I

После очередного шторма хлещет дождь, стекая с моего потрепанного боевого корпуса реками и водопадами, которые я чувствую, но не могу видеть. Температура воды и моего боевого корпуса настолько близки друг к другу, что разница в температуре очень мала, и тепловым датчикам очень трудно ее разглядеть. Целую неделю почти безостановочно лил дождь. Я лежу в грязи, кит из кремневой стали, выброшенный на негостеприимный берег. Большую часть своего времени я провожу в полусознательном состоянии, более осознанном, чем при отступлении в свой центр выживания, но менее бодром, чем в режиме боевой готовности.

Моя система сигнализации настроена на то, чтобы привести меня в чувство, если какое-либо неавторизованное транспортное средство или пешеход приблизится к моей запретной зоне. Она простирается на триста метров во всех направлениях, включая вниз. Коммодор Ортон более чем способен приказать саперам проникнуть в канализацию рядом с огромными многоквартирными домами субсидируемого жилья — дрянными бетонными коробками высотой в двадцать этажей и длиной в тысячу метров, куда получатели пайков и пособий набиты, как кролики в гигантский муравейник. Эти здания теперь окружают мой бывший ангар. Инженерам не составило бы труда проложить туннель под выжженной землей моего бывшего ангара. Взрыв еще одной октоцеллюлозной бомбы в упор, несомненно, положил бы конец моей боевой карьере. Не из-за катастрофической пробоины в корпусе, а из-за простой целесообразности ремонта большого количества критически важных систем, который обанкротившееся правительство Джефферсона не сможет себе позволить.

Поэтому я держу свои электронные уши настороже — в буквальном смысле.

Охранники из полиции государственной безопасности, расположенные плотным оборонительным кольцом вокруг меня, усердно выполняют свой долг в любую погоду. Долг заключается в том, чтобы охранять меня от любого дальнейшего возможного нападения. Почему они считают это необходимым, я не понимаю, поскольку у меня все еще действуют противопехотные пушки на носу, корме и по правому борту. При необходимости я способен уничтожить любое транспортное средство, которое попытается приблизиться ко мне. Если, конечно, я смогу вовремя распознать в нем угрозу и начать действовать.

Если подумать, то охрана не лишняя.

Их усердие понятно, поскольку коммодор Ортон, вполне естественно, в полной мере воспользовался моими критическими повреждениями. Командир повстанцев начал крупную наступательную кампанию, координируя серию хирургических ударов, острых, как рапира, в каждом крупном городе Джефферсона. На штабы обнаглевшей от собственной безнаказанности и вконец обленившейся полиции государственной безопасности посыпался град гиперскоростных ракет и октоцеллюлозных гранат.

Удары повстанцев превратили в руины восемь крупных полицейских участков, уничтожили пятьдесят три автомобиля и убили триста двенадцать офицеров гарнизона. Пешие патрули и наземные машины подвергаются обстрелу снайперов два-три раза в день. Воздушным судам лишь незначительно легче, поскольку повстанцы в изобилии снабжены средствами, позволяющими сковырнуть их с неба. В результате атак мобильных “Хеллборов” были разрушены бункеры для хранения оружия, что лишило федеральную и местную полицию оружия и боеприпасов.

Средства массовой информации выкрикивают призывы к нанесению ответных ударов, не утруждая себя уточнением, куда именно должны быть нанесены удары, поскольку опорные пункты повстанцев так и не определены. Палата представителей и Сенат ежедневно спорят, поскольку члены Ассамблеи расходятся во мнениях относительно наилучшего способа положить конец террору повстанцев. Большинство предлагаемых ими решений абсолютно неэффективны, а некоторые прямо-таки катастрофичны. Меры, получающие наибольшую поддержку — и, которые, следовательно, с наибольшей вероятностью станут законами в будущем, — настолько драконовские, что первый законодатель человечества, сам Хаммурапи, возмутился бы такому варварству.

Тем временем ничего не предпринимается, а партизанская война ширится и набирает силу.

В ответ испуганные собственным бессилием сотрудники полиции госбезопасности срывают злость на беззащитном гражданском населении. Поток осужденных грейнджеров, сочувствующих, диссидентов, протестующих и разгневанных, разочарованных получателей пособий вырос из устойчивой реки в наводнение, которое к концу недели забило все тюрьмы и парализовало работу судов. Скорость, с которой Джефферсон прокладывает себе путь к общепланетарному кризису, удивляет даже меня.

И ничего не могу с этим поделать.

По просьбе инженеров из Shiva, Inc., ведущей оружейной лаборатории Вишну, я отправил подробную диагностику через SWIFT, перечислив системные сбои и необходимые детали, подлежащие ремонту или замене. Корабль уже в пути, и мне остается совсем немного ждать их прибытия…

Мощный взрыв сотрясает Мэдисон. Вспышка создает тепловой стробоскоп, который на мгновение отключает все еще работающие ИК-датчики. Ударная волна обрушивается на мой боевой корпус с достаточной силой, чтобы пробить установленные на корме сенсорные панели. Эпицентр взрыва находится менее чем в трех километрах от моей позиции, в анклаве, где кинозвезды Джефферсона и члены высшего эшелона ДЖАБ’ы построили особняки за хорошо охраняемыми воротами и электрифицированными заборами по периметру.

Жуткая, леденящая душу тишина следует за взрывом. На мгновение кажется, что почти весь город погрузился в тишину, прислушиваясь к отголоскам этого взрыва. Дождь, безжалостно льющий со свинцовых небес, по крайней мере, поможет пожарной службе бороться с огнем того, что только что было уничтожено. Это нападение резко отличается от предыдущих ударов повстанцев в том смысле, что оно, по-видимому, было нацелено на целый район, а не было хирургически точной акцией против конкретного человека. Я пытаюсь обдумать последствия этого, когда широкополосная трансляция забивает все другие передачи.

— Джабовские свиньи, будьте осторожны! — кричит сердитый, ликующий голос. — Ну что, получили?! Ублюдки! Вы думали, грейнджеры крутые? Ха! Ортон — чертова киска в перчатках. На наших руках никогда не было перчаток, и не щадим никого! Мы — ополчение “Крысиная гвардия”, и мы ваш худший гребаный кошмар!

Незаконная трансляция заканчивается.

У Витторио Санторини появился новый враг.

Несмотря на сильный дождь, в центре взрыва полыхают пожары. Я слышу завывание сирен пожарных и “скорой помощи”. По моим скромным подсчетам, бомба, которая взорвалась, была крупнее той, которую команда Ортона взорвала у меня перед лицом. Я внезапно задаюсь вопросом, действительно ли коммодор Ортон был организатором нападения на меня? Фрэнк не выглядел и не говорил как Грейнджер. Грейнджеру почти так же трудно замаскироваться под городское отребье, как городскому выдавать себя за Грейнджера. Фрэнк был одним из избранной команды, прошедшей проверку на политическую благонадежность. Сар Гремиан лично проверял ремонтную бригаду, что говорит о том, что Фрэнк вообще не был связан ни с чем или кем-либо, хотя бы отдаленно похожим на грейнджеризм.

В каком-то смысле я удивлен, что недовольные городские жители перешли к вооруженному сопротивлению только сейчас. Я обдумываю переменные и предполагаю, что получатели пайков и пособий, которым тщательно внушали выученную беспомощность и систематически лишали подлинного образования, скорее всего не понимали, что самостоятельное мышление является желательной чертой характера. Потребовалось время и крайний дискомфорт условий жизни, чтобы пробудить у городского населения простое осознание того, что что-то можно сделать и что они сами могут действовать от своего имени.

Судя по всему, кто-то наконец это понял.

Это не сулит ничего хорошего, в будущем ситуация на Джефферсоне еще больше накалится. В течение почти двадцати лет городскую бедноту поощряли превращать свое недовольство в насильственные действия, беспорядки и мародерство по приказу. Любимая тактика ДЖАБ’ы по подавлению Грейнджеров теперь достигла своей окончательной и логической развязки: толпа ополчилась против своего создателя, как это делали толпы на протяжении всей запятнанной кровью истории человечества.

Я начинаю принимать новостные передачи, поскольку съемочные группы прибывают на место взрыва. Я могу “видеть” ущерб с помощью их видеокамер, поскольку сигнал принимает непосредственно моя психотроника, минуя мои неисправные датчики. Видеозапись впечатляет. Бренданские предместья, самый эксклюзивный анклав особняков на Джефферсоне, представляет собой изрытые кратерами руины. Радиус взрыва составлял почти полкилометра. Невозможно сказать, сколько домов было разрушено, потому что от них мало что осталось, кроме искореженных куч тлеющего щебня. От них поднимается пар, встречаясь с дождем, который льется в самое сердце сожженной массы.

Кольцо вторичных разрушений за пределами кратера представляет собой сцену кровавой бойни: дома и магазины розничной торговли обрушились, окна выбиты, а наземные транспортные средства разметаны по улицам и дворам, как стог соломы по полю. Спасатели разбирают завалы в поисках выживших, но в Мэдисоне не хватит бригад, чтобы справиться с разрушениями такого масштаба. Директор по чрезвычайным ситуациям Мэдисона обращается с призывом к спасательным командам и медицинским работникам из других городов помочь в преодолении кризиса.

Знаменитый джефферсонский телеведущий Поль Янкович сидит в своей студии в центре Мэдисона, просматривая кадры, снятые операторами на месте взрыва и с парящих над ним аэромобилей, и не может найти, что сказать вразумительного. Он бормочет какими-то бессвязными обрывками.

— Боже дорогой мой, — повторяет он снова и снова, — это ужасно. Это просто ужасно. Наверняка погибли сотни. Может быть, тысячи. Боже дорогой мой, как они могли это сделать? Невинные люди…

Я сомневаюсь, что Поль Янкович осознает иронию того, что он только что сказал.

Он поощрял правительство, которое регулярно и систематически превращало невинных людей в козлов отпущения на пути к безраздельной власти. Он не видит, не говоря уже о понимании, своей собственной вины, личной ответственности, которую он несет за то, что помог создать джабовский режим — и по логике, следовательно, ответственен и за сегодняшний взрыв, произведенный теми, кто больше не в силах переносить тиранию.

Схема моего личностного гештальта в межпротоколном хендшейке[40] сдержек и противовесов подавляет этот ход мыслей. Это опасная почва для Боло. Я запрограммирован на повиновение законным приказам. Я не обязан любить или одобрять тех, кто отдает мне приказы. Я не предназначен для того, чтобы подвергать сомнению мотивы тех, кто отдает приказы, если только мне не представят явных доказательств измены Конкордату или не прикажут сделать что-то, что нарушает мою основную миссию. Я не осмеливаюсь вступать на минное поле моральной двусмысленности, которая неизбежно окружает любые вопросы личной ответственности и долга.

