Мы видим таким образом, что то положение утилитаризма, будто естественное направление всякого акта есть минимум страдания и максимум удовольствия, совершенно не отвечает действительности. Жизнь человеческая, не говоря уже о животной, изобилует бессознательными и автоматическими действиями, совершающимися инстинктивно или по привычке, без всякого отношения к какой бы то ни было сознанной цели. Это обстоятельство крайне игнорировалось рационализмом, этим философским profession de foi индивидуализма, отыскивавшим повсюду сознательную мысль и волю, ясно понятую и определенную цель. Отсюда и все эти «договорные» теории о происхождении государства, языка и права: все это создавалось «личностями», во имя их индивидуальных целей — счастья и удовольствия. Рационализм есть не что иное, как тот же индивидуализм, примененный лишь к объяснению психических явлений. С проникновением социалистического духа в общественные и психологические науки, исследование душевных и нравственных явлений приняло несравненно более разносторонний и глубокий характер. Для Маудсли и Гёксли сознание в жизни есть не более, как «эпифеномен», с изъятием которого все продолжало бы идти попрежнему. Изучение наследственных влияний, гипнотических явлений, психологии масс выдвинуло на первый план ту великую роль, которую в человеческой жизни играет все бессознательное и инстинктивное. Философия (Шопенгауер, Гартман, Вундт) приняла так называемое волюнтаристическое направление, выдвинувшее на первый план не интеллект, а волю. Огюст Конт, в своем «Курсе положит. философии» (т. IV), доказывает «преобладание аффективных способностей нашего ума над интеллектуальными». Льюис говорит в своей книге о позитивной философии: «Я уже не раз высказывал греховное убеждение, что умственное мировоззрение не есть наиблагороднейшее существо человека. До тех пор не будет существовать философии, удовлетворяющей требованиям человечества, пока не признают той истины, что человеком управляют не его мысли, а его ощущения. Рассудок же служит человеку только путеводителем. Другими словами, рассудок есть раб, а не властелин сердца»... На то же господство «бессознательного» в нашей жизни стала указывать и художественная литература — романы Стендаля, Бальзака, Золя и Льва Толстого (например, «Война и мир»). Соответственно этому и общественные науки стали указывать на вторичный, производный характер всего индивидуального и на первичный — всего коллективного, сверхъиндивидуального. Еще Ларошфуко писал в своих «Réflexions»: «L’homme croit souvent se conduire lorsqu’ll est conduit», и эта, выраженная здесь, идея легла в основу почти всей умственной работы в последней четверти ХІХ-го века. Особенно яркое, хотя и крайне одностороннее, выражение эта идея нашла в историко-философской системе марксизма, поставившего во главу угла всего своего миросозерцания все общее, коллективное, бессознательное.

