В 2001, а затем в 2004 году я путешествовал по Тибету, через сорок с лишним лет после того, как его покинул мой отец. Я хотел восстановить связь с глубокими духовными и культурными корнями родины моих предков. Мои визиты были любопытным путешествием перекрёстного опыления. Я вернулся в Тибет с фотографиями отца и учениями, которые он составил со времени бегства из Тибета в 1959 году. В то же время меня самого приветствовали как влиятельного учителя, как перевоплощение прославленного учителя девятнадцатого века Мипама Великого и сакьонга Шамбалы. Я встретился с членами моей семьи и посетил места подвигов короля Гесара и то место, где был его замок. Без всяких сомнений, происходили некие космические симбиотические процессы.
Во время первой поездки в Тибет мне удалось побродить по холмам, по которым бродил мой отец, и медитировать в тех же пещерах и на тех же лугах. Сидение в этих уединённых и пустынных священных местах, где медитирующие размышляли над природой человечества последние восемьсот лет, произвело на меня глубокое впечатление. Хотя медитация — традиция древняя, она сохранилась именно потому, что человечество не изменилось. Наши вопросы о том, кто мы такие и как себя воспринимаем, так же актуальны сейчас, как и столетия назад.
Сидя в этих пещерах, я понял одну вещь: в этом холодном и суровом климате ничего не делалось легкомысленно. Медитация не являлась духовным развлечением, она была так же жизненно важна, как еда или вода. Сидя там, я осознал её первоначальное назначение — дать время для укрепления ощущения и веры в изначальное добро, весьма практичный способ приобщиться к сути жизни и основной силе нашего бытия. Так безусловное добро становится планом повседневной жизни на высотах тибетской культуры.
Говоря об изначальном добре, важно поделиться тем, как тибетский тантрический буддизм пришёл к таким выводам. Несмотря на то, что я верю в универсальность изначального добра и что многие религии и философские системы пришли к такому же выводу, в нашей традиции изложение этой темы было обильным, насчитывая тысячи томов глубоких духовных текстов.
Вершина таких глубоких учений, Великое Совершенство, раскрывает изначальную природу ума. В этой системе мысли ум разделён на две сферы: относительный ум и абсолютный ум. Абсолютный ум считается мудростью, а относительный считается разумностью, выражением этой мудрости.
Относительный ум — основа для абсолютного. Абсолютный ум — основа для относительного. На наивысших уровнях передачи в Великом Совершенстве относительное и абсолютное распознаётся как неразделимые в своей природе, изначальном добре.
Относительный — или «опирающийся» — ум функционирует благодаря процессу двойственности, поэтому в относительном уме всегда есть субъект и объект. Поэтому двойственный ум является умом концептуальным, с субъектом «я» и объектом «другие». Собирая различные атрибуты сознания и тела, ум пришёл к странному заключению: совокупности, известной как «я». Вместо того чтобы переживать свободный поток восприятий и переживаний, ум объединил их в одну сущность — и всё потому, что не знал, что делать с взаимозависимостью. С этого момента он основывал все свои переживания на идентичности, называемой «я». «Я», в свою очередь, относится к другим не как к взаимозависимым, но как к отдельным «я».
Так как насильственное объединение несопоставимых элементов в одно «я» противоестественно, такая попытка удерживать концепцию постоянно порождает напряжение, и из этого естественно следует дальнейшее напряжение. Когда другие угрожают этому напряжению, называемому «я», концепция начинает злиться. Когда другие угождают и хвалят эту концепцию, она хочет притянуть похвалу, и в эту смесь добавляется желание. Когда самопостроения других выглядят более искусными, «я» не может с этим справиться, и оно начинает завидовать. Так «я» становится вселенной постоянного притяжения и отталкивания. Фактически для продолжения своего сюжета оно вынуждено выдумывать вселенную, в которой можно воспроизводить свои фантазии, результатом которых является рождение, старение и смерть. Однако какую бы вселенную оно ни производило, «я» всегда переживает страдание.
В медитации мы используем этот двойственный ум для фокусирования на объекте, таком как ощущение или дыхание. В такой практике мы начинаем размышлять над истинной природой ума. Мы наблюдаем, как мы постоянно колеблемся между относительным — нашим концептуальным способом видения — или абсолютным — природой вещей как они есть, свободной от концепции. На относительном уровне нам кажется, что мы существуем здесь и сейчас. Есть «я», которое обладает чувствами и эмоциями. Существует мир чувствующих существ и материальных вещей («другие»). Но этот мир постоянно находится в состоянии движения и распада.
Злость, ревность и навязчивые идеи — всё это создано верой нашего ума в реальность всех видимых явлений. В конечном счёте материальный мир не существует в том виде, в каком мы думаем. Он кажется существующим, потому что мы все вместе удерживаем его своим умом. В такой практике мы смотрим на ум и его склонность цепляться за внешние проявления.
Говорится, что двойственный ум имеет восемь уровней сознания. В целом мы их не осознаём, даже несмотря на то, что постоянно их переживаем. Мы контактируем с миром при помощи сознаний каждого из пяти чувств: вкуса, осязания, обоняния, зрения и слуха. Шестое чувственное сознание — это то, как мы думаем о мире: нравится ли нам что-то? Или не нравится? Имеет ли это для нас какое-то значение? Седьмое сознание известно как омрачённое сознание. Его омрачение состоит в гордости. Тибетское слово, обозначающее гордость, дословно переводится как «я восхитительный», что усиливает тенденцию видеть себя как отдельное, цельное существо. Такое сознание сидит целый день и твердит: «Это „я“, и я реален», тем самым навязывая двойственную концепцию себя всему, что происходит.
Восьмое сознание, наиболее неуловимое, является широким, глубоким сознанием, в котором хранятся все переживания, известным как «всеобщая основа». Говорится, что восьмое сознание подобно плодородной почве, а остальные — семенам, которые постоянно в неё засеваются. Когда эти семена посеяны, они пускают побеги и растут. Это известно как причина и следствие — на санскрите «карма», или действие. Карма вступает в действие, когда мы видим, слышим, нюхаем, пробуем на вкус и прикасаемся — и особенно когда мы генерируем мысли и эмоции как реакцию на эти восприятия.
Такие мысли составляют большую часть того, что мы считаем своим умом. Он переживает что-то «там», объективизирует его, и из этого возникает мысль или мнение. Например, мы чувствуем запах рагу из баранины, и нам он нравится, но потом мы замечаем в нём морковь и картошку, и это нам не нравится. Поскольку такое двойственное переживание происходит непрерывно, концепции, привычки, чувства и эмоции возникают постоянно. Они все включены в восьмое сознание, которое похоже на то, что в западной психологии называется бессознательным.
За пределами форм двойственного ума лежит абсолютный — или «ни на что не опирающийся» — ум. В моей философской традиции это называется мудростью. Тибетский эквивалент означает «знание с самого начала», указывая, что с начала времён человеческий ум содержал в себе глубокое знание. Мы, люди, не являемся невежественными.
Каким образом эта мудрость знает? Согласно учению Великого Совершенства, мудрость обладает двумя врождёнными качествами, которые позволяют ей быть всеведущей. Первое — это великое пространство, или пустота. Такая пустота не является отрицанием или бессодержательностью, она означает «лишённая невежества», или «лишённая незнания». Это чувство пребывания без границ, без точки отсчёта. Она свободна от волнений, беспокойства и сомнения, и поэтому полна ясности, что, в сущности, есть синоним знания. Её описывают как блистательную, или сияющую. Поэтому мудрость рассматривается как нераздельность пространства и сияния.
Это уникальное сочетание описывали по-разному. Когда после достижения просветления Будду спросили, что он испытывал, он сказал, что словами этого не передать, но затем он описал это как союз пустоты и ясности. В буддизме эта непрестанно возникающая мудрость называется «тантра основы». Согласно тантре, мы не становимся просветлёнными — мы обнаруживаем своё просветление, которое присутствовало всегда. В текстах Шамбалы это называется «рассветом человечества», или Солнцем Великого Востока.
Солнце Великого Востока является принципом ветра-коня, принципом постоянного движения вперёд, неиссякающего утреннего вдохновения. Это проживание жизни с видением и вдохновением. Мы можем задействовать эту энергию в своей жизни, где она освещает всё и рассеивает все тени заходящего солнца. Это делается с помощью размышления, или «напоминания уму». Затем, как сказал отец, «оно приближается к тебе и входит в сердце».
Что не даёт нам ощутить вкус врождённой мудрости? Концепция. Концепция — это то, что мы добавляем к взаимозависимой природе вещей. Миг за мигом мы смотрим на себя и на мир, цементируя свои скоротечные восприятия и чувства и превращая их в присущее нам определённое воззрение, которое окрашивает все наши действия и сеет семена будущего. Когда мы умираем, эта концепция «меня» — а «собой» мы считали своё тело с этой семьёй и этими друзьями — растворяется и остаётся только сознание, такой весьма дестабилизирующий процесс.
Эта матрица концепции, которую мы считаем «собой», имеет множество вариаций, но её уязвимое место всегда одно и то же: она искусственная. В общем, мы преследуем то одно, то другое концептуальное творение. Не вглядываясь в природу явлений по-настоящему, мы проецируем смысловую обобщённость на мир, формируя его нашей верой в независимое существование. В современной среде социального упадка и этической нестабильности, посреди бури такой концепции изначальное добро становится едва различимым эхом чьего-то шёпота.
Однако даже внутри такой хаотичности мы постоянно ищем что-то, что сделает нас счастливыми. Инстинктивно мы знаем, что удовлетворение возможно, просто мы не знаем, где его искать. Это знак того, что наша разумность и просветление постоянно участвуют в игре. Однако мы не осознаём, что несём в себе мудрость, и потому считаем жизнь просто вопросом физического удовольствия. И вполне естественно, что наш ум вкладывает свою энергию в создание бесконечных материальных объектов, удовлетворяющих наши чувственные восприятия.
Часто возникает вопрос: «Как могут глубокие периоды неподвижности и созерцания иметь какое-либо значение для повседневности и текущих мировых проблем?» Или так: «Что общего может иметь древняя философия с современной жизнью?»
Практика медитации актуальна потому, что во время медитации наш концептуальный ум расслабляется, и мы можем почувствовать, кто мы такие в своей глубине. Можем ли мы расслабиться и освоиться в своём бытии и уважать его? Если мы садимся с вдохновением «Я должен что-то сделать» и надеждой, что медитация поможет, то в какой-то степени она может помочь, но в таком подходе изначально заложена несовместимость: мы медитируем, когда нас не удовлетворяет то, кем мы являемся. Так как мы не можем чувствовать своё добро, мы не можем просто пребывать, и мы сбиты с толку.
Чтобы развернуть этот процесс, Шамбала объединяет медитативное прозрение с социальным применением, что начинается с правильного пребывания на месте — а это одна из наиболее злободневных проблем. Поэтому, когда мы садимся и чувствуем своё достоинство, садимся не просто мы — садится весь мир.
Вот такую культурную дихотомию я и унаследовал: древнее и современное, медитативное и вовлечённое. Я чувствую, что понимание сознания, согласно метафизике моей традиции или философской традиции Древней Греции, Китая или Индии, так же актуально сегодня, как и в прошлом. Кроме того, сейчас нам доступно ещё и понимание современной науки.
Наука, как и духовность, нужна нам для создания культурного контекста, в котором человечество может пытаться себя понять. Все общепринятые реалии — от различных классических богов до того, что биологи видят в микроскопе, — выражают поиск смысла жизни. Одна из центральных тем дискуссии — это связь между относительным и абсолютным, логическим и мистическим, двойственным и недвойственным. Может показаться, что в этой точке наука и духовность отдаляются друг от друга. И в то же время это, похоже, и есть та точка, где пересекаются эмпирический анализ и вера, так как наука начинает признавать положительный эффект медитации.
Сейчас человечество находится на этой точке пересечения, и возникает смятение. Со времён Френсиса Бэкона и поныне мы исходим из допущения, что то, что не видимо или однозначно не доказано, фундаментально не существует. Наша наука основывается на доказательстве опытом. Однако такое доказательство в конечном счёте полагается на наше восприятие. Учения Шамбалы говорят, что, используя своё восприятие, мы можем подключиться к невыразимой словами энергии самой жизни.
Может ли наука и технология разрешить дилемму между относительным и абсолютным? Есть ли что-то, чему мы можем верить без доказательства? Можем ли мы соединить культуру науки с культурой медитации?
Великое Совершенство говорит нам, что относительное и абсолютное едины и тождественны, и мой отец однажды сказал, что их союз — его специальность. Это ключевой элемент принципа Шамбалы, который утверждает, что наивысшая истина находится здесь и сейчас, в самом обычном виде. Путь Шамбалы не является ни духовным, ни мирским в общепринятых смыслах. Этот путь богат, потому что он не ограничивается лишь тем, сколько мы медитируем. Он применим и к тому, как мы одеваемся, как мы едим, как беседуем, как покупаем и как продаём. Отец объяснял это следующим образом: «Ты можешь постоянно поддерживать внимательность и осознанность. Но, кроме того, ты должен справляться со своей повседневной жизнью».
Однако если мы придадим чересчур большое значение относительному, мы утратим воззрение, и жизнь станет материалистичной. Человечество мы будем видеть просто жестоким, а наши действия будут продиктованы страхом. Если мы придадим большее значение абсолютному, мы потеряем практичность и заполним свой мир неосязаемыми богами и жизнью после смерти. Работая с умом, мы сбалансируем свои духовные устремления с повседневностью на благо будущего. Мы способны это осуществить благодаря принципу Шамбалы.
Когда я вернулся в Тибет, я старался донести это послание до людей, которые приходили послушать мои учения, — что не нужно считать человеческую природу, раскрытую и пережитую моим отцом и другими мастерами медитации на этих холмах, делами давно минувших дней. Изначальное добро доступно здесь точно так же, как и тогда. Такой вывод о нашем достоинстве, зародившийся благодаря практике медитации их предков, — наиболее драгоценное наследство для мира. Путешествие изначального добра прошло полный круг.