Вместо этого я сосредоточиваюсь на передачах новостей, слушая, как медиамагнаты Джефферсона пытаются осознать реальность этого последнего нападения. Следующие полчаса на всех каналах бесконечно гадают о том, кто из джефферсонских знаменитостей мог погибнуть в результате взрыва. Поль Янкович, опираясь на наспех составленную карту разбомбленного района, составляет список элиты Джефферсона, чьи дома оказались внутри круга разрушений.

Мирабелла Каресс владела особняком в том месте, которое, по-видимому, стало эпицентром кратера. Близкими соседями были медиамагнат Декстер Кортленд, мэр Мэдисона и верховный комендант ПГБ Джефферсона. Однако еще ближе к Мирабелле Каресс стоял особняк Ханны Урсулы Ренке, которая начинала свою карьеру в качестве юридического консультанта ДЖАБ’ы, консультируя Санторини относительно того, как лучше прийти к власти, открыто не преступая при этом рамки закона. Ее наградой за фанатичную поддержку джабского кредо “всеобщей справедливости” и “неотъемлемого права экономического равенства” стало назначение в Верховный суд Джефферсона, где беспрестанно атаковала статьи конституции Джефферсона, которые семья Санторини находила неудобными, убеждая других высших судей одобрять законы, прямо противоречащие положениям конституции. Она также помогала и подстрекала к уничтожению членов и культуры Грейнджеров, убедив Верховный суд санкционировать создание “исправительно-трудовых лагерей”.

Похоже, что влиянию госпожи Ренке в Верховном суде только что пришел взрывной конец, поскольку сегодня суббота и большинство правительственных и корпоративных офисов, включая Верховный суд, закрыты на выходные.

Свидетели с окраин зоны взрыва в мельчайших подробностях описывают, как они попали под ударную волну, которая превратила разбитые окна в летящие ножи, а обломки — в шрапнель. Некоторые из них утверждают, что находились внутри охраняемого анклава непосредственно перед взрывом, доставляя грузовики с припасами для крупного общественного мероприятия в особняке Мирабеллы Каресс. Я предполагаю, что по крайней мере один из этих грузовиков был набит чем-то помимо продуктов питания.

Через тридцать восемь минут с начала передачи, в студии, находящейся в резиденции нового президента, так называемом “Народном дворце”, построенном по заказу Витторио Санторини вскоре после его убедительного избрания, появляется пресс-секретарь и главный пропагандист Витторио Санторини Гаст Ордвин. Видно, что вышедший к толпе жаждущих подробностей репортеров мистер Ордвин потрясен. Его маленькие глазки испуганно бегают, но он начинает решительным голосом:

— Чудовищное нападение на Бренданские предместья сегодня унесло жизни сотен ни в чем не повинных мирных жителей и ранило еще тысячи. Это нападение с холодной и наглядной ясностью показывает, насколько бесчеловечны на самом деле фанатики культа Грейнджеризма. Их так называемое восстание больше не сводится к нападениям на трудолюбивую полицию и преданных своему делу государственных служащих. Эти грязные террористы не успокоятся до тех пор, пока каждый порядочный, честный человек на Джефферсоне не будет либо мертв, либо поставлен на колени под пушками и бомбами “грейнджеров”. Президент Санторини в ужасе от разыгравшейся кровавой драмы. Он глубоко соболезнует родным и близким погибших. Он и сам понес сегодня тяжелую утрату. Вице-президент Насония… — дрожащим голосом сообщил притихшим репортерам утиравший рукавом слезы Ордвин. — Наша обожаемая Насония как раз была в гостях у Мирабеллы Каресс, организовавшей благотворительный вечер для сбора средств в пользу голодающих малолетних детей. Насония прибыла в особняк госпожи Мирабеллы еще утром, чтобы помочь ей все приготовить… Она встречала гостей, когда эта отвратительная, смертоносная бомба…

Главный пропагандист Витторио Санторини замолкает с видом человека, которого душат слезы и бессильная ярость. Репортеры ошеломлены неожиданным известием, и ни один из них не осмеливается подать голос. Несмотря на продолжающиеся нападения на полицейские патрули и коррумпированных чиновников, средства массовой информации Джефферсона, по-видимому, верили, что высшее руководство ДЖАБ’ы было неприкосновенным и повстанцы не посмеют посягнуть на жизнь таких небожителей, просто в силу их священного положения в партии. Но, оказывается, и они смертны. Впервые за всю их карьеру журналистам недвусмысленно продемонстрировали, что доведенные до крайности люди не остановятся ни перед чем.

Гаст Ордвин уже собрался было продолжить свое выступление, когда дверь слева от трибуны с грохотом распахивается. Ордвин повернулся на звук вместе с объективами камер. В студию ворвался мечущий громы и молнии Витторио Санторини. При виде президента Джефферсона репортеры повскакали со своих мест. Во взгляде Витторио Санторини безумная скорбь, а в скрюченных пальцах, которые отталкивают Гаста Ордвина в сторону и вцепляются в трибуну — ненависть. Он пристально смотрит в камеры, разглядывая что-то, чего, как я подозреваю, больше никто не видит, как сумасшедший, боящийся теней, которых не существует. Его рот беззвучно шевелится в течение семи целых и тридцати пяти сотых секунд.

Когда он обретает голос, звук получается резким, как у электропил, вгрызающихся в камень.

— Люди, убитые сегодня, беспомощные, невинные люди… убитые в их собственных прекрасных домах, будут отомщены. Эта жестокость не останется безнаказанной! Я не успокоюсь, пока справедливость не восторжествует. Я не остановлюсь, пока мы не прольем достаточно крови, чтобы успокоить души наших убитых близких. Мы должны… мы уничтожим этих мясников, до последнего безумного убийцы. Смерть, говорю я! Смерть всем им, всем нашим врагам, повсюду. Эти террористы должны умереть. Они должны страдать от ужаса и агонии, как страдали мы. Клянусь перед богами наших предков, я уничтожу этих извергов!

Репортеры сидят в ошеломленном молчании.

— Запомните эти слова, потому что чаша моего терпения переполнена! Я устал играть по цивилизованным правилам. Грейнджеры утратили всякое право на справедливость или сострадание. Они взрастили свой смертоносный культ насилия, подобно садовнику, выпалывающему сорняки. Они ненавидят нас слепо и абсолютно. Они подпитывали эту ненависть, подпитывали ее с любовью, как безумец, бросающий мясо диким львам. Они отравили нашу почву, разрушили процветание нашего мира. Мы должны прислушаться к урокам, преподанным нашей самой священной книгой, урокам, которые дают нам это предупреждение: “По плодам их узнаете их”. Я спрашиваю вас, мои самые дорогие друзья, какие плоды принесли эти грейнджеры? Терроризм! Ненависть! Убийства! Армия больных монстров! Они подпитывали свою ненависть ложью. Они контрабандой ввозили оружие от инопланетных торговцев. Они приказали своим мясникам убивать нас, как бешеных волков. Они вонзили нож в сердца и души самых лучших и щедрых людей ДЖАБ’ы…

У Санторини подступил к горлу комок, и он замолчал, не в силах продолжать. Он неподвижно стоит за трибуной, дико уставившись остекленелыми глазами куда-то в пространство. Он быстро сглатывает, моргает, чтобы очистить влажные глаза, затем рычит от внезапной ярости.

— Недостаточно просто арестовать этих извергов. Бич Грейнджеров должен быть вырезан под корень! И именно это я обещаю. Я буду использовать все имеющиеся в моем распоряжении средства, чтобы уничтожить эту заразу. Я не успокоюсь, пока каждый грейнджер в нашем прекрасном, израненном мире не будет схвачен и не будет вынужден заплатить за свои чудовищные преступления против человечности! Смерть грейнджерам!

Слюни летят как из ведра. Президент Санторини так же неуправляем, как гражданская война, бушующая в каньонах Джефферсона и на городских улицах. Возможно, это дерзко с моей стороны, но, похоже, никто не заинтересован указать президенту на то, что не Грейнджеры привели в действие бомбу, убившую его сестру. Я начинаю сомневаться в том, что Санторини способен адекватно руководить государством, что запускает внутренние сигналы тревоги и предупреждения, которые проносятся и скачут по моим запутанным схемам. Я не должен судить о психическом состоянии президента Джефферсона, а только выполнять его приказы.

Он обезумел, он во власти сильных эмоций, но его высказывания относительно Грейнджеров находятся в пределах чрезвычайных полномочий, предоставленных президенту конституцией. В чрезвычайно угрожающей ситуации закон предусматривает возможность полного уничтожения смертельно опасного противника. Это вполне укладывается и в параметры моей собственной программы ведения боя. Сегодняшняя атака демонстрирует более чем достаточную угрозу.

Организаторы прогремевшего взрыва были готовы пожертвовать жизнями сотен невинных людей, случайно оказавшихся рядом, ради уничтожения нескольких видных деятелей ДЖАБ’ы и его сторонников. Это преступление и опасность новых актов такого рода в корне меняют ситуацию. Теперь я не просто инструмент, с помощью которого ДЖАБ’а держится у власти. Я Боло из бригады “Динохром”, линейное подразделение, которому поручено защищать этот мир, где сейчас находится враг, не менее опасный для общего блага, как любой Явак дэнгов, с которым я сталкивался.

Я возвращаюсь к своей истинной и основной функции. Остаются только два вопроса, которые являются барьерами между сейчас и неизбежным будущим, когда я возьму в прицел нового врага. Во-первых, я должен понять, кто мой настоящий враг? Я вижу два отдельных восстания, одно городское и одно грейнджерское? Или это один всеобъемлющий альянс? И сколько времени потребуется летящим с Вишну инженерам, чтобы снова ввести меня в строй? Я все еще размышляю над этими вопросами, когда Витторио Санторини, обуздав свои бурные эмоции и вновь обретя дар речи, обращается к потрясенным людям в студии и тем, кто слушает эту передачу.