Импульсивная сторона человеческих действий наиболее глубоко освещена в «Очерке морали» Гюйо. «Есть в нас, — говорит он, — накопившаяся сила, которая требует исхода; когда желание удовлетворено, ощущается удовольствие; когда оно встречает препятствие, ощущается страдание. Но отсюда не следует, что собранная энергия разряжается единственно в виду удовольствия, с удовольствием в качестве мотива: жизнь бьет наружу и проявляется потому, что она жизнь»... Таким образом, у всех живых существ удовольствие скорее сопутствует стремлению к жизни, чем вызывает его. Удовольствие есть момент вторичный, обусловленный; накопленная жизненная энергия — самопобудительна и самозаконна. «Наслаждение вместо того, чтобы быть сознательною целью действия, нередко есть только сознание, спутник его». Гюйо усматривает существенный недостаток утилитаризма именно в том, что внимание его слишком уже поглощено соображениями о конечных целях. «Мы же, напротив, становимся на точку прения действующей причинности, а не конечной цели; мы констатируем в себе причину, которая действует даже раньше, чем удовольствие становится целью: причина эта — жизнь, которая по природе своей стремится к умножению и расширению и для которой удовольствие является следствием, но не непременною целью»... Здесь Гюйо уже намекает на существование сверхъиндивидуального момента, подчиняющего своим непреложным, законам все личное, индивидуальное. Это всеобщее, сверхъиндивидуальное есть жизнь, природа, которая «идет своей дорогой, все — вперед, все — ввысь»... Лишь буржуазная мысль могла представлять себе всякое живое существо каким-то перманентным счетчиком и «финансистом», подводящим в своем гроссбухе баланс барышам и убыткам. Но жить не значит считать, жить — значит действовать. «В живом существе происходит накопление силы, запас деятельности, который растрачивается не потому, что трата доставляет удовольствие, а потому, что запас должен растратиться». Отсюда Гюйо выводит свою основную этическую формулу: долг есть отдаленное выражение силы, которая безудержно стремится перейти в акт. Совершенно необоснованный этический вывод из совершенно правильного психологического наблюдения. Силы, «безудержно стремящиеся перейти в акт», бывают самые различные, именно, с этической точки зрения; их квалификация предполагает уже этику и, следовательно, никоим, образом не может обосновывать ее. Не всякая сила стремится «все — вперед», «все — ввысь»; существуют, наоборот, силы, тянущие все — назад, все — вниз, силы реакционные, повсюду вносящие дисгармонию и хаос. Бесконечно-вековая борьба этих двух категорий сил, и составляет содержание мировой жизни — великой космической трагикомедии. Но какой бы категории космических сил мы ни служили, добру или злу, Ормузду или Ариману, мы меньше всего являемся орудием своих собственных «гедонистических» и утилитарных стремлений. Природа стремится все — вперед, все — ввысь, все к новым, высшим формам органической жизни всегда по трупам предшествовавших, низших. Не самоцельность и счастье является, таким образом, конечной  задачей каждой отдельной ступени органической жизни, а, наоборот, самопреодоление (Selbstüberwindung) и погибель. «Человек, сказал Ницше, — велик именно тем, что он есть мост, а не цель; за что можно любить человека, так это за то, что он есть переход и погибель». Но ведь то же самое можно сказать не только . об одном человеке, а и о всякой другой форме органической жизни, предшествовавшей человеку и приуготовлявшей пут ему. Какова та первоначальная причина-сила, которая толкала и продолжает толкать весь органический мир на пути вечного самопреодоления, мы не знаем; но мы знаем, что мы — один из продуктов ее и что она преследует в нас меньше всего цели нашего удовольствия или счастья. «Счастье, — скажем мы вместе с Вальнеем, — есть случайное состояние; оно отнюдь не является непосредственной и прямой целью природы; это — предмет роскоши, присоединяющийся в виде излишка к необходимому и фундаментальному предмету сохранения». Мы бы прибавили лишь: сохранения и совершенствования.

Подводя итоги вышесказанному, мы замечаем, что современная психология меньше всего может давать основу утилитарной точке зрения на нравственность, как на простой продукт нашего индивидуального стремления к пользе и счастью.

Но до сих пор мы вращались в той части психологии, которая обнимает собою одну лишь сферу бессознательного. Перейдем теперь к сознательной жизни человека и посмотрим, в такой ли степени проникнута она утилитарными расчетами и соображениями.

Учение современной психологии о так наз. «идео-моторных» действиях дает нам в этом отношении кое-какие крайне ценные указания. «Когда движение следует без всякого колебания и непосредственно за идеей о нем, мы имеем идео-моторное действие», говорит Джемс в своем, цитированном уже нами, труде. Долгое время существовало в науке сомнение, способна ли одна чистая идея являться первоначальной и решающей причиной наших поступков. Главным источником такого сомнения, по мнению Джемса, следует признать то обстоятельство, что у нас является обыкновенно много идей, не переходящих в действия. Но это обстоятельство происходит потому, что одновременно в сознании появляются и другие идеи, отнимающие у первых их побудительную способность. Но даже и тогда, когда движение удержано от полного осуществления противоположной идеей, оно все же совершается в зачаточной форме. Так наз. «чтение мыслей» Джемс сводит к «мускульному чтению»; последнее основано на подчинении мускульных сокращений идеям даже в тех случаях, когда есть предумышленное стремление, чтобы этих сокращений не было.

