ли общественно-государственного устройства осуждением Ста­лина и нескольких его близких соратников за преступления, ко­торые трактовались по сути лишь как их личная вина. Совершен­но очевидно, что общество, хотя и потрясенное фактами, обна­родованными на XX и XXII съездах, но в известной мере убла­готворенное рядом позитивных перемен и в духовной, и в мате­риальной сферах жизни, в значительной своей части посчитало вопрос исчерпанным: многие невинные вернулись к семьям, дру­гим вернули честные имена, а их семьям — относительно равные возможности для нормальной жизни, тело Сталина убрали из мавзолея, нескольких его самых близких соратников исключили из партии, Берию и его приспешников казнили, на прилавках появилось немало товаров и продуктов. Если же добавить к это­му стремительное падение популярности Хрущева, проводивше­го все более импульсивную политику на фоне все более широко насаждаемого культа собственной личности, нетрудно понять, что процесс, начатый XX съездом, быстро захлебнулся как в ре­зультате умелого сопротивления аппаратных сил, так и по вине самого Хрущева.

Но какое отношение все это имеет к Кочетову и борьбе «Октября» с «Новым миром»? Думаю, самое прямое. Приведу несколько цитат.

«А как сделать, чтобы на те должности, с которых коман­дуют, попадали бы только достойные люди, а, скажем, не такие, как наш редактор, для которого важно одно: топают ли его со­трудники в редакционных коридорах или ходят на цыпочках, "со­блюдают" или "не соблюдают", трепещут или не трепещут, а что и как они делают, как работают, куда устремлены — плевать. А их же таких, по его образу и подобию, ведь немало в начальстве, таких, которые любят ходящих на цыпочках, которые обожают лесть, подхалимство и своими личными врагами считают тех, кто говорит им в глаза правду, кто не лебезит перед ними, сохраняет свое человеческое достоинство. С теми, которые не гнут шею, которые говорят правду, наверно, общаться труднее, ладить с та­кими надо уметь. Но с ними же и дело пойдет по-настоящему. По­тому что они не служаки, не исполнители, а творцы — маленькие ли, большие, но на своих местах они, безусловно, творцы. А те, у которых шея резиновая, которые каждое словцо начальника встречают радостными улыбками и бурными аплодисментами, — они если что и создадут, то лишь кумира из своего начальника, увы, очень часто посредственного, ординарного».

Да, вопросы поставлены верно, опасения вполне обоснован­ны, все мы ныне этим озабочены. Но приведенная цитата взята не из статьи, опубликованной после апрельского 1985 года пле­нума ЦК КПСС. Написано это было в 1964 году человеком, ко­торый поздней осенью 1941 года, будчи фронтовым корреспон­дентом «Ленинградской правды», в докладной записке на имя от­ветственного редактора писал:

«Коллектив редакции ... должен сделать для себя выводы. Рассказывая о боевых действиях, мы печатаем преимущественно "боевые эпизоды". Все они на один лад. В каждом "фашисты трус­ливо бегут" и дело кончается их разгромом. Полагаем, что боль­шинство людей даже не читают эти материалы, а кто читает — не верит, хотя сами эти факты и не выдуманы. Весь народ прежде всего смотрит сообщения Советского Информбюро. Он видит, каково положение на фронтах, и теряет уважение к нам из-за то­го, что мы не говорим ему всей правды. Не убаюкивать нужно на­род, а открыто и мужественно говорить ему правду, как бы тя­жела она ни была... Надо помнить, что мы сейчас фронтовая, а не гражданская газета и что вопрос стоит о нашей жизни и смер­ти. А мы часто делаем секреты из таких вещей, которые отлич­но известны не только противнику, но и всему населению».

Был в этой докладной и такой пункт:

«О роли политотделов. В политотделе армии, в политотде­лах дивизий множество столов. За каждым — человек со знака­ми различия не ниже старшего политрука (тогда офицерское звание. — ЮЛ.). И все что-то пишут, пишут, непрерывно пишут. Нужно покончить с этим канцеляризмом, заставить политаппа- рат заняться живым делом — прежде всего бытом бойцов. Той же доставкой горячей пищи. Борьбой со вшивостью. Ведь многие бойцы по месяцу и больше не были в бане. Обстоятельства не по­зволяют отводить части (55-й армии Ленинградского фронта. — ЮЛ) на отдых — надо организовать санобработку людей. Все эти вопросы — кровное дело политработников».

Поскольку выше была приведена цитата из написанного в 1964 году, всякий многоопытный читатель поймет, что автор был реабилитирован после XX съезда КПСС... Но он не был осужден, а «только» исключен из партии и уволен из редакции, оставшись в блокадную зиму без продовольственных карточек... Когда од­ного из секретарей Ленинградского горкома партии, отвечавше­го за пропаганду и агитацию, попросили помочь трудоустроить журналиста, решение об исключении которого из партии, кста­ти, не было утверждено райкомом, он ответил: «Пусть похо­дит...» В блокадном зимнем Ленинграде — без продовольствен­ных карточек и зарплаты... Автор обеих цитат — Всеволод Коче­тов.