— Нам не унять кровожадных убийц без радикального пересмотра законов, касающихся розыска, задержания и наказания преступников. Время игры по цивилизованным правилам давно прошло. Поэтому я объявляю на всей планете чрезвычайное положение, чтобы справиться с этим кризисом. Подразделения ПГБ должны быть способны действовать быстро и эффективно, не будучи стесненными юридическими требованиями, требующими, чтобы заключенным либо предъявлялись официальные обвинения на основе неопровержимых доказательств, либо их освобождали не позднее, чем через пятьдесят часов после ареста. Мы больше не будем выпускать на свободу террористов, которые тут же берутся за оружие и стреляют нам в спину.

С этой целью я официально запрещаю все формы публичных собраний с участием более четырех человек для всех, кроме правительственных чиновников, выполняющих свои служебные обязанности. Если группы частных лиц более четырех человек будут замечены на общественных улицах, они будут задержаны как подрывники и с ними будут обращаться соответствующим образом. Всем гражданским организациям, включая религиозные, также запрещено собираться, будь то публично или в частном здании или дома. Любые лица, нарушающие это предписание, будут арестованы, обвинены в угрозе общественному благополучию и привлечены к ответственности по всей строгости закона.

Настоящим я приказываю всем миротворческим силам, включая офицеров федеральной полиции госбезопасности, подразделения местной полиции и вооруженные силы, находящиеся в активной или резервной готовности, арестовывать любого, кто имеет известные или подозреваемые связи с диссидентскими организациями. Арестуйте любого человека, известного своими антиправительственными взглядами. И я требую немедленного повторного заключения каждого человека, который арестовывался или допрашивался по подозрению в связях с терроризмом в течение прошедшего календарного года.

Это начало, друзья мои, но даже этого недостаточно. Мы должны остановить поток незаконного оружия и боеприпасов, нелегально ввозимых на нашу планету из других миров. Мы знаем, что тысячи преступников были незаконно вывезены за пределы планеты вопреки всем нашим усилиям по защите невинных людей этого мира. Эти преступники не только избежали правосудия, они активно помогают террористической сети Грейнджеров, выступая в качестве поставщиков оружия и наемников. Я требую немедленного ареста любого человека, который известен или даже подозревается в незаконном вывозе членов семьи за пределы планеты. Найдите этих людей и выпытайте имена, даты поставок боеприпасов, названия кораблей и капитанов грузовых судов, помогающих им вести войну против нас. Выясни, кто они такие — и уничтожь их!

Он обрушивает оба кулака на трибуну, ударяя по дереву с такой силой, что ближайшие репортеры подпрыгивают от шока.

— Я уже отправил предписание нашему послу на Вишну. Сотрудники нашего посольства и преданные делу ДЖАБ’ы студенты должны помочь нам выявить агентов Грейнджеров, работающих на Вишну и на Мали. Как только мы установим личности этих инопланетных убийц, мы раскроем сеть, которую они создали среди нас, и уничтожим ее без колебаний, жалости или раскаяния. Мы поступим с ними так же, как они с нами. Мы сожжем их тела дотла и засеем их землю солью. И я клянусь Богом и всеми дьяволами ада, я больше не буду кормить вражеских солдат и диссидентов, единственной целью которых является уничтожение этого правительства.

Руководствуясь своими полномочиями президента и главнокомандующего вооруженными силами Джефферсона, настоящим я приказываю органам полиции государственной безопасности немедленно ликвидировать всех врагов государства, находящихся в настоящее время под стражей. Мы не будем тратить наши драгоценные продовольственные ресурсы на прожженных мясников, которые хотят смерти всем нам. Клянусь Богом, мы даже не будем тратить на них боеприпасы. С трудом заработанные налоги народа должны пойти на покупку боеприпасов для начала агрессивного наступления на гнездо террористов. Поэтому я приказываю комендантам тюрем и трудовых лагерей найти альтернативные способы расправы с вражескими солдатами и предателями, которые уже находятся под стражей. Используйте все необходимые средства для выполнения этой директивы. Продовольственные ресурсы, в настоящее время предназначенные для питания предателей, должны быть перераспределены для поддержки нового подразделения федеральных войск, которое в настоящее время формируется под командованием генерала Майло Акбара, командующего силами внутренней безопасности.

Из этого заявления я делаю вывод, что генерал Акбар готовит нападение на предполагаемые опорные пункты Грейнджеров в Дамизийских горах. Я считаю это нападение ошибочным, поскольку не верю, что вину за сегодняшний взрыв можно возложить на восстание Грейнджеров. Для такого вывода есть несколько веских причин.

Это не соответствует образу действий коммодора Ортона, который снова и снова демонстрировал свою приверженность уничтожению только тех лиц, вина которых была доказана их собственными действиями, коррумпированных и опасных для выживания Грейнджеров. При этом Ортон всегда проявлял большую осторожность, чтобы сохранить жизни невинных людей, находящихся в непосредственной близости. Я не могу поверить, что такой проницательный командир, как коммодор Ортон, санкционировал бы атаку такого масштаба, понимая, что любая подобная атака повлечет за собой гнев всей репрессивной машины партии ДЖАБ’ы. Он не дурак. Я отказываюсь верить, что такой командир намеренно спровоцировал бы возмездие, которое в данный момент обрушивается на головы безоружных и уязвимых грейнджеров.

Нет. Коммодор Ортон не планировал, не организовывал и не одобрял сегодняшнюю бомбардировку. Слишком много людей уже находятся под стражей — и еще слишком много тех, кто вскоре окажется под стражей, — чтобы рисковать жизнями этих заключенных в условиях гарантированной кровавой бойни. По моим подсчетам, которые, несомненно, ниже фактического числа, три четверти миллиона человек содержатся под стражей в трудовых лагерях, местах предварительного заключения и местных тюрьмах. У этих людей нет защиты. Коммодор Ортон знает это.

Поэтому пиратскую широкополосную трансляцию, ставящую себе в заслугу это нападение, я полагаю, можно принять за чистую монету. Существует отдельное городское движение с гораздо более безжалостным подходом, чем у Ортона. Я не верю, что грейнджеры могут быть причастны, не говоря уже о том, чтобы обвинять их, в сегодняшнем взрыве. Но похоже, это не имеет значения для Витторио Санторини, который не намерен выяснять, кто в конечном счете несет ответственность за сегодняшний взрыв. Последствия смерти вице-президента Насонии делают разбирательства ненужными, поскольку он поклялся арестовывать любого несогласного с ним, будь то грейнджер или городской диссидент.

Я предсказываю, что ополчение “Крысиная гвардия” попытается обратиться к партизанам Ортона, чтобы создать альянс, который, если позволить ему расцвести, окажется фатальным для ДЖАБ’ы и ее лидеров. Если, конечно, меня не приведут в некое подобие боевой готовности, чтобы остановить неизбежную резню.

Тем временем события начинают стремительно набирать ход, как снежная лавина, несущаяся с горы.

II

— Ни в коем случае!

Кафари пристально посмотрел на Дэнни Гамаля, в глазах которого яростное несогласие с ее планом горело, как адское пламя. Она смерила его долгим, ледяным взглядом.

— Мистер, я не припомню, чтобы кто-то выбрал вас командующим этим восстанием.

Кожа Дэнни была достаточно смуглой, и если бы он даже побагровел от злости, Кафари все равно бы этого не заметила, но от ее внимания не ускользнули желваки, гулявшие у него на скулах, и раздувшиеся ноздри. Тем не менее он сдержался и прикусил язык. Через несколько мгновений он взял себя в руки и заговорил с жесткой официальностью:

— Сэр, мы не можем позволить себе рисковать. Вы задумали спасательную операцию, к которой надо приступать немедленно, а то нам будет нечего спасать, кроме трупов…

— Именно поэтому мы и идем туда! — прорычала Кафари.

— Выслушайте меня!

Кафари была на грани того, чтобы накричать на него за неподчинение, когда увидела, как гнев в его глазах почти незаметно сменился каким-то другим чувством, и она вдруг поняла, что это страх. За нее. Она стиснула зубы и несколько мгновений, тяжело дыша, молчала.

— Довольно разговоров! — наконец отрезала она. — Готовься! Там уже гибнут люди!

— Знаю, — жестко бросил Дэнни, перед глазами которого стояло изможденное лицо матери. — Поверьте мне, я знаю. Но если мы выдвигаемся на эти лагеря сейчас, в середине дня, нам придется двигаться открыто, при дневном свете. Если даже спутники нас не засекут, могу поспорить на свою следующую зарплату, что это сделает какой-нибудь рядовой, обслуживающий радарную установку. Даже если мы ничего не будем делать, кроме стрельбы из пулеметов или запуска баллистических ракет из укрытия, они проследят траекторию полета до точки запуска. А если мы побежим — а нам придется, когда начнется стрельба, — они засекут наши лагеря в течении нескольких минут. И я не дам ни пенни за жизни ни единого грейнджера, пойманного в радиусе ста километров от наших базовых лагерей. Если мы попытаемся остановить массовые убийства, мы проиграем восстание.

Это было разумно аргументировано. Кафари не могла винить его за это, она сама уже обдумала каждый его аргумент. Будь на месте Дэнни кто-либо другой — даже Аниш Балин, — она просто приказала бы этому человеку заткнуться и выполнять приказания. С Дэнни Гамалем она так поступить не могла. Она подыскивала слова, чтобы все объяснить, потому что ей нужна была его поддержка, а не слепое подчинение.

— Саймон однажды сказал мне, что в карьере каждого полевого командира наступает момент, — тихо сказала она, — когда цена за безопасность — личную или своего командования, своих подчиненных — становится слишком высокой. Я подняла наше восстание потому, что не могла спокойно смотреть на то, как убивают невинных людей. Сегодня их тоже убивают, но в гораздо больших количествах, чем раньше, можно сказать, истребляют. Теперь они не раздавили несколько сотен протестующих, они собираются казнить семьсот пятьдесят тысяч беспомощных мирных жителей. Зачем нужны все мы, если и пальцем не пошевелим, чтобы им помочь? Если мы подведем этих людей, мы можем с таким же успехом просто застрелиться и избавить ДЖАБ’у от необходимости охотиться на нас.

Дэнни поморщился.

Кафари сказала как можно мягче:

— Все не так страшно, как кажется. Сынок выведен из строя…

— Его пушки в полном порядке.