Если все это верно, — а сомневаться в этом мы не имеем никакого основания, — то утилитаристское объяснение человеческих поступков и тут обнаруживает всю свою узость и односторонность. Мысль об удовольствии и наслаждении, о счастье и выгоде может, конечно, служить причиной наших поступков; но такой же пружиной наших действий может быть и всякая другая мысль, не имеющая ничего общего с утилитарными и гедонистическими соображениями и расчетами. О роли «идей-сил» можно найти много интересного и оригинального в сочинениях известного французского философа Альфреда Фуллье. К той же теории идей-сил присоединился впоследствии и другой выдающийся французский философ Гюйо. «Если бы даже натура наша, — говорит Гюйо, — в самом деле была чужда истинной и свободной привязанности, то разве мы не имели бы никакого понятия, по крайней мере, о том, что можно было бы назвать наружными признаками привязанности?4 Одна уже внутренняя динамика идей-сил способна в значительной степени объяснить психологическую возможность абсолютного или истинного бескорыстия. В числе идей-сил, способных породить такое бескорыстие, находится и идея нормального как для нас, так и для всех живых существ.

«Мы постигаем, — говорит Гюйо5, — род человеческий и условия его жизни, мы постигаем существование нормального типа человека, приспособленного к этим условиям, и даже более того — приспособление всего человечества ко вселенной, равно как и условия, при которых оно возможно. С другой стороны, наш индивидуальный интеллект есть не что иное, как род человеческий и вселенная, ставшие в нас сознательными и стремящиеся действовать через нас... Лучи, посылаемые всею вселенной, пронизывают мысль, чтобы вслед затем воплотиться в действии».

Такой же идеей-силой, играющей большую роль в нравственной жизни человечества, можно признать также идею произвольного акта, «свободы воли». Эта идея, по мнению Фуллье — Гюйо, способна по самой своей природе производить наибольшее моторное действие на наше сознание.

Иная идея способна охватить все существо человека, превратить его в «одержимого». Таковы «неотвязчивые идеи», толкающие людей нередко на мученичество и смерть. Конечно, существуют и так наз. мрачные идеи, преследующие меланхоликов или ипохондриков; но можно быть одержимым также идеей нравственного долга, которая не имеет уже ничего общего с утилитарными расчетами удовольствия или пользы.

Неотвязчивые идеи можно признать одной из форм самовнушения. Но рядом с аутосуггестией социальная жизнь людей полна явлениями, носящими гипнотический характер. Вся общественная атмосфера внушает нам не только определенные привычки, чувства и инстинкты, но и всевозможные идеи-силы более или менее императивного характера. При этом, внушаемые средой идеи зачастую не имеют ничего общего с удовольствием или пользой каждого отдельного индивида, а нередко прямо-таки противоположны им. «Вся социальная жизнь, — говорит Гюйо, — есть не что иное, как балансирование взаимных внушений... Физиологическое и невропатическое внушение есть лишь преувеличение фактов, происходящих в нормальном состоянии... Можно и должно допустить существование психологического, нравственного и социального внушения, которое проявляется даже на самых здоровых людях, не доходя, конечно, до того искусственного преувеличения, которое придает ему нервные расстройства разного рода»6. Гюйо одним из первых указал на глубокую аналогию между внушением и инстинктом: внушение есть зарождающийся инстинкт, производимый гипнотизатором. А так как всякий инстинкт, «заключает в себе зародыш чувства, необходимости, а иногда даже обязанности», то и внушение может стать импульсом, носящим императивный характер, и даже обязывать нравственно. «Наша инстинктивная совесть есть в некотором роде наследственное внушение»7.

