Однажды утром отец спросил меня, не в депрессии ли я. Я сказал ему, что немного приуныл. Он, казалось, понял, что я жду от него капли вдохновляющей мудрости. Наставление, которое он мне дал, было несколько неожиданным. Он посмотрел на меня и сказал: «Будь там, где ты есть, и тем, кто ты есть. Только так можно себя взбодрить». Иногда он говорил: «Просто сделай это». В тот момент я наверняка выглядел озадаченным, поэтому он продолжил объяснять, сказав, что депрессия — это авангард препятствий и негативности и что бодрость помогает нам защититься от сложностей и напастей. Его простой совет постоянно находил своё подтверждение в моей жизни.
Он мог бы просто сказать: «Всё будет хорошо», как это говорят большинство родителей. Но мой отец не сказал, что всё будет хорошо. Более того, он продолжил, сказав, что мир сейчас и в самом деле депрессивен. На поверхностном уровне многие из нас могут думать обратное. Еда и лекарства стали более доступны для широкого круга людей. Плюс есть много стран со стабильной политической системой. Технологии дают возможность миллионам людей быть в контакте. Слова о депрессивности мира, кажется, противоречат тому, как мир выглядит.
Но, используя слово «депрессия», отец имел в виду не мировой технический прогресс или очевидные экономические достижения. Он указывал на депрессивное состояние человеческого духа. Несмотря на производительность и индустрию современного мира, на эмоциональном уровне человеческий дух пригашен, подавлен. Он находится на низком уровне, что особенно связано с привычным чувством неполноценности. Мы живём в такое время, когда депрессия возникает из-за того, что люди чувствуют себя бесправными. Есть убеждённость, что мир на самом-то деле не так уж и хорош. С таким фундаментальным сомнением в цели нашего существования нас всех начинает удушать атмосфера депрессии.
Естественно, когда мы чувствуем, что у нас много недостатков, мы плохо обращаемся с собой и затем точно так же плохо обращаемся с другими. Продолжаясь какое-то время, такие депрессивные и агрессивные состояния становятся нормой, и всё, что не депрессивно, начинает казаться наивным или недостаточно утончённым. Даже наша природа кажется несущественной и мелкой.
Поэтому психологические последствия материализма и церемонии неполноценности создали депрессивное общество, и продуктом такой культуры являются цинизм и сомнение. Наши чувственные восприятия притупляются. Говоря в общем, мы пугаемся своих собственных мыслей. Возникает сомнение в себе, и мы сомневаемся в других. По мере того как наши умы поглощаются сомнением, становясь нестабильными и изменчивыми, мы забываем об отваге. Негативные слова и поступки приобретают смысл, а развитие ума воина нам кажется совершенно нереалистичным. Мы попали в сферу трусости, где ум пойман в ловушку и депрессивен. Он поддаётся идее об агрессии как способу осуществления задуманного. Мы верим гневу, мы действительно уверены, что агрессия нам поможет, и забываем о терпении и сострадании — даже к самим себе.
Ум, возникающий из сочетания интеллекта и депрессии, одержим отрицанием всего, потому что основная предпосылка такого ума — это смерть и нигилизм, отсюда и отцовский термин «заходящее солнце». Когда говорится, что наш век отмечен тенденциями заходящего солнца, это означает не то, что мир обречён, а то, что подобно тому, как угасает день, наша способность проявлять заботу и любознательность уменьшается, как будто заканчивается завод у часов. Мы чувствуем безразличие: зачем работать для будущего, когда мы чувствуем, что близится конец?
Депрессия — это самопорождающее явление, поскольку, когда человечество, наоборот, уверено в своём добре, цивилизация приобретает естественное сияние. Чувство надежды создаёт видение. Однако сейчас, из- за того, что мы живём во времена глубокой неуверенности относительно природы и назначения человека, налицо хроническое, постепенное обнищание нашего духа.
Отец делился своими наблюдениями, что человеческая цивилизация, похоже, циклически проходит периоды депрессии и экзальтации. С точки зрения практики медитации эти два крайних состояния являются основными препятствиями для установления спокойствия ума и гармонии. Отец говорил, что в депрессивные времена война бывает средством, с помощью которого люди и нации пытаются создать духовный подъём, обеспечивая таким образом экономический стимул и цель жизни. Экономика растёт, а гнев или месть оправдывают человеческое существование. Он называл это негативным процессом подъёма человеческого духа, при котором мы взбадриваемся, когда создаём и побеждаем врагов.
Депрессия происходит не только на уровне нации или экономики, но и на личном уровне. Мой отец описывал это как депрессию при пробуждении или «депрессию раннего утра». Как только мы просыпаемся, мы уже окутаны тёмной тучей. В этом также есть качество клаустрофобии — мы чувствуем комфорт внутри маленькой территории ограниченных концепций. Это чувство конечности всего. День закончен, не успев начаться. Такое негативное состояние ума не является естественным, оно постоянно создаётся, и поддержание его — изнурительный процесс.
Когда мы в депрессии, мы не хотим прилагать усилий, поэтому мы становимся ленивыми, что включает в себя слабую фоновую злость. Такая весьма личная депрессия отравляет человеческий дух. Она ведёт к ещё большей отчуждённости от собственной жизни и жизни общества в целом. Поэтому уныние приравнивается к медленной смерти. По этой причине мы в течение всего дня должны быть начеку, чтобы избежать такой депрессии. Мы чувствуем себя неполноценными и потому впадаем в уныние, из-за того что мы боимся депрессии, мы отчаянно пытаемся её облегчить.
Однако вместо того, чтобы подключиться к добру, мы часто пытаемся улучшить своё самочувствие, погружаясь в развлечения, постоянно ожидая свежий номер своего любимого журнала или новую серию любимого телесериала. В конце концов развлечения нас соблазняют и успокаивают, потому что мы полагаем, что счастье кроется где-то в этом направлении. Когда мы ждём, что потребительство нас взбодрит, наша культура рада стараться. В таком свете культура находится в разогнанном, суетном и экзальтированном состоянии эйфории.
Эйфория — знак того, что мы пытаемся успокоить своё страдание гиперстимуляцией. От путешествий до ресторанов, кофеен и спортивных игр, к бесконечным развлечениям в интернете и покупкам — мы ослеплены миражом, пытающимся убедить нас, будто депрессии не существует. Мы едим и совершаем покупки в попытках заполнить вакуум. Однако на подсознательном уровне эти действия только подпитывают наше чувство неполноценности.
Как эйфория, так и депрессия — это признаки замешательства, незнание, чему верить. Мы инвестируем во всё подряд и остаёмся с пустыми руками. Наше психологическое состояние абсолютно взаимосвязано с окружающей средой. Если мы чувствуем неполноценность, мы хищно потребляем окружающий нас мир. Когда отца спрашивали, как помочь окружающей среде, он говорил то же самое: «Мы должны себя взбодрить!» Это основной подход Шамбалы к экологии — люди начинают приободряться не потому, что продолжают тратить, но потому, что начинают контактировать со своим собственным достоинством.
Когда мой отец сказал: «Взбодрись!», вначале это мне казалось почти что наивным. Я подумал: «Взбодриться от чего — и к чему?» Но поразмыслив о его наставлении ещё, я стал понимать, что мои сомнения, вместе с сопровождающей их критикой, не были даже моими собственными. Мой ум был циничен потому, что меня уже поглощала философия депрессии. Поэтому я стал задаваться вопросом, была ли у меня на самом деле когда-либо хоть одна оригинальная мысль, которая не находилась бы под влиянием ни депрессии, ни эйфории.
Когда я стал размышлять ещё глубже, я задался вопросом, смогу ли я породить хотя бы одну мысль, которая не находилась бы под влиянием восточной или западной философии. Я обнаружил, что мнения, которые я считал своими, были обычно собраниями различных философских мировоззрений и исторических событий, от мыслей, разработанных древними греками, до низвержения Бога как руководящего принципа человечества и до двух мировых войн.
В течение всего хода истории были периоды эйфории и депрессии. Естественная тенденция после депрессии — эйфория. Она возникает не из-за уничтожения депрессии, эйфория — это страх депрессии. Позвольте объяснить. В отличие от засасывающего чувства депрессии, при эйфории наш ум парит, подпитываемый погоней за счастьем. Мы можем быть возбуждены даже изначальным добром. Такой цикл воздействует не только на наше психологическое или культурное состояние, но и на экономику. Совет о пробуждении к нашей жизни не значит, что мы должны стараться преодолеть затухание человеческого духа, поощряя чувство эйфории, личной или культурной; если человечеству суждено двигаться вперёд, мы должны найти ключевые элементы общества, которые не подвержены ни депрессии, ни эйфории.
Эта цепочка мыслей привела меня к размышлению о глубоком наставлении моего отца — что страдание и радость не возникают вне нашего ума. Радость счастья и интенсивность страдания — это переживание мыслей и эмоций, возникающих из самого ума. Мы склонны относиться к общему переживанию счастья и страдания двойственно: что-то внешнее делает меня счастливым или грустным. В реальности их производит ум. Поэтому то, как мы обращаемся со своим умом, очень важно.
Переживание облегчения и свободы зависит от нашей способности не попадать в ловушку очередной мысли или эмоции. Мерилом пригодности нашей жизни является наша позиция по отношению к своему уму, и то, как мы обуздываем свои мысли и эмоции. Если мы злимся на чьи-то слова и варимся в мыслях горечи и мести, это нас лишь мучает ещё больше. Когда мы принимаем решение увидеть искусственность своей обиды, мы освобождаемся из ловушки собственного страдания.
Основная инструкция в этом процессе освобождения полностью связана с принципом Шамбалы: будучи уверенным в своём достоинстве, ум обладает большей силой, разумностью, пластичностью и великодушием по отношению к своим собственным мыслям, чувствам и впечатлениям. Собственно, это и имел в виду мой отец, говоря «Взбодрись!». Когда ум чувствует бессилие, мы более подвержены скрытым эмоциям внутри себя, а также эмоциям других людей. Наш ум легко поддаётся манипуляциям. Отчаявшись, мы критикуем других или себя. Это растёт из непонимания того, кто мы такие. Слово «бодрость» — синоним уверенности, возникающей из нашего доверия изначальному добру.
Такая глубокая уверенность в своей ценности помогает нам преодолеть силы страдания, такие как отравление собственным гневом, истощение от желания или увязание в своей глупости. Когда поток нашего ума монополизируют такие сильные эмоции, нам нужно понять, что наш ум захвачен и соблазнён обманом. Гнев и обида, равно как и желание и одержимость, приносят опустошение в наш дом, и мы чувствуем тяжесть конфликта: стресс, несчастье, невозможность сконцентрироваться, безнадёжность, отчаяние и подавляющее чувство депрессии. Так ум страдает из-за собственных мыслительных процессов, касающихся того, как он к себе относится.
Когда уму не хватает уверенности, он более склонен к двойственности, и субъективные и объективные переживания мира становятся всё более несопоставимыми. Если мы видим людей, которым хорошо, мы унываем и раздражаемся. Если возникают внешние трудности или возможности, мы быстро отчаиваемся. Когда что-то появляется и предлагает некое решение, мы становимся безрассудными.
И наоборот, потеря уверенности в своём достоинстве может похитить нашу удовлетворённость. Наш ум отчаянно пытается отделаться от самого себя. Желая отмежеваться от любого чувства осознанности или рефлексии, он вступает в эйфорическое, завышенное состояние. В этом случае ум пытается работать с внутренней неудовлетворённостью, погружая себя во внешние стимулы. Мы становимся одержимы возбуждением, думая, что сплетни, развлечения и постоянная занятость разберутся с давними проблемами. Несмотря на то, что возбуждающие события могут быть хороши, ум не может себя вылечить, облекая всё в материальную форму и постоянно фиксируясь на внешних переживаниях.
Ум будет чувствовать себя хорошо, только если он исцелит себя сам. Такой процесс исцеления ума, или повторного развития уверенности в собственном достоинстве, может поддерживаться и поощряться друзьями, семьёй, хорошим советом и проницательной мудростью, но в конечном итоге он полагается на заботливую поддержку самого ума. Так же, как тело восстанавливается благодаря отдыху и здоровой пище, ум исцеляется и набирает умственную силу, разрешая себе отдыхать в собственном добре и достоинстве. Идея принципа Шамбалы в том, что ум, как и тело, естественным образом при наличии такой возможности стремится себя исцелить.
Проще говоря, когда что-то поднимает нам настроение, улыбка незнакомца, к примеру, ум за долю секунды решает взбодриться. В этот момент мы отбрасываем сомнение, колебание, раздражение и депрессию. Такая бодрость — это переживание в этот момент умом собственного благополучия. Он способен на это, потому что нас расслабляет некое интуитивное чувство нашего изначального добра. Он от природы оснащён сетями доброты, путями прощения и любви, а также разумности и щедрости, — и поэтому у нас есть право радоваться.
Принцип Шамбалы предлагает, чтобы мы развивали уверенность в своём достоинстве, а не продолжали прыгать от возбуждения к депрессии и обратно. В особенности мы должны отпустить всепоглощающее чувство вины за некую фундаментальную ошибку. Бодрость придаёт нашей уверенности устойчивость. Уважение к тому, где мы находимся прямо сейчас, — полезное противоядие от депрессии. В результате этого приходит радость.