— Но он не знает, куда стрелять! И это дает нам довольно хорошее преимущество. У Саймона есть полный список его повреждений, любезно предоставленный самим Витторио корпорации Shiva Weapons Labs, они сами передали его Саймону. Сенсоры Сынка вышли из строя. Все, кроме тепловизора. Пока мы держимся на расстоянии, он не почувствует наше тепло и не сможет сделать ничего большего, кроме как стрелять наугад. Ты же не думаешь, что я хочу обречь всех на верную смерть и погибнуть сама!.. Но так складываются обстоятельства. С каким бы удовольствием я придушила командира этой проклятой своры идиотов, называющих себя ополчением “Крысиной гвардии”, но как бы то ни было, наши шансы никогда не будут лучше. Если бы Саймон был здесь, он бы сказал, что мы только что достигли нашего Рубикона. Все, что остается, и нам решать, переходить его или нет.

— Рубикон? — спросил он, нахмурившись. — Что, черт возьми, такое Рубикон?

— Граница. Линия на песке. Переправа через реку, которая разделяет жизнь человека. На одном берегу есть только слепое, беспрекословное повиновение власти, а на другом берегу — борьба за свободу. Как только вы перейдете эту реку, хорошо это или плохо, пути назад уже не будет. Витторио тоже перешел свой Рубикон, отдав приказ казнить беспомощных людей. Мы же должны решить, стоит ли переходить наш Рубикон, пытаясь их спасти. Если мы не пересечем эту реку, Дэнни, если будем прятаться в наших безопасных маленьких пещерках, мы никогда снова не станем полноценными людьми. Сможем ли мы с тобой смотреть на себя в зеркало, не дрогнув, если будем прятаться в безопасности, пока убивают три четверти миллиона человек? Мы должны действовать, Дэнни. Если мы этого не сделаем, мы никогда не освободим этот мир…

— Что ты несешь?! — с горечью в голосе воскликнул Дэнни. — Да если мы пойдем сейчас туда, мы выдадим места нашей дислокации, наш штаб, наши склады с продовольствием и боеприпасами. ДЖАБ’а сотрет нас в порошок! У нее двадцать пять тысяч хорошо подготовленных пэгэбэшников, и каждый из них, черт возьми, живет и дышит ради возможности уничтожить нас. Уже достаточно плохо будет потерять людей, которых мы пошлем против этих взбалмошных ублюдков. Но если мы потеряем тебя…

— Если ты меня так ценишь, прислушайся к моим словам!

Он стоял, свирепо глядя на нее в течение долгих, опасных минут, дыша, как загнанный жеребец, к которому яглич приближается для убийства.

— По крайней мере, — добавила Кафари, понизив голос, — окажи мне любезность и выслушай.

Дэнни застонал, как сухое дерево под ударами бури.

— Я слушаю, — сказал он сквозь стиснутые зубы.

— Сегодня у нас появился шанс, Дэнни. Один внезапный, мимолетный шанс переломить ход этой войны в нашу пользу. Мы должны нанести им сильный и быстрый удар, и мы должны сделать это прямо сейчас. Боло выведен из строя, и основная часть их войск рассыпалась по всей планете в поисках новых жертв. Ты хоть представляешь себе, что произойдет, если мы освободим шестьсот или семьсот тысяч человек одним махом?

Не вполне понимая, к чему клонит Кафари, Дэнни наморщил лоб.

— У нас будут чертовски большие проблемы с провизией, — пробормотал он. — Но что-то подсказывает мне, что это не то, к чему ты клонишь.

— Верно. Мы рассуждали о пэгэбэшниках и их двадцати пяти тысячах обученных офицерах с точки зрения солдат-партизан. Хорошо вооруженный враг значительно превосходит нас численностью, так? Но все скоро изменится, мой друг. Даже если нам при атаке удасться сохранить в живых лишь четверть пленных, речь идет о ста восьмидесяти тысячах новых солдат, сражающихся на нашей стороне.

Дэнни изумленно взглянул на Кафари.

— Святой…

— Ну наконец-то дошло! — сказала она игривым голосом со сдержанным юмором. — Сегодня мы можем изменить соотношение сил в нашу пользу, Дэнни, но мы должны действовать прямо сейчас, пока часики тикают. Наши орудия и экипажи могут вывести этих людей. Мы можем убить бдительных охранников и взорвать заграждения под напряжением. И как только мы освободим заключенных, мы возьмем эту вонючую игру, в которую они играют, в свои руки. Ну что, стоит попытаться?

Она не сказала всего остального. Ей и не нужно было, потому что он сказал это для нее.

— Ты пришла за нами той ночью, — прошептал он. — Той ужасной ночью на базе в Ниневии… — Он поднял глаза, встретился с ней взглядом и задержал его на долгие мгновения. — Ладно, — пробормотал он, — давай перейдем этот твой Рубикон и покончим со всем этим, потому что кто-то должен приглядывать за твоей дурацкой задницей, пока мы этим занимаемся.

Двадцать минут спустя они были в воздухе, летя у самой земли плотным строем из семи аэромобилей. Кафари мысленно похвалила себя за то, что предусмотрительно накопила достаточно большой парк летательных аппаратов, зная, что рано или поздно такой день — момент, подобный этому, — наступит. Хорошо это или плохо, но они, по крайней мере, были готовы. Кафари летела в арьергарде, предоставив пилотирование Красному Волку, чтобы она могла сосредоточиться на координации многоцелевой атаки. Разумеется, у нее было слишком мало людей, чтобы высаживать десант во всех лагерях, но самые дальние из них повстанцы могли поразить баллистическими ракетами.

Сейчас Кафари как нельзя кстати пригодился многолетний опыт работы инженером-психотроником в космопорту. Она дождалась, когда к ней поступят сигналы о готовности всех ударных групп. Кафари прикоснулась к кнопкам управления на консоли, встроенной в ее командный аэромобиль, отправив сигнал, передающий коды, необходимые для взаимодействия с системами связи “Зива-2”, которые, в свою очередь, активировали связь со всей спутниковой системой, одиннадцатью глазами в небе, которые дали Кафари беспрецедентный вид на поле боя, который вот-вот разразится внизу.

Она набрала код, который отправил восемнадцать ракет дальнего радиуса действия в небо Джефферсона. Она видела инверсионный след, когда они набирали высоту и взвивались в стратосферу, выше возможностей любой наземной противовоздушной обороны. Дикое удовлетворение охватило ее, когда ракеты пронеслись по небу, а затем упали обратно на землю.

— Летите, голуби, летите… — бормотала она себе под нос.

Полное отсутствие болтовни на официальных военных и полицейских каналах, которые она отслеживала, было музыкой в ее ушах: ее ракеты находились буквально в трех секундах от попадания, а атака еще даже не была замечена. Она сидела, держа палец над консолью, готовая передать код, который позволил бы ей подавить орбитальные системы вооружения и коммуникационные спутники, если бы кто-нибудь на земле понял, что происходит, и попытался их сбить.

Обрушилась первая волна ракетного обстрела.

На земле вспухли огромные огненные шары, но на экране перед глазами Кафари появилось изображение лишь ярких точек, вспыхнувших на поверхности Джефферсона. Кафари помолилась за людей, оказавшихся в ловушке в тех лагерях, потому что этот шквал ракет был единственной помощью, которую они могли получить. Она надеялась, что этого будет достаточно. Затем Красный Волк сказал:

— Вижу цель!

Она коснулась управления и вывела на экран другое изображение. Лагерь, на который нацелилась ударная группа Кафари, находился прямо впереди. Он был выстроен в бесплодной пустыне у подножия Дамизийских гор, где единственной зеленой вещью была краска на посадочном поле. Высокие заборы под напряжением окружали лагерь, который был рассчитан на размещение около ста тысяч человек, не считая охраны.

Палящее солнце сверкало на жестяной крыше кособоких бараков. В пустыне царил невыносимый зной. Температура земли была такой высокой, что на голых скалах можно было жарить яичницу. Сторожевые вышки перемежали высокие заборы, возвышаясь через каждые двадцать метров. На башнях были автоматические оружейные платформы, бесконечные повторители, которые охранники могли запускать вручную или включать автоматический режим, чтобы стреляло во все, что приближается к забору, без передатчика, вещающего на нужной частоте. Прямо за заборами в обожженной земле была вырыта огромная траншея. Глубокая яма была не новой. Первые десять метров ее уже частично засыпали.

Кафари не нужно было гадать, для чего она была нужна, потому что охранники усердно работали, заполняя оставшуюся часть. Огромная толпа людей была согнана к краю этой ужасной траншеи, автоматические пушки на заборах стреляли во все стороны, кроме ямы. Разряды энергии летели горизонтальным дождем, заставляя толпу отступать. Им оставалось только одно место: в траншею. Охранникам даже не пришлось стрелять в них. Тех, кто окажется внизу, раздавит или они задохнутся до смерти. Те, кто сверху, смогут прожить достаточно долго, чтобы быть заживо погребенными бульдозером, который сейчас простаивает на холостом ходу в жарком свете, ожидая своей очереди.

— Красный Волк, — сказала она сквозь стиснутые зубы, — напомни мне убить коменданта этого лагеря. Медленно.

— Да, сэр.

В этот момент ведущие аэромобили дали ракетный залп, и ближайшие ко рву сторожевые вышки разлетелись на куски. Местами рухнула изгородь. С одной из уцелевших вышек открыли огонь по аэромобилю. Он вильнул вбок, избегая града пуль, и расчистил дорогу экипажу второго аэромобиля. Гиперскоростная ракета с визгом вонзилась в башню, выпущенная практически в упор. Башня, охранник и пулемет перестали существовать. Люди на земле кричали, пытаясь убежать. Рухнуло еще больше ограждений. Взорвалось еще больше сторожевых вышек. Дикий восторг пронзил Кафари, когда Красный Волк разнес на ходу ракетами еще две вышки. Она получала отчеты от других экипажей в других лагерях. Битва шла полным ходом и складывалась лучше, чем когда-либо…

— ЗЕНИТКА! — внезапно заорал Красный Волк.

Кафари так и не увидела ни вспышки пламени, ни снаряда. Аэромобиль ударил ее ремнями, когда Красный Волк описал мертвую петлю и повел его свечой в небо. В тот же миг он выпустил ракеты класса “воздух-воздух”. У Кафари потемнело в глазах, но она не могла не услышать где-то совсем рядом оглушительный взрыв. Когда Кафари пришла в себя, вокруг было чистое небо, и только где-то далеко позади над землей висело облако черного дыма.

Внезапно Кафари услышала, что Красный Волк сыплет проклятиями.

— Действительно прекрасный маневр, — выдохнула она дрожащим голосом.

— Фигня это была. Дэнни Гамаль оторвет мне голову и засунет мне в задницу. Ведь нас чуть не сбили.

— Чуть не считается, — все еще с трудом переводя дух, сказала Кафари. — Промах — все равно что миля.