Итак, оставаясь на почве одной лишь психологии, мы можем убедиться в неверности основной, отправной идеи утилитаризма, сводящей все мотивы нашего поведения, все пружины наших действий к одному лишь индивидуалистическому началу пользы или счастья. Вся новейшая психология носит явный анти-индивидуалистический характер и по тому уж одному не может служить научным обоснованием утилитаризма. На каждом шагу она открывает в человеческой жизни власть и действие объективных, сверхъиндивидуальных сил, нисколько или крайне мало считающихся с нашими личными ощущениями страдания и удовольствия. Многие из наших действий сопровождаются ощущением счастья, наслаждения и удовольствия, но — post hoc non est propter hoc — отсюда нельзя еще заключать о гедонистическом характере мотивов, побудивших нас к этим поступкам. Вот человек, которому была внушена какая-либо идея действия; повинуясь внедренному в него импульсу, он, несомненно, испытывает чувство внутреннего удовлетворения, удовольствия, равно как невозможность исполнить данное действие причинила бы ему страдание; при всем том не стремление к удовольствию или не желание избежать страдания является в данном случае основной пружиной его действия, а факторы совершенно иного свойства. Конечно, существует масса человеческих поступков, вызванных прямо и непосредственно стремлением к счастью и удовольствию, но ими далеко еще не исчерпывается индивидуальная психология. Наша душа подчинена самым различным категориям сил, и среди этих последних не последнее место занимает абсолютное бескорыстие. С детства нам внушают идею нравственности, требующей бескорыстного самоотвержения, и эта внушенная нам идея становится «идеей-силой», более или менее властно побуждающей нас к действию. Не все, конечно, руководствуются в своих поступках вполне сознанными нравственными идеями; сфера бессознательного, как мы это развивали выше, играет и по сию пору первостепенную роль в жизни человечества. Но и те полусознательные и даже совершенно бессознательные инстинкты, эмоции и импульсы, какие составляют основной фон нашей активной жизни, не все имеют своим источником индивидуалистическое начало самосохранения, стремление к личному счастью и наслаждению, а сила сверхъиндивидуальная: коллективные интересы вида, рода или общества. Наша «инстинктивная совесть» есть наследственное внушение, — внушение, т.-е. сила сверхъиндивидуальная, исходящая из внешней среды и нисколько не считающаяся с интересами и стремлениями индивида, как такового. В этом смысле прав был Л. Гумплович, определивший мораль, как «внедренное социальной группой в дух ее членов убеждение в пристойности, образа жизни, к которому они принуждаются самой же группой...» (см. его «Основания социологии», стр. 283—4). Такая, по нашему мнению, совершенно правильная, антииндивидуалистическая, социальная точка зрения на нравственность стоит, конечно, в полном противоречии с. исходными положениями как утилитарной, так и Кантовой морали, делающими человека не только носителем,, по и творцом нравственного закона. Индивид, по Канту, есть всегда начало первичное, определяющее; априорные формы и категории теоретического и практического разума являются верховными законодателями всего мироздания, как материального, так и духовного, нравственного. Таково credo всей индивидуалистической философии. Мы уже выше видели, что, даже оставаясь на почве новейших данных и положений одной лишь психологии, мы должны признать совершенную неосновательность такой, точки зрения. Но мы думаем, что индивидуалистическая точка зрения на нравственность находится в противоречии и со всеми новейшими данными биологии. Еще Ренан писал: «Принцип, что общество существует только для блага и свободы составляющих его личностей, не соответствует планам природы, в которой принимается во внимание только род, индивид же приносится в жертву»8. Другими словами, даже в самой природе, или, по крайней мере, в восходящей эволюции всего, органического мира, определяющим началом является опять-таки не индивидуализм, не интересы личности, а нечто вне — и сверхъиндивидуальное, преследующее какие-то свои особые цели и задачи. Еще Шопенгауер указывал на сверхличный, антииндивидуалистический характер даже самых, повидимому, эгоистических, интимнейших функций индивида на всех ступенях животного царства. Его «метафизика любви» предвосхитила до. некоторой степени важнейшие положения новейшей биологии. Да, даже в половой любви (нормальной, конечно) индивид преследует не свои собственные, утилитарные цели и задачи, а «чужие», интересы сохранения и совершенствования вида или рода. Этим интересам сплошь и рядом приносится в жертву решительно все, не исключая и самой жизни; им подчиняется всецело инстинкт самосохранения, инстинкт индивидуалистический. «Акт оплодотворения, — говорит один из выдающихся биологов нашего времени, Макс Ферворн, — тесно связан с глубокой тайной, которая объемлет собою самое священное чувство человечества»9. В последнее время эта тайна начинает однако раскрываться пред пытливым взором науки. На вопрос: в чем смысл и значение, в чем «телеология» процесса оплодотворения? получается ответ хотя и не вполне еще ясный, но не оставляющий никакого сомнения в антииндивидуалистическом характере этого акта. Как известно, вначале все организмы размножались бесполым путем, делением, и лишь впоследствии жизнь выдвинула на сцену акт полового слияния и подбора. Спрашивается: в чьих интересах был выдвинут и закреплен жизнью этот, акт конъюгации? Все попытки объяснить это явление индивидуалистически оказались неосновательными10 и не пользуются никаким влиянием в современной биологии. И наоборот, все выдающиеся биологи сходятся теперь в предположении, что конъюгация преследует задачи сохранения и — главное — совершенствования жизни. Относящиеся сюда положения биологии можно вкратце формулировать в следующей схеме: