Плоские скалы были цвета моря и почти сливались с ним. Такого же цвета были ее, Арины, глаза. Но этого никто не замечал. На волнах покачивался баркас, меньше чем за четыре часа доставивший ее сюда от теплых берегов Архипелага. Теперь она смотрела на пустой причал и едва держащуюся на кованной решетке табличку с расписанием рейсов. В столице казалось, что ждать воздушный корабль до Жерла целые сутки не имеет смысла и куда проще добраться морскими катерами, пусть и с пересадкой. Никто не предупреждал, что пересадка займет почти целый день. Попытки что-то разузнать в узком окошке справочной не увенчались успехом – остров был неприветлив не только из-за цвета скал и постоянно дующих промозглых ветров.

Арина поплотнее запахнула пальто и подняла ворот. Снова взглянула на дрожащую на ветру табличку. Почти двенадцать часов до рейса в Жерло, если он вообще будет. Превосходно!

Каменные берега и деревянные причалы были безлюдны. Как и узкие улочки городка, ютившегося на низких скалах. Среди одноэтажных домиков спрятались кофейня и почта. Спрятались слишком хорошо, чтобы можно было отыскать их сразу, не борясь с ветром и не натыкаясь на хмурые лица встречных горожан. Кофейня оказалась закрыта – в двери торчала стопка уже успевших пожелтеть писем. За скрипучей дверью почты было тепло, пахло бумагой и воском. Седой почтальон поприветствовал Арину едва заметным кивком головы и вернулся к сортировке писем. Что ж, по крайней мере тут есть свободный стул и не так одиноко, как за дверьми. Арина аккуратно сняла туфли, спрятав ноги под столик, пошевелила замерзшими пальцами. Потрогала обветренное лицо ладонями, стянув перчатки. Кончик носа был ледяным.

– Сделать вам чай? – почтальон покрутил стеклянной чашкой и улыбнулся в усы.

– Да, спасибо.

– Я все равно собирался передохнуть и заварить себе чего-нибудь горячего. Но в одиночестве не так приятно.

Арина смущенно улыбнулась. Нашлась вторая чашка. В желтом кипятке плавали сухие листья, оставляя за собой темные дорожки, неспешно оседающие на дно.

– Не стоит девушке бродить тут одной, – сказал почтальон, выглянув в окно. Усилившийся ветер трепал вывеску на пекарне напротив. – Наш остров только формально принадлежит Архипелагу, а по сути, тут большая морская база Близнецов. Вечерами моряков – что мошек, и далеко не все из них галантные офицеры.

– Я справлюсь, – Арина пододвинула к себе увесистый сверток. Что там, она догадывалась – шеф говорил в трубку накануне слишком расплывчатыми и туманными фразами, чтобы каждая рыба в заливе догадалась, что ему требуется оружие и кое-что из незаконных документов. Она пригубила чай, обожглась и вернула чашку на столик. От кипятка пахло мятой и хвоей. Старик почтальон внимательно смотрел в окно, словно видел свой город впервые.

– Такой молодой девушке, как вы может показаться, что у нас совсем глухая провинция. Возможно, так и есть. Нас угораздило застрять между Столицей, Жерло и Близнецами – транзитный гладкий остров, который во время прилива на треть затапливает море. Но все же кое-что интересное у нас имеется.

Арина заинтересованно, хоть и устало, подняла взгляд на почтальона, похожего на не слишком удачливого, но гордящегося собой фокусника.

– Да, я вас удивлю. На нашем острове – один из лучших музеев изобразительного искусства. Может здание и неказисто, но полотна в нем точно развеют вашу скуку и сгладят досуг.

– Никогда не интересовалась картинами, – призналась Арина, то ли почтальону, то ли самой себе. За окном моросил дождь. Стакан грел пальцы и ладони, в нем неспешно кружились чаинки.

– Да, я соглашусь с вами, среди сотен картин моря и неба сложно найти действительно что-то стоящее. Но, думаю, «Ледяной океан. Утро» вас заинтересует. Ее автор, Михаил Ри, почти десять лет рисовал только горы. Точнее, одну гору на плато Плезир в Конкордии, которую видел однажды в детстве. Несмотря на схожесть, это всегда были разные картины. Их называли «Сезонами пика Блан»: залитые солнцем склоны, скрытые туманами, политые дождем, освещенные ночными грозами. Ри не был слишком известным художником и повторяемость сюжета отвернула от него тех, кто искал новое слово в живописи, когда они наконец поняли, что склоны пика Блан – не метафора и не аллюзия, и даже не ирония над примитивизмом, а просто склоны пика Блан. Но однажды он пишет «Ледяной океан. Утро», и это меняет все.

– Потому что на Европе нет ледяных океанов? – предположила Арина. Разговор немного отвлекал от безрадостного пейзажа за окном и таких же серых мыслей.

– Дело не в том, а в поразительной точности. Примитивизм – совершенно другое, он скорее передает настроение, чем реальную картину, но детальная точность прорисовки ледяного океана поставила в тупик даже самых яростных критиков.

– Вы говорите, как искусствовед, – улыбнулась Лина.

Старик почтальон развел руками.

– Пять лет был хранителем в зале современной живописи. Еще чаю?

Город зажег фонари, хотя до вечера оставалась еще добрая половина дня. Дождь больше не лил, но над коническими крышами домов колыхались низкие свинцовые тучи. Арина пыталась бродить по узким улочкам, но они оказались неприветливы. Пару раз она спешно отказалась от предложения улыбчивых офицеров «показать более интересные места» и вернулась на центральную дорогу. Тут становилось людно. Открылись лавки и магазины, бары зажгли свои огни. Любопытные взгляды провожали ее все чаще. Арина крепче сжала сверток и дала себе обещание пересилить боязнь пустых пространств и вернуться в порт, если услышит еще хоть одно замечание в свой адрес от скучающих матросов. Больше по наитию, чем выбирая маршрут, она шла туда, где веселых усатых лиц было меньше и неожиданно наткнулась на музей изящных искусств.

– Похоже, остров меньше, чем я думала, – тихо сказала она сама себе. Вахтер на входе поднял на нее безразличный взгляд и вновь погрузился в дрему. Плату за вход никто не требовал, как и не намекал на скорое закрытие. Арина протиснулась сквозь узкий коридор, заставленный коробками и упакованными в бумагу рамами, и оказалась в просторном пустом зале. Слишком просторном и слишком пустом.

– Отлично, – вздохнула она, но все же пошла вперед.

Зал был странным домом, а полотна на стенах – окнами в чужие миры. Словно дом находился сразу везде и во всех временах. По крайней мере так представляла себе это место Арина, пока бродила по каменным плитам, оставляя едва заметные следы. Наполовину этот «дом» стоял на берегу, и окна смотрели на море и берег, то залитый закатом, то погруженный в утренний туман. Где-то маячил порт и в него стремились боевые броненосцы и низкие рыболовные лодки. Между ними застрял с порванными парусами быстроходный флип под лучами безмятежно яркого и потому пугающего солнца. Но западное крыло точно смотрело на горы. Горы были скучны и однообразны, излучали спокойствие и ожидание. В некоторые окна заглядывали напряженные лица со стеклянными глазами, и Арина старалась не смотреть на них. Но одно окно привлекало слишком много света. Дело было не только в направленных на него фонарях, казалось, оно оттягивает и серый сумрак из двух настоящих окон высоко под потолком.

От полотна веяло холодом. Оно было бледно-голубым, местами почти белым. Изрезанный трещинами разломов ледяной океан смотрел с холста с пугающей достоверностью, словно и впрямь был окном. Арина подошла ближе, хотела увидеть те самые шероховатые мазки краски, которые обычно показывают весь тяжелый груз извлечения мысли и перекладывания их на прогрунтованный холст, но несколько разрушают целостность картины. Но никаких мазков не было. Либо они были слишком мелкими, чтобы можно было заметить их так просто, тем более с расстояния в пару квартов – ближе не пускала туго натянутая пурпурная лента. Арина уперлась в нее коленками, близоруко прищурилась. Прозрачный воздух на картине дрожал яростным звенящим холодом. В белых неровных скалах угадывались титанические глыбы льда, изрезанные глубокими трещинами. Один утес угрожающе навис над обледеневшим морем, грозя сорваться вниз с сумасшедшей высоты.

Тихие шаги позади Арина услышала сразу, но не обернулась. Они не казались угрожающими – кто-то остановился в нескольких шагах позади и теперь вместе с ней изучал картину. Арина видела смутный силуэт в отражении на глянце стекла, закрывающего холст.

– Не пугайтесь, – чьи-то шершавые теплые пальцы слегка коснулись ее локтя. Слегка толкнули вперед. Пурпурная лента протестующе натянулась и опала на пол. – Сделайте шаг, вы же хотите увидеть картину ближе.

– Разве это не запрещено, – Арина мельком взглянула на пальцы. Короткие с неровно обрезанными ногтями. На запястье поблескивал шнурок с узелком, из тех, которые вешают на себя авиаторы на удачу.

Арина обернулась. Нет, не авиатор и не моряк. На человеке напротив была бежевая куртка поверх белого свитера. Он был побрит, плохо причесан и выглядел заинтересованным и совсем не опасным. На полголовы ниже Арины и явно старше.

– Я могу легко сломать вам руку, – сказала она. – Но не буду этого делать, ведь вы работаете этими пальцами. Это ваша картина, верно?

Незнакомец печально улыбнулся.

– Вы испортили всю интригу, – он убрал руки в карманы широких штанов и всмотрелся в картину, словно увидел ее впервые. – Вам нравится?

– Это странно. Вы не могли видеть обледеневшее море, разве что во сне.

– Сон – та же реальность, только короче и мы в ней беспомощнее. Зато там ярче и можно увидеть нечто подобное.

Он вдруг резко вздернул руку и, прежде чем Арина успела остановить его, коснулся пальцами ее лица. Слегка тронул скулу и повернул ее.

– Я обязан нарисовать вас.

– Михаил Ри не пишет портретов.

– Михаил Ри не писал ледяных морей. Раньше.

Арина аккуратно убрала его руку со своего лица, отступила на шаг назад. Ледяное полотно, казалось, дыхнуло холодом в шею.

– У меня нет времени позировать вам. Через несколько часов я улетаю на Жерло и вряд ли вернусь на ваш остров.

Ри развел руками. Могло показаться, что он опечален новостью и сдается, но его обветренное лицо не выражало ничего, только интерес в глазах все еще поблескивал и не собирался затухать.

– У меня прекрасная память. Если уделите мне четверть часа, не больше, я запомню вас и завершу работу. И, конечно, пришлю вам эскиз, но обещаю не досаждать.

– Запомните прямо сейчас, – усмехнулась Арина. – У меня как раз есть свободных четверть часа.

Ри покачал головой и снова спрятал руки в карманы. На его штанинах виднелись плохо застиранные пятна краски.

– Сейчас я вижу ярость, проступающую углами сквозь безмятежность, а мне нужно кое-что иное – ваше настоящее лицо, каким оно бывает, когда вы остаетесь одна и погружаетесь в мысли.

– Я вас неприятно удивлю…

Ри поморщился и протянул кусочек картона с аккуратно, почти каллиграфически выведенным адресом.

– Приходите, когда стемнеет, я буду ждать вас. С собой вы можете привести кого угодно, чтобы вам было спокойнее – ведь я понимаю, что немного смущаю вас и вызываю подозрения. Но учтите, в мою мастерскую никто кроме вас заходить не должен, – глаза его вдруг затуманились, а лицо стало похоже на маску – Арина поняла, что он вглядывается в собственную картину. – Это Нордмаунт, – сказал он, едва заметно кивнув на полотно. – Таким он был бы, если бы наше солнце дарило нам чуть меньше тепла. Он там подо льдом, его нужно только извлечь.

Арина смотрела, как он удаляется, шаркая ногами по каменным плитам пола. Самовлюбленный сноб, едва ли догадывающийся, что ничего, кроме улыбки и жалости он вряд ли может вызвать, подумала она и уцепилась за мысль, что этим он похож на шефа. Еще бы трость в цепкую руку и китель вместо бежевой куртки. Контраст между этим невзрачным типом и полотном за спиной был слишком велик. Арина поправила ленту и, слушая оглушительный стук собственных каблуков, спешно покинула зал.

Неприятности ждали неподалеку. На будущее Арина дала себе обещание слушать советы местных жителей в любом, даже самом странном городе, особенно если доброжелатель – старый почтальон. Узкая улочка петляла вверх и выходила к яркой вывеске бара, из окон которого сочился фиолетовый свет, а возле дверей, передавая друг другу контрабандную сигарету, копошились матросы. От них не пахло рыбой, как бы часто не говорил обратного сквозь зубы шеф, но их глаза были рыбьими – мутными и на удивление пустыми. В струящемся по переулку дыме не было привычных терпких, но удушающих ноток, только сухая горечь, словно от паленого дерева, пропитанного ромом. Похоже, что на этом островке творится непонятно что, если сюда свободно провозят нордмаунтский табак и офицеры флота не обращают, по-видимому, никакого внимания на это.

Скорее всего, ее силуэт добравшиеся до отравы юнги видели совсем иначе, но точно различали в нем женский образ. Один из матросов передал окурок остальным, оторвался от толпы и неестественно вывернул голову. Он смотрел на нее одним глазом, словно птица на брошенный кусочек хлеба. Скорее всего в своих мыслях он что-то говорил ей и даже громко, но его губы только слегка шевелились.

Арина резко развернулась и бросилась назад, едва поняв, что разминуться не получится. И налетела на прохожего, показавшегося ей в тот же миг подозрительно знакомым.

– Сюда! – он дернул ее за руку в узкий проулок между изъеденными мхом и плесенью кирпичными стенами.

– Отпустите меня! – Арина выдернула руку и отскочила в сторону. Теперь она отчетливо видела измазанную глиной форменную куртку, с которой кто-то сорвал нашивки. На белой рубашке пятна засохшей крови. Воспаленные глаза и щетина на щеках скрывали знакомые черты.

– Новак? Какого черта?

От парадного вида констебля остались лишь жалкие намеки. Новак прижал палец к губам, выглянул из проулка. Их никто не преследовал, но голоса стали громче. Горький дым доносился и сюда, и от него першило в горле.

Новак стянул с себя грязную куртку и протянул Лине.

– Накинь на плечи.

– Вы в своем уме, Новак?

– Накинь! Тебя не должны узнать.

Он прислонился к сырой стене, некоторое время смотрел на ржавые лестницы над головой, словно примеряясь, сможет ли допрыгнуть до них. Арина вертела в руках куртку с очевидными следами крови на рукавах.

– Вы преследовали меня?

– Да, как только заметил тебя в порту. Тебе нужно бежать отсюда, срочно. Возвращайся в столицу первым же рейсом и сиди тихо, не открывая никому дверь.

– Завтра я должна быть в порту Жерло.

Новак закатил глаза, сжал и разжал кулаки, но на усталом лице ни капли злобы. Только тень какой-то отчаянной безысходности.

– Идиотка. Засунь поглубже эти мысли о верности шефу и службе и беги как можно быстрее. А пистолет отдай мне, – он кивнул на сверток. – Я же вижу, что там.

Арина перекинула сумку на другое плечо и шагнула вперед угрожающе. Слишком много придурков за последние четверть часа. Она сунула куртку ему в руки и уперлась пальцем в грудь. Ноготь, чувствуя сопротивление, слегка согнулся, угрожая треснуть.

– Новак, я не хочу вас ни видеть, ни слышать, ни на этом острове ни вообще. Если продолжите меня преследовать, я застрелю вас и ни разу об этом не пожалею.

Новак устало и молча слушал ее, ни говоря ни слова.

– Отойди в сторону!

Новак замешкался, но нехотя сделал шаг назад.

В конце улицы Арина взглянула на часы и на всякий случай ускорила шаг. Обернулась. Никого позади. Только похожее на гору облако поднималось над крышами городка. До рейса на Жерло оставалось еще шесть часов.

***

Она никогда бы не пришла сюда, если бы не встреча с Новаком. Что бы с ним не произошло на этом острове, отвращение к нему никуда не делось. И даже их вечная вражда с шефом была тут третьестепенной причиной. Не стоило и сомневаться в том, что именно его грязными лапками были разосланы те письма, из-за которых каждый констебль в городе и каждое приличное бюро считали долгом прислать ей насмешливый отказ.

«Мы вынуждены отказать вам в виду наличия некой информации, не позволяющей нам считать…». Арина читала такие строчки иначе: «вы шлюха и ваше пожизненное место возле продажного констебля, большего вы не заслуживаете. С уважением, каждая контора в столице».

Лучшего момента и желать не стоило – темный переулок, перепачканный грязью и оттого очень похожий на грабителя Новак и трехзарядный пистолет под рукой… Разумеется, она никогда бы не сделала этого. Арина понимала это, и оттого становилось вдвойне противнее. Кусок металла в свертке становился все тяжелее и просился в руку, чтобы тонкие пальцы сомкнулись на деревянной рукояти, коснулись спускового крючка.

Она стояла возле светящихся тусклыми огарками окон Михаила Ри и не знала, как быть дальше. Ноги сами привели сюда. С неприветливой кованой решетки, перегораживающей путь к высокому крыльцу, на нее смотрели расставившие крылья железные хищные птички. Стоило уйти, сделать это сразу, устыдившись своего поступка и сославшись на усталость, но она продолжала стоять, пока в окне не появился молчаливый силуэт. Вслед за этим, но не сразу, зашипел струйками пар, и решетка медленно распахнулась, приглашая подняться.

«Уже поздно, он видел меня», – вертелось в мыслях где-то между ненавистью к Новаку и отвращением к странному острову, все пороки которого олицетворял его главный художник. И все же она пришла сюда.

Дверь пришлось открыть самой, несмотря на аккуратный и долгий стук. Хозяин не спешил. Он показался в коридоре все в той же бежевой куртке, но уже поверх фартука, с его рук капала вода.

– Простите, не хотел замазать все тут краской. Особенно дверь и стены.

Стены это даже украсило бы – толстые, местами отставшие обои, и даже выцветшие, несмотря на отсутствие солнечного света. Но Арина промолчала. Поломанный паркет вел от двери сквозь узкий коридор к пятну света, в котором стоял Ри. Свет сочился сверху из-за приоткрытой двери мастерской.

– Вы одна?

Она кивнула.

– Значит, вы не боитесь меня?

Арина вложила пальцы в предложенную руку и пошла по узкой лестнице наверх вслед за хозяином дома.

Скорее всего, дом переделали, причем уже довольно давно. Весь этаж занимала мастерская, а окна выходили на улицу и смотрели на автоматические паровые ворота, в узкий переулок на слепую стену соседнего дома. Закат не был виден отсюда, но отрезался полоской на стене здания – словно ровный мазок по заплесневелым кирпичам.

Казалось, что он ждал ее и готовился к приходу. Табурет стоял почти по центру, небрежно накрытый толстой тканью. Сотни мелких баночек с краской справа и слева от мольберта на пологих полках, висящих в воздухе на натянутых цепях. Похожи на крылья, отделенные от тела. Сам мольберт тоже здесь и тоже странный, но осуждать художников было не в ее правилах. Газовый свет наполнял комнату прозрачной смолой. Пустые рамки повсюду. Странные наброски людей с вывернутыми, словно птичьими, коленями, на стенах. Из перепачканной краской банки топорщились кисти.

– Я хочу, чтобы вы разделись.

Ри запахнул шторы, и закатный город остался по ту сторону пыльного бархата.

– Раздеться? – повторила Арина. Происходящее казалось тяжелым глубоким сном.

– Да. Полностью. Ваш строгий вид отвлекает меня, не дает увидеть суть. Вы похожи на пожар внутри, и ваша блузка, ваш жакет – они тлеют от него и сыпят искры, а от этого пожар еще сильнее.

– Я не хочу этого делать.

– Бросьте, – он отмахнулся и взялся за кисти. – На вас нет корсета, только нижнее белье. Это не займет много времени, – он вдруг замер, держа кисть перед собой – с нее капала вода. Затем отбросил ее и пощелкал пальцами в воздухе. – Я глуп и бестактен! Я же не предложил вам выпить.

Арина внимательно следила за тем, как он откупоривает зеленую бутылку, выуженную с полки покосившегося шкафа. Казалось естественным, что она нашлась там, среди книг и свернутых в рулоны холстов.

– Многие предпочитают конкордийское вино, но не я. Это пошло – пить что, что рождается без труда на залитых солнцем равнинах Конкордии. Это то же, что считать гипсовые статуи настоящими. Нордмаунтское вино – большая редкость, и у него почти нет ценителей, кроме меня и, надеюсь, вас, – он налил совсем немного в два толстых голубых стакана. – Под холодным солнцем и ледяными ветрами, и в туманах, спускающихся с гор, каждая клеточка винограда ценна сама по себе, а каждая капля вина – сокровище. Выбирать крупицы жизни из того, что для жизни не предназначено – это тоже искусство.

Тяжелый запах наполнил комнату.

Арина коснулась вязкого вина губами. Оно жгло кислотой и казалось темным густым ядом.

– Помочь вам? – рука Ри протянулась к ней, и Арина торопливо схватилась за пуговицу блузки.

– Нет, я сама.

– Я про сверток. Он вам мешает.

Арина опустила пакет на пол, ощущая голой ногой шершавую ткань. Так спокойнее. Забыть сверток здесь – значит зря проделать весь этот путь.

Ри покосился на сверток и поджал губы. Он явно не вписывался в ту композицию, которую он нарисовал в своей голове. Отставив стакан, Ри протянул руку.

– Можно ваш жакет? Не смущайтесь. Если вы не заметили, все это время я смотрел вам только в глаза.

– Все это время вы пытаетесь убедить меня, что мне нужен ваш портрет – вот что я заметила.

Он покачал головой.

– Это не так. Это мне нужен ваш портрет. Я оставлю его у здесь. Может в мастерской, может в одном из двух музеев этого острова. Но вы будете знать, что он тут. И однажды прибудете сюда снова, чтобы вспомнить этот момент – когда вы позволили себя нарисовать.

Арина внимательно смотрела на него, стараясь прочесть мысли в ничего не выражающих, смотрящих, казалось, сквозь нее глазах.

– Я готов ждать сколько угодно, пока вы не решитесь, – уголки его губ слегка растянулись – слабая тень дружелюбия.

Арина, озиралась вокруг и натыкалась взглядом на странные полотна, образы на которых были узнаваемы, но неуловимо отличались от реальности, и это пугало. Я здесь, чтобы выбраться из кокона – решила она про себя.

– Вы здесь, чтобы выбраться из кокона. Но имаго нельзя помогать сделать это, иначе ее крылья будут болезненными и слабыми. Вы должны сделать это сами, Арина.

Она улыбнулась. По-настоящему.

– Без одежды я буду беззащитна. Я даже не смогу убежать отсюда, – ее руки опустились вдоль тела, но едва заметно напряженно согнулись в локтях.

– На то и расчет, – Ри вздохнул и сделал шаг назад. – Вы не так просты и наивны, какой хотите казаться, а я, кажется, совсем потерял бдительность на этом чертовом острове, – он выудил из банки длинную кисть со следами красной краски на ней. – Да, я не мог знать выше имя, ведь вы его не произносили, Арина. Давайте не будем притворяться, что не заметили этого.

– Это ловушка? – Арина старалась дышать спокойно, но сердце с надрывом колотилось, выдавая страх.

– Отчасти. Я все равно нарисую вас, но позже, – он прижал кисть к ложбинке за ее ухом, и Арина почувствовала холодный метал. Это не кисть – аккуратно замаскированный под нее острый нож, вроде медицинского ланцета. Она не шевелилась. Острие упиралось в тонкую кожу, грозя вот-вот проткнуть ее.

– Что вам нужно?

Ри пожал плечами.

– Ничего. Я просто убью вас. Затем посажу в кресло, раздену и нарисую портрет.

– Это глупо, – она невольно сглотнула и металл воткнулся в кожу глубже. – Вы же просто художник. Вам приказали убить именно меня?

– Меня попросили сделать это, – он склонил голову на бок и пристально уставился на ее горло. – У вас странный голос, Арина. Он слегка хрипловатый, словно простуженный, но вы не выглядите больной. Что это, травма? Дефект голосовых связок. Я должен буду узнать это точно, вы заинтриговали меня. Но не переживайте, это произойдет уже когда вы будете мертвы. Да я бы уже убил вас, не будь у вас такого удивительного голоса.

Он резким пинком отшвырнул сверток из-под ее ног в угол. Металл глухо ударился о стену.

– Кто вас попросил об этом? – аккуратно выдохнула Арина. По ее шее бежала тонкая теплая струйка.

Ри усмехнулся. На этот раз вполне правдоподобно.

– Удивительно. Вы не просите отпустить вас, не плачете, не пытаетесь защититься, зная, что это бессмысленно. Хотите сохранить достоинство перед таким ничтожеством, как я, верно? – он вздохнул. – И вы правы, Арина. Насчет ничтожества. Но есть явления и создания, перед которыми мы все ничтожества. Даже я. Даже вы, – Ри вытянул голову и повысил голос, не сводя взгляда с Арины и не убирая кисть-нож. – Это мой дом, черт возьми! Я услышал ваши шаги еще десять минут назад! Выходите, или я воткну нож…

Договорить он не успел. От оглушительного выстрела качнулись картины на стене. Ри дернулся и опустил взгляд на свое плечо, кусок которого исчез вместе с половиной рукава. Еще секунду другую он не мог осознать того, что произошло. Затем попытался закричать, набирая воздух в сведенные страхом легкие. Но внезапно его откинуло в сторону вслед за вторым громким звуком. Он ударился о мольберт, сорвав его с троса, упал на пол и сверху на него посыпались, разбиваясь разноцветные склянки.

Арина видела только его ноги, торчащие из-под опрокинутого мольберта. Они хаотично дергались, словно Ри бежал, но никак не мог оторваться он неизбежного. Шуршание и сдавленные крики наполнили мастерскую. Арина обернулась.

Новак лежал у стены и держался за плечо. Он пытался встать, но шипел от боли и валился обратно на пыльные доски.

– Новак! – она бросилась к нему.

– Тебе нужно уходить, как можно скорее, Арина. Сейчас сбегутся все, кто слышал выстрелы, – он держался за плечо. Угрожающего вида неестественного вида пистолет все еще дымился у стены. Такой вполне мог оторвать руку. Но как же…

Выпавшее из свертка оружие тоже было здесь – застыло у левого бедра Новака. Он успел дотянуться до него и прикончить ублюдка с кисточками.

– Черт! – Арина схватила свой жакет и куртку, сунула еще теплый пистолет обратно в сверток и покосилась на Новака.

– Беги же! – зашипел он.

Арина нагнулась и обхватила его здоровое плечо.

– Давайте, Новак, помогите мне. Поднимайтесь!

Ночь наполнили шуршание ног по брусчатке и голоса. Окна дома Ри, зажатого между двумя другими и, вероятно, более пристойными и безопасными домами, наверно никогда не наполняло столько света. Арина видела хаотичные тени и мельтешение рук. Словно большой театр теней.

– Вы как?

Новак отмахнулся здоровой рукой. Вторая висела на перевязи, наспех сооруженной из обрывка куртки, прихваченной из прихожей Ри. Он оперся на холодную стену и закрыл глаза.

Они стояли в узком проулке. Отсюда хорошо был виден дом художника и часть улицы. С другой стороны – широкое авеню, голоса, свет и толпа, в которой легко затеряться.

– Беги в порт. Прямо сейчас. И замотай чем-нибудь, – он указал на ее пораненную шею.

– А вы…

– Справлюсь.

Арина аккуратно коснулась его руки, словно боялась, что он сейчас раствориться, а она снова окажется в страшной мастерской.

– Новак, я…

– Беги же! – прошипел он и вдруг сжал губы в едва заметной полуулыбке. – Пожалуйста.

К полуночи снова начался дождь. А утром над портом поднялось солнце, засверкало на мокрых досках пристани и спряталось за легкие дымчатые облака.