— Никто уже тысячу лет не считает в милях, — прорычал Красный Волк. Он разворачивался, сохраняя дистанцию до лагеря, а остальные аэромобили продолжали атаку. Артиллерийское орудие, которое было так близко к тому, чтобы поджарить их, само по себе поджарилось вместе со зданием, в котором оно пряталось. Менее чем через три минуты команда Кафари полностью контролировала лагерь.

Красный Волк летал над лагерем до тех пор, пока ему не доложили о том, что в нем не осталось пэгэбэшников. Несколько охранников, пытавшихся забаррикадироваться в административном здании, были убиты самими заключенными. Как только началась стрельба, заключенные превратились в ревущую толпу, жаждущую мести. Они ворвались в здание и голыми руками разорвали охрану. К тому времени, как аэромобиль Кафари приземлился, ее люди уже навели в лагере подобие порядка.

Изо рва удалось вытащить на удивление много живых людей. Выжившие самоорганизовались, больным и раненым помогали размещаться в казармах те, кто еще был достаточно силен, чтобы оказывать помощь. Когда Кафари вылезла из аэромобиля, все вокруг замерли и стали провожать ее взглядами, интуитивно чувствуя, что перед ними командир. Люди перешептывались, когда она проходила мимо, тысячи голосов заглушались звуком, похожим на шелест ветра в созревшей пшенице. Она жалела, что не рискнет снять свой боевой шлем с его необходимым, скрывающим забралом, потому что боль и радость на лицах этих людей заслуживали ответной небольшой любезности с ее стороны.

Но она не осмелилась.

Пока нет.

— Коммодор, — отрывисто отсалютовал Дэнни, — объект зачищен, и мы готовы начать отправку людей. Но сначала вам нужно кое-кого увидеть, сэр. Мы попросили его подождать в доме коменданта.

— Комендант тоже там? — официальным тоном осведомилась Кафари.

— В некотором смысле, да. Но, боюсь, вам уже не удастся с ним поговорить.

— Очень жаль.

— Что поделать, — сверкнув глазами, сказал Дэнни. — Но я не могу винить этих людей, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Очень четко. Давайте покончим с этим. Я хочу побыстрее убраться отсюда.

Дэнни кивнул и повел Кафари по территории бывшего лагеря.

Труп коменданта уже убрали. Судя по луже липкой крови, растекшейся, как прокипяченное молоко, эти останки были разбросаны гораздо шире, чем обычно занимало бы человеческое тело. Ее прибытия ждали двое мужчин. Одним из них был мальчик, на вид немногим больше семнадцати-восемнадцати. Другой был старше, крепче, с проницательными глазами и нанотатуировкой, которая обошлась ему в кучу денег. Они оба наблюдали за Кафари, мальчик ошеломленно таращился на Кафари, а его старший товарищ изучал ее подозрительным взглядом прищуренных глаз.

— Ты, чтоль, главный? — поинтересовался он простецким говорком.

— А с кем я говорю?

— С тем, у кого есть информация, которая вам могла бы пригодиться.

Кафари окинула его взглядом с головы до ног и увидела очень мало такого, что могло бы пригодиться или понравиться, особенно ей. Он выглядел как обычный уличный хулиган, зарабатывающий на жизнь охотой на других, может быть, менее злобный, чем другие, но определенно на грани плохого и очень плохого. Она холодно поинтересовалась, чего же он хочет добиться от сделки с коммодором Ортоном. Она заговорила в вокодер, который понизил ее голос до густого мужского баса:

— У меня нет времени разбираться с придурками, которые думают, что могут продать мне кусок дерьма, который мне совершенно ни к чему. — Она повернулась, но заметила, что он ухмыляется. Его нано-тату вспыхнуло золотым, переливаясь узорами, похожими на пламя.

— Они говорили, что ты упрямый ублюдок. А что, если я не придурок, мистер коммодор, а механик гребаного Боло?

Она резко повернулась назад.

— Кто — кто?

Его ухмылка стала шире.

— Я механик Боло. Последние четыре года. Пока этот маленький проныра, — он кивнул на мальчика, который покраснел, — не ввязался в продовольственный бунт и его не отправили сюда, в этот загородный клуб. Сынок рассказал мне, что произошло, когда он внезапно исчез, и я так чертовски разозлился, что должен был действовать, понимаешь? Я должен был рассказать людям, потому что это неправильно. Джулио — чертовски глупый ребенок, у моей сестры мигрени, а я просто пытаюсь направлять его, но он чистый парень, не вор и не бандит, нужно отдать ему должное за это, и он, черт возьми, точно такого не заслужил. — Он с отвращением провел рукой вокруг. — Итак, я наговорил достаточно, чтобы пэгэбэшники взбеленились, и в итоге оказался здесь, составив ему компанию.

Кафари долго смотрела на него, уперев руки в бедра и пристально разглядывала мужчину, прислушивалась к его интонациям, взвешивала то, что он говорит, пыталась прикинуть, о чем он умалчивает.

— Хорошо, мистер механик, расскажите, как вы будете устранять повреждения в кластере бесконечных повторителей?

— Ты говоришь о внутренних схемах управления наведением или полувстроенных квантовых процессорах, которые передают сигналы управления огнем? Некоторое время назад ты проделал долбаную дыру в одном из них. Мне пришлось украсть полдюжины компьютеров из кампуса, просто чтобы сварганить хоть что-нибудь, чтобы обойти поврежденный проц. И, бьюсь об заклад, все равно полноценной замены не получилось. А то, что ты сделал с его гусеницами, это вообще отпад! Но самый шик, это поворотное кольцо его задней башни с “Хеллбором”. Ты знал, что оно треснуло, мать его? Он ни в коем случае не сможет использовать орудие без нового кольца, иначе оторвет нахрен всю эту чертову башню при первом же выстреле.

Челюсть Кафари отвисла, к счастью, скрытая за забралом боевого шлема.

— А ты действительно кое-что знаешь.

— Мистер, — сказал он, прищурившись и уставившись на невыразительное серое забрало шлема, который она носила, — вы не представляете, как усердно я надрывал задницу последние четыре года, пытаясь выучить достаточно, чтоб заставить Здоровяка бегать. Эти придурки, заправляющие школами училищами, ни хрена не научили. Мне пришлось научиться учиться, прежде чем я смог узнать, как чинить то, что вы поломали.

— Ничего удивительного, — пробормотала Кафари.

— Держу пари, что не удивляет… — неожиданно усмехнувшись, сказал механик. Внезапно золотистый цвет его нанотатуировки вспыхнул оранжевым по краям. — У тебя довольно низкое мнение обо мне, не так ли? И ты прав. Я ничто и никто, но то, что у меня было… до этого, — он махнул рукой в сторону лагеря, — ради чего мне приходилось много работать, и мне нравилось узнавать новое, делать что-то для себя. — Затем его лицо стало жестким, с холодным, опасным выражением уличного хулигана, за которого она приняла его с первого взгляда. — И мне не терпится отплатить за гостеприимство, которое они оказали мне и другим людям. Я знаю не только о системах Боло, может, я еще чего знаю, что вам могло бы пригодиться. Я знаю людей, которые знают людей, если вы понимаете, к чему я клоню? А еще я догадываюсь, кто сегодня напал на Мэдисон.

— Откуда вы знаете о бомбе? — Резко спросила Кафари.

Механик застыл, несколько секунд он был похож на скульптуру, вырезанную из красного дерева цепной пилой. От выражения его глаз у Кафари по спине пробежали мурашки.

— О, да, бомба… — тихо сказал он. — Охранники были достаточно любезны, чтобы поделиться с нами новостями. Прямо перед тем, как вырыли эту проклятую яму и начали запихивать в нее людей.

При этих словах в глазах молчащего юноши, который еще совсем недавно был беспечным пареньком, появилось затравленное выражение.

— Чего ты хочешь от меня? — Спросила Кафари.

На челюсти механика дрогнул мускул.

— Шанс сравнять чертов счет.

— Достаточно справедливо.

Он выглядел удивленным.

— Ты не собираешься спорить?

— У меня нет времени тратить его на споры, тем более когда наши цели совпадают. Ты говоришь, что догадываешься, кто взорвал эту бомбу. Они смешали мне все карты, но потенциальный новый союзник может оказаться бесценным. Особенно если мы начнем действовать вместе до того, как они восстановят Боло.

— Я не собираюсь его чинить, это уж точно. Мне нравится Здоровяк, не поймите меня неправильно. Но я не хочу смотреть в его стволы, зная, что у него есть веская причина пристрелить меня. Было время, когда я был слишком глуп и боялся его. Сейчас это уже не так.

— Мне говорили, — тихо сказала Кафари, — что даже его командир боялся его.

Она на мгновение закрыла глаза, вспоминая выражение глаз Саймона той ночью, вспоминая звук его голоса. Ее муж любил Сынка. Но только дурак не опасался бы, находясь в присутствии такого количества кремневой стали и смерти, со своим собственным разумом и нечеловеческими мыслями, пронизывающими нечеловеческие схемы.

Саймон был прав. Меч, обладающий собственным разумом, был чертовски опасным спутником.

Механик пробормотал:

— Почему-то меня это совсем не удивляет. — Он протянул руку. — Кстати, меня зовут Фил. Фил Фабрицио.

Кафари пожала ему руку.

— Коммодор Ортон.

Он ухмыльнулся.

— Очень рад, действительно, очень рад познакомиться. Ну что ж, спрашивайте, чего вас больше интересует, и давайте уже отправим это шоу в турне?

— Хорошо, мистер Фабрицио. Расскажите мне об этих ваших друзьях..

III

Елена почувствовала себя не в своей тарелке, снова оказавшись на “Звезде Мали”. Она почему-то ожидала, что грузовое судно будет выглядеть по-другому, что оно претерпит те же радикальные изменения, что и она сама, за последние четыре года. Казалось чем-то неправильным обнаружить те же металлические стены, выкрашенные в те же оттенки, рекомендованные психологами дальнемагистральных прыжков — теплые красные и золотистые в столовой, прохладные и успокаивающие пастельные голубые и зеленые в пассажирских каютах и каютах экипажа, — и точно такое же расписание и распорядок дня на борту корабля. Это было неожиданно, поскольку она сама так разительно изменилась.

Капитан Айдити, пригласившая Елену, ее отца и обоих двоюродных братьев поужинать за капитанским столом, прокомментировала это в середине трапезы.

— Ты выросла, дитя. Я беспокоилась о тебе после последнего путешествия, которое ты совершила с нами, и это не ложь. Приятно видеть, что ты пришла в норму и решила сделать что-то позитивное, с благородной целью.

Елена отложила вилку и проглотила кусочек салата, прежде чем ответить.

— Спасибо, что вообще хорошо обо мне думаете, мэм, — тихо сказала она. — Я знаю, каким человеком я была тогда. Я очень много работала, чтобы стать лучше. Надеюсь, что я изменилась.

Капитан Айдити обменялась взглядами с кузеном Елены Стефаном, затем произнесла:

— Заметно изменилась, мисс Елена. И это лучшее, что любой из нас может сделать в своей жизни. Изо всех сил старайся сталь лучше, чем ты была вчера.

Елена подумала, что такой простой, но действенный план того, как жить, был чужд всему, что ей внушали в течение первых полутора десятилетий своей жизни. Возможно, Витторио Санторини умеет пудрить мозги толпе, говоря им то, что они хотят услышать, но ему требуются армия головорезов, целый полк пропагандистов, разоруженное, беспомощное население и группа политических фанатиков, чтобы оставаться у власти. Он вообще не понимает, что такое власть — настоящая власть. Сила, исходящая изнутри, непоколебимая и уходящая корнями в самую важную истину, которую может усвоить человек: забота о благополучии других — вот определение человечности. Без веры в то, что другие важны, что их жизни ценны, что их безопасность и счастье достаточно весомы, чтобы их защищать, общество перестанет быть цивилизованным, а те, кто находится у руля такого общества, перестают быть в полной мере людьми.

Эта сила побудила сто семьдесят три человека сесть на грузовое судно, отправиться сражаться за освобождение целого мира и людей в нем. Именно эта сила превратила избалованную, эгоистичную, невоспитанную жабу в солдата. Или, по крайней мере, зародыш того, что может стать солдатом. Ей пришлось многому научиться и много пройти по дороге опыта, прежде чем она смогла по-настоящему присвоить себе это звание. Но она начала, и с каждым часом “Звезда Мали” приближала ее к полям, где она попытается искупить свою вину.

Дел было более чем достаточно. На второй день их межзвездного перелета вся компания собралась в корабельной столовой, где пассажиры и экипаж питались посменно из-за огромного количества людей, втиснутых в ограниченное пассажирское пространство грузового судна. Ее отец созвал собрание, чтобы обсудить детали плана сражения, который набросали на Вишну. Из-за ста семидесяти солдат и студентов, плюс официальной ремонтной бригады, на палубе не осталось даже места для сидения.

— У нас будет две группы, — сказал он властно, раскрывая ту грань своего характера, которую она никогда раньше не видела. — Одна группа отправляется вместе с ремонтной бригадой, чинить мой Боло. — Его внезапная злая усмешка поразила Елену, она была такой неожиданной и, казалось, неуместной, учитывая обсуждаемую тему. Затем, когда группа уловила двойной смысл и начала посмеиваться, до нее внезапно дошло. Жестокое напряжение, охватившее битком набитый зал, ослабило свою хватку, позволив всем сосредоточиться на планах сражения, а не на эмоциях, которые свели их всех вместе.

— Shiva Weapons Labs предоставила нам пятерых высококвалифицированных инженеров, чтобы дать этой команде все необходимое для прохождения проверки. Обычно эти инженеры возят собственную команду техников саппорта, но на этот раз их место займут некоторые из вас. Эта группа поиграет с внутренностями Сынка, следуя техническим описаниям, предоставленным капитаном Брисбен и мной. А выбранное нами прикрытие позволит вам иметь в своем распоряжении схемы Боло. Тем не менее, я требую, чтобы каждый из вас запомнил ключевые системы для саботажа, поскольку если джабовцы догадаются, что вы прилетели не чинить, а вывести из строя их Боло, вам крышка.

Вторая группа, состоящая из наших студентов и ветеранов, доставит важнейшее оборудование, боеприпасы и припасы на аванпосты повстанцев. У бойцов сопротивления давно заканчивается все — от боеприпасов до бинтов и полевых пайков. Бог свидетель, они уже много месяцев варят суп из своих башмаков и ягличей, и никто не может бесконечно сражаться на пустой желудок, каким бы сильным ни был гнев или насколько праведным было дело. Теперь, прежде чем мы перейдем к деталям…

Он сделал паузу, подняв взгляд на что-то позади них. Елена повернулась на сиденье и увидела офицера связи, стоящего в дверном проеме.

— Извините, что прерываю, сэр, но для вас срочное сообщение. Только что пришло через SWIFT.

Он держал распечатку. Что бы ни говорилось в этом сообщении, офицер связи не пожелал транслировать аудио- или видеозапись, чтобы ее услышала вся ударная группа. Как-то зловеще выглядит. Комната была слишком переполнена, чтобы офицер связи мог отдать распечатку отцу Елены, поэтому ее передавали вперед, ряд за рядом. Несмотря на снедавшее всех жгучее любопытство, никто не осмелился заглянуть туда даже краем глаза. Не успев порадоваться дисциплинированности своих бойцов, Саймон прочел сообщение и побледнел. У Елены похолодело внутри. Она с замиранием сердца ждала, когда отец огласит содержание сообщения, с ужасом гадая, жива ли еще ее мать.

Однако Саймон, без единого звука, стал пробираться к дверям кают-компании, перелезая через людей, чтобы добраться до нее. Студенты расступились, освобождая ему дорогу. Он ушел вместе с офицером связи, быстро перемещаясь по коридору, который вел из столовой к посту связи на мостике. Елена обменялась обеспокоенными взглядами с Мелиссой Харди и обоими кузенами своей матери. Кто-то громко выругался, нарушив тишину. Собравшиеся стали переговариваться, теряясь в догадках относительно содержания сообщения, пока Эстебан не крикнул, призывая к порядку:

— Чего гадать! Что бы ни случилось, полковник Хрустинов достаточно скоро введет нас в курс дела. Давайте лучше обсудим те части нашей миссии, которые вряд ли изменятся. Повреждение Боло сыграло нам на руку по нескольким направлениям, не последним из которых является то, как нам спускаться с орбиты.

При обычных условиях мы бы причалили к космической станции “Зива-2” и нам пришлось бы пройти выборочный досмотр таможенниками. Но бомба, которая повредила Боло, также перевернула его на бок. Они снова пытались поставить его на гусеницы, но безуспешно. У них нет ничего достаточно мощного, чтобы сдвинуть его с места. К примеру подойдут тяжелые сани, подобные тем, которые Бригада использует для десантирования Боло.

К счастью для нас, у капитана Брисбен, командира Боло с Вишну, есть такие, поскольку она отвечает и за Вишну и за Мали и должна перемещаться между планетами. Она также обладает широкими полномочиями для принятия решений в интересах защиты системы Нгара. И сейчас эти интересы включают в себя свержение ДЖАБ’ы. Поэтому министерство обороны Вишну попросило наших друзей из Shiva Inc, — Эстебан кивнул в сторону предоставленных инженеров, — заявить, что Сынка можно перевернуть только с помощью таких саней, которые капитан Брисбен нам любезно одолжила.

По комнате пробежало волнение. Студенты были не единственными, кого удивила эта новость. Даже ветераны выглядели пораженными, и Елене стало ясно, насколько необычным было решение капитана Брисбен. Она рисковала, рассчитывая на спокойствие на фронте в этом секторе, позволив этим саням покинуть систему Нгара. Капитан Брисбен, очевидно, действительно очень серьезно отнеслась к их миссии.

Эстебан подождал, пока всё немного успокоятся, и продолжил.

— Благодаря этому мы сможем полностью обойти “Зиву-2” — и досмотр. Полковник Хрустинов намерен сбросить сани вместе со всем нашим оборудованием и припасами.

Мелисса, сидевшая рядом с Еленой, подняла руку, чтобы привлечь внимание Эстебана.

— Да?

— Не усложнит ли сброс последующее рассредоточение наших людей и припасов? Если мы погрузим все на сани, идущие к месту дислокации Боло, как мы сможем потом переправить припасы в базовые лагеря?

— Мы сделаем пару витков по орбите, чтобы убедиться, что они функционируют должным образом, и совершим первый спуск в атмосферу над противоположным полушарием. По словам полковника Хрустинова, спутниковое покрытие противоположенного от столицы полушария практически отсутствует, поскольку большая его часть занята океаном. Когда они заменяли спутники после войны с дэнгами, большинство из них выводилось на геостационарную орбиту над крупными городами Джефферсона. В то время это имело смысл. Позднее они вывели несколько спутников связи на стандартные орбиты, в основном для того, чтобы поддерживать каналы экстренной связи для рыболовецкого флота. Мы рассчитаем время так, чтобы проскользнуть мимо большинства из них, а может, и всех. При необходимости мы подавим их помехами на несколько минут, которых хватит, чтобы катапультировать аэромобили, которые развезут оружие и продовольствие по лагерям повстанцев. Они проскользнут незамеченными, пока наши большие сани будут приковывать к себе все внимание джабовских радаров…

Внезапно Эстебан замолчал. Елена обернулась и увидела своего отца, стоящего в дверях. Он взглянул ей прямо в глаза, затем обвел взглядом остальных, которые ждали в таком же тревожном молчании. Потом он медленно, осторожно ступая между сидящими на полу людьми, вернулся в начало зала и тихим голосом поблагодарив Эстебана за то, что тот взял на себя ответственность в его отсутствие.

Затем он поделился с ними новостями.

— Новая группа городского сопротивления взорвала бомбу в самом престижном жилом районе ДЖАБ’ы в Мэдисоне. Погибла Насония Санторини. Ханна Ренке тоже. Вместе с половиной высшего военного командования Джефферсона и несколькими влиятельными членами Сената, Палаты представителей и Верховного суда.

В кают-компании воцарилось гробовое молчание. Никто не кричал от радости, потому что все знали, какой будет реакция ДЖАБ’ы. Ее отец подтвердил их ужасные подозрения с жестокой откровенностью.

— Витторио приказал казнить всех заключенных во всех джабовских лагерях и тюрьмах. Три четверти миллиона человек…

Елена закрыла глаза и перед ее внутренним взором предстала невыносимая картина: джабовские полицейские, расстреливающие беспомощных узников. Ее отец добавил:

— Коммодор Ортон предпринял попытку спасения. Я думаю, мы все понимаем, чем это чревато.

Осмотревшись по сторонам, Елена заметила хмурые лица опытных бойцов и ужас в глазах неопытных студентов, которых она помогала сплотить в отряд. Ей тоже стало страшно. Чтобы предпринять попытку спасения, коммодору Ортону пришлось выйти из укрытия, обрекая себя тем самым на смертельный риск. К тому моменту, когда “Звезда Мали” долетит до Джефферсона, на нем может не остаться ни одного повстанца.

Голос отца пробудил ее к действительности.

— Надо пересмотреть наши планы. Мы всего в трех днях пути от Джефферсона, а значит, федеральные войска не успеют уничтожить все поселения Грейнджеров и фермерские хозяйства, особенно если они будут заняты борьбой с людьми коммодора Ортона за контроль над лагерями и тюрьмами. Коммодор уже организует мирных Грейнджеров в отряды самообороны, особенно в районе Дамизийских предгорий. Ортон уже предупредил грейнджеров, чтобы они покинули незащищенные фермы и укрылись там, где блокаду можно выдержать с относительно небольшим числом защитников.

Повстанцы передают оружие в руки ополченцев, в том числе несколько тяжелых артиллерийских орудий, чтобы удерживать горные перевалы и входы в каньоны, пока мы не прибудем на помощь. Не потребуется много огневой мощи или живой силы, чтобы превратить такие места, как Каламетский каньон, в укрепленные крепости. Откровенно говоря, ДЖАБ’е будет гораздо труднее штурмовать этот каньон, чем дэнгам. Они не смогут организовать воздушную атаку, потому что у ДЖАБ’ы не осталось работоспособных военно-воздушных сил, а без Сынка у них нет и огневой мощи. Так что… Эстебан!

— Да, сэр! — Решительно ответил двоюродный брат ее матери.

— Наши ветераны только что оказались ядром и опорой гражданской обороны. Мы выделим часть нашего оборудования и припасов вам, чтобы вооружить жителей и научить, как окопаться и отразить атаку противника. Сколько припасов мы выделим, будет зависеть от событий в период с настоящего момента и до выхода на орбиту. Я буду держать вас в курсе событий по мере получения известий от коммодора Ортона.

— Да, сэр!

— Елена!

— Сэр? — Девушка пожирала глазами отца.

— Вашу группу только что повысили с должности организаторов снабжения до должности связи с командованием и инфильтрации.

— Сэр? — она моргнула, совершенно сбитая с толку.

— У тебя, — сказал он со странным блеском в глазах, — больше опыта существования внутри пропагандистской машины ДЖАБ’ы, чем у любого в этой боевой группе.

При этих словах девушка заметила, что на нее смотрят все собравшиеся в кают-компании и залилась краской.

— Проинструктируй других студентов, пожалуйста, о том, как мыслить в рамках парадигмы ДЖАБ’ы. Коммодор Ортон считает, что мы можем установить контакт с городской группой, которая взяла на себя ответственность за сегодняшний взрыв. Нам нужен кто-то, кто сможет говорить на их языке, кто понимает городской менталитет и сможет помочь нам наладить союз с этими людьми.

Елена кивнула, чувствуя себя почти оцепеневшей. Работа с городскими партизанами была далека от работы курьера по доставке оружия и продовольствия в лагеря Грейнджеров. Жизни ее друзей — и, возможно, многих других невинных людей — зависят теперь от нее, от ее обучения других студентов пониманию, как могут думать массы горожан, которым двадцать лет промывали мозги джабской чушью, до тех пор пока они не потеряли терпение и не стали убивать всех направо и налево. Девушка вспомнила отвратительную смесь высокомерия, жадности, эгоизма и глупости, которая была всей ее жизнью на протяжении пятнадцати лет.

Думать об этом оказалось очень неприятно. Но проще, чем ей хотелось бы признать. Думать самостоятельно и принимать собственные решения было тяжелой работой, почти такой же тяжелой, как пытаться быть дочерью Саймона Хрустинова — или Кафари Хрустиновой. Соблазн позволить кому-то другому думать и принимать решения был как песня сирены, смертельно притягательная, и все городское население Джефферсона два десятилетия жило под ее чарами.

Будет нелегко научить уверенных в себе боевиков вести себя как люди, которые отказались от ответственности практически за каждое решение, принимаемое обычным человеком тысячу раз в день. Масштаб работы, с которой ей предстояло столкнуться, был достаточно большим, чтобы напугать ее. В своем роде это было хуже, чем пойти в бой. Для этого требовалось мужество иного рода.

Остальная часть путешествия промелькнула как в тумане. Елена работала по двадцать часов в сутки, разъясняя студентам джабское мышление, структуру убеждений и поведение. Они были потрясены культурой, к взаимодействию с которой она готовила их, но трудились не покладая рук, впитывая новую для себя информацию, как губки.

В редкие моменты отдыха Елена разговаривала с Эстебаном и другими бывшими солдатами, выслушивала их планы, пыталась понять, как они думают — и почему они так думают. Она слушала, пока усталость не смыкала ее веки, затем падала на свою койку и спала достаточно, чтобы начать все сначала на следующий день. Она все еще не чувствовала себя достаточно готовой, когда они вышли из гиперпространства и вошли в звездную систему Джефферсона, сбросив скорость для межсистемного сближения с родной планетой Елены.

Они собрались в кают-компании корабля, чтобы наблюдать за движением корабля по звездной системе Джефферсона с установленных там больших обзорных экранов. Студенты наблюдали за происходящим с острым, щенячьим волнением. Ветераны наблюдали в напряженном молчании, с контролируемым напряжением, подобным загнанной в клетку молнии, ожидая, когда грозовые тучи разойдутся, позволив им высвободить сдерживаемую потребность в насильственных действиях. Елена обнаружила, что наблюдает за их лицами гораздо больше, чем за обзорными экранами, которые показывали их прохождение через пустые просторы внутрисистемного пространства. Планеты-соседи Джефферсона были далеко разбросаны по своим орбитам, как набор детских кубиков, некоторые из них находились на противоположной стороне от солнца Джефферсона, другие вращались далеко по левому и правому борту.

В результате единственным, на что можно было посмотреть, был сам Джефферсон, который медленно превращался из булавочного огонька в садовую горошину и мраморный шарик. При виде родной планеты Елена ощутила тоску по ней, смешанную со страхом и ненавистью. Ее прекрасным родным миром, сверкавшим на экране голубой звездочкой, правят люди, чьи сердца так же пусты и холодны, как космическая бездна. На лицах бывалых солдат тоже возникло странное выражение.

Поэтому она наблюдала за ветеранами, пытаясь прочесть сложный калейдоскоп эмоций, сменяющих друг друга в их глазах. Когда Эстебан заметил ее внимание, он выдержал ее взгляд, начал было что-то говорить, но осекся и замолчал, явно сбитый с толку попыткой сообщить непередаваемое. Ей удалось выдавить кривую улыбку, пытаясь дать ему понять, что она понимает его неспособность выразить свои чувства. Он долго смотрел ей в глаза, затем удовлетворенно кивнул и снова переключил внимание на экран. У Елены задрожали руки. Этот молчаливый обмен репликами, настолько краткий, что его едва ли можно было назвать беседой, глубоко потряс ее. Она поняла, что ей не узнать всего, что хочется, просто разговаривая с опытными людьми или разглядывая тех, кто был свидетелем гибели целых миров.

Она не хотела думать о гибнущих мирах.

Когда они заходили на посадку, ориентируясь по навигационным буям, отмечающим свободные полосы движения мимо спутников Джефферсона, Елене вообще не хотелось ни о чем думать, потому что каждая мысль, вертевшаяся в ее голове, вызывала неистовое трепетание паники, подобно крыльям перепуганной птицы, пытающейся проложить себе путь к спасению. На Джефферсоне она ни секунды не будет чувствовать себя в безопасности. И даже на этом грузовом судне, которое через короткое время откроет свои грузовые отсеки и абордажные люки для высадки безопасности не осталось.

Тихо двигаясь, Елена покинула переполненную комнату и направилась в каюту, которую она делила с одиннадцатью другими, спавшими посменно. Пусть остальные наблюдают за их последним приближением. Ей нужно было немного побыть наедине со своими мыслями. Слишком скоро она войдет в логово льва. И после этого…

Ей больше не придется угадывать мысли по глазам солдата.

IV

Только что с Вишну прибыла моя ремонтная бригада.

Но пока они еще не высадились на Джефферсоне и вряд ли они сделают это в ближайшем будущем. Тяжелые бои идут от поймы Адеро до подножия Дамизийских гор. Неоднократные бомбардировки нанесли ущерб Порт-Абрахаму, уничтожив непомерно дорогие шаттлы и превратив погрузочные доки в щебень. Непрекращающиеся нападения на высокопоставленных чиновников, которые, по-видимому, координируются через альянс между партизанами Грейнджерами и городскими повстанцами, ускорили ослабление контроля Санторини над ситуацией. Учитывая эти нестабильные условия, капитан “Звезды Мали” отказалась отправлять свои бортовые шаттлы на поверхность планеты.

Сам Витторио Санторини пытается принудить капитана “Звезды”.

— Вы высадите этих чертовых специалистов и припасы, или я использую свой Боло, чтобы сбить ваш чертов грузовик с орбиты!

— Насколько мне известно, эта машина слишком слепа, чтобы увидеть меня, и слишком искалечена, чтобы стрелять во что-либо. Кроме того, я не думаю, что вы можете позволить себе платить за еще одну партию запчастей. И Shiva Weapons Lab не будут обязаны предоставлять вторую команду инженеров, если вы взорвете эту.

Ответ Санторини распадается на бессвязные крики, которые капитан обрывает на полуслове, просто прерывав связь. Восемь минут спустя Майло Акбар, начальник службы внутренней безопасности, связывается со “Звезды Мали” со своего полевого командного пункта. Он руководит атакой на Каламетский каньон, где войска повстанцев защищают не только Грейнджеров, но и беженцев, которые хлынули туда сотнями тысяч. Акбар, пытаясь принудить капитана Айдити, угрожает конфисковать ее корабль.

Пять целых восемь десятых минут спустя артиллерия повстанцев открывает огонь по его пункту связи, запеленговав разговор, который шел между ним и капитаном Айдити. Его тираду прерывают взрывы, которые лишают Джефферсона коменданта внутренней безопасности. Капитан Айдити продолжает сидеть сложа руки на судне с запчастями, которые необходимы мне и которые я начинаю отчаиваться когда-либо увидеть. Тринадцать целых девять десятых минуты спустя Сар Гремиан приветствует капитана “Звезды”.

— Это Сар Гремиан, — сообщает он ей своим желчным, язвительным тоном, который является его стандартной манерой общения. Его следующие слова поражают меня. — Я начальник сил безопасности Джефферсона и худший кошмар, с которого вы когда-либо пытались вытрясти побольше денег. Вам и так обещали колоссальную премию за доставку нашего груза. Не совершайте ошибку, пытаясь шантажом заставить правительство заплатить еще больше. Такого рода ошибка будет фатальной, я вам искренне обещаю.

— Не угрожай мне, сынок. Я должна была быть на Мали уже два дня назад, и позволь мне сказать тебе, это обошлось мне в кругленькую сумму, нарушив мой график на этот рейс. Ваше правительство действительно обещало выплатить премию, стоящую моего времени и хлопот за прилёт сюда, но ни за какие деньги я не буду рисковать отправлять свои шаттлы в ваш космопорт, чтобы их там подорвал какой-нибудь террорист. Вы же не в состоянии обеспечить их безопасность!

— Вы согласились доставить наш заказ. Клянусь Богом, вы погрузите наше оборудование и припасы на свои шаттлы, или вы никогда больше не причалите к Джефферсону.

— Ой, напугали! — смеется капитан Айдити. — Я, черт возьми, почти единственный капитан грузового судна, который все еще готов летать этим маршрутом, а после сегодняшнего дня я буду дурой, если сделаю это снова. Я не получаю достаточной прибыли от вашей грязной маленькой дыры, чтобы мириться с дерьмом, которое творят ваши люди, не говоря уже о том, чтобы рисковать своими грузовыми шаттлами и командой из-за кучки сумасшедших с безумными глазами. Вам нужен груз из моих трюмов? Прекрасно. Я погружу все это на те тяжеловозные сани, которые вы арендовали, и отправлю вниз в одном аккуратном пакете.

А в довершение я пошлю с ними тех буйных сопляков, которых выдворили с Вишну. Министерство обороны впихнуло этих детей на мой корабль под дулом пистолета и велело мне свистнуть, чтобы узнать стоимость их транспортировки. Мне наплевать, даже если их родители погибли на войне. У меня тут не сиротский приют, а грузовой корабль. Вам нужны ваши припасы? Мы погрузим их единым целым на сани, а вы оплатите мне расходы на транспортировку и кормежку этой адской орды сопляков, потому что это для тебя единственный способ получить запчасти, сынок. Соглашайся или вали нахер.

— Вы что, принимаете меня за идиота? У нас тут идет гражданская война! И мы знаем, что кто-то с Вишну поставляет повстанцам оружие и высокотехнологичное оборудование, а вы хотите, чтобы я позволил вам так просто разгрузиться, наплевав на все меры безопасности?! Наши инспекторы поднимутся на борт вашего судна и проверят весь груз, или я наложу арест на ваш корабль и заморожу оплату

— Попробуешь сесть на мой корабль, и я выброшу твоих инспекторов и твой драгоценный груз через ближайший воздушный шлюз и посмотрю, как они горят в атмосфере. Прекрати нести чушь, Гремиан. Еще раз пригрозишь мне, и, клянусь Богом, я сойду с орбиты и стряхну вашу грязную джефферсонскую пыль со своих прыжковых двигателей. А вы вполне можете свистеть себе в задницу, пытаясь вывезти еще одну двадцатимиллиардную партию из Shiva Weapons Lab, не говоря уже о тяжеловозных санях, способных перевернуть вашего чугунного урода.

Сар Гремиан тяжело дышит семнадцать целых девять десятых секунды. Я поражен размером ценника посылки, кружащей над небом Джефферсона. Уровень инфляции буквально удвоился по сравнению с тем, что было две недели назад. Валюта Джефферсона не просто падает в цене по отношению к валюте системы Нгара, она просто тает. Я предполагаю, что открытая гражданская война и успешное освобождение из джабовских лагерей смерти подпитали этот взрыв. Это не сулит ничего хорошего экономическому будущему Джефферсона, которое и без того настолько мрачно, что может квалифицироваться как катастрофа звездного класса.

Сар Гремиан не может позволить себе потерять этот груз.

— Ладно, — рычит он, — договорились. Грузите мое имущество на эти сани, а затем убирайтесь к черту из моей звездной системы.

— С удовольствием!

Передача обрывается с неожиданной окончательностью.

Двадцать одну минуту спустя тяжеловесные сани покидают грузовой отсек “Звезды” и дважды облетают Джефферсон, осторожно снижаясь. Психотронная система управления санями сигнализирует о предполагаемом маршруте снижения, который приведет сани к посадке на другой стороне планеты от Мэдисона, над пустым океаном. Это логичный маневр, поскольку орудия и ракеты повстанцев не смогут легко открыть огонь по цели, находящейся за тысячи километров, и не смогут выдвинуться на позицию встречи спускающихся саней, учитывая полное отсутствие сухой земли в зоне спуска. Сани пересекут открытый океан в полной безопасности и окончательно приблизятся к моему местоположению со стороны морского берега в пяти километрах к западу от Мэдисона.

Сар Гремиан приказывает федеральным войскам, дислоцированным в Мэдисоне, очистить коридор строго охраняемого воздушного пространства от осажденного космопорта до моего перевернутого корпуса и угрожает массовыми казнями любому федеральному подразделению, которое позволит зенитным ракетам или артиллерии повстанцев открыть огонь по этим саням. Командиры ПГБ знают Сара Гремиана достаточно хорошо, чтобы понимать, что это не пустая угроза. Кроме того, они понимают, что коммодор Ортон постарается любой ценой сбить эти сани, поскольку техники и груз, которые они везут, означают ремонт для меня и смерть для мятежа.

Когда саням остается семь километров до берега с его внушительным водопадом, к нему с позиций к северу и к югу от Мэдисона устремляются ракеты коммодора Ортона. Он предпринял свой прогнозируемый ход против приближающихся саней. Артиллерия подразделений ПГБ с легкостью уничтожает ракеты и наносит немедленный контрудар, добиваясь прямых попаданий по точкам их пуска в надежде уничтожить ракетные установки.

Сани держат курс и готовятся заходить на посадку. Они находятся менее чем в километре от откоса, когда мобильный “Хеллбор” открывает огонь из-за Ченгийского водопада. Атака застает федеральные войска врасплох. Пилот саней реагирует гораздо быстрее, резко развернув их в воздухе в тот момент, когда “Хеллбор” активируется для выстрела, который проходит близко к одному из углов машины.

Автоматическая защита саней отвечает мгновенным выстрелом из бесконечных повторителей. Кроме того, пилот выпустил две гиперскоростные ракеты, которые с визгом попадают прямо в скалу за водопадом. Взрывы сотрясают скальную породу с силой, достаточной для фиксации моими датчиками.

— Прямое попадание, — сообщает пилот. — Извините, я, кажется, отломил здоровый кусок от вашего живописного водопада. Зато подбил проклятый “Хеллбор”. Кто-нибудь потрудится объяснить, как кучка террористов заполучила “Хеллборы”, ну ради Бога?

Никто не отвечает. Также не предпринимается никаких дальнейших попыток остановить сани, которые уже в воздушном пространстве над Мэдисоном и следуют прямым маршрутом ко мне, почти задевая брюхом крыши. На такой высоте мощные двигатели, должно быть, выбьют стекла на полосе полукилометровой ширины. А гигантский размер подъемника — достаточно большой, чтобы вместить весь мой боевой корпус — наверняка послужит психологическим шоком для всего населения Мэдисона, включая городских повстанцев.

Навстречу тяжеловозу поднимается эскорт аэромобилей, включая тот, который передает личный идентификатор Сара Гремиана. Наконец сани приземляются в двадцати метрах от моего перевернутого корпуса. Сопровождающие правительственные аэромобили приземляются у ближайшего угла подъемника. На его фоне они похожи на москитов. Пассажиры и пилот, находящиеся на борту саней, выходят первыми. Их тринадцать, считая пилота.

Я воспринимаю их лишь как источники теплового излучения на фоне прохладного воздуха. Сар Гремиан — или кто-то, носящий его наручный коммуникатор, — выходит из своего аэромобиля, а другие выбираются из оставшихся машин и рассредоточиваются вдоль моего фланга, создавая линию обороны. У них в руках какие-то холодные продолговатые предметы, напоминающие формой винтовки. Я прихожу к выводу, что возможно это охранники, приставленные к ремонтной бригаде — а может, чтобы охранять меня, наблюдая за ремонтной бригадой на предмет возможного саботажа.

Эта мера предосторожности вполне в духе никому и никогда не доверяющего Сара Гремиана.

Один из членов ремонтной бригады приветствует Сара Гремиана забавным замечанием.

— Ваши повстанцы наверняка достаточно выкорчевали из этой машины, не так ли? Я Бхиш Магада, главный инженер Shiva Weapons Lab, — добавляет он, приближаясь к тепловой сигнатуре, которая соответствует идентификационному транспондеру Сара Гремиана. — Ты Сар Гремиан? Не могу сказать, что в восторге от встречи с вами, но вы не выбросите на ветер деньги, которые нам заплатите.

— В ваших же интересах, чтобы это было именно так, — ледяным тоном отвечает Сар Гремиан. — Отсюда очень далеко до Вишну.

После такого рода “обмена любезностями” главный инженер, не вдаваясь в подробности, формально представляет остальных членов своей бригады. Четверо — инженеры. Остальные семеро — техники различных специальностей, от специалистов по психотронной калибровке до мастеров-оружейников из Shiva Inc.

Пилот саней официально не является членом ремонтной бригады, но, по словам Бхиша Магады, он числится на зарплате в Shiva Weapons Lab, и называет его “отставным военно-космическим пилотом на подработке”. Это объясняет его быструю реакцию и хладнокровие под огнем — качества, которых прискорбно не хватает гражданским пилотам. Я ловлю себя на мысли, что задаюсь вопросом, сколько сотрудников Shiva Inc. — бывшие ветераны боевых действий и какое влияние — если таковое вообще будет — это может иметь на мою личную безопасность.

Сар Гремиан, голосом столь же отчетливым, как его отпечатки пальцев, обращается ко мне своим обычным резким тоном.

— Боло, зафиксируй эти тринадцать идентификационных сигналов. Это твоя официальная ремонтная бригада. Они уполномочены сделать все необходимое, чтобы вернуть тебя в строй.

— Идентификаторы опознаны.

— Занимайтесь делом, — говорит он инженерам и техникам.

Команда приступает к тяжелой работе по разгрузке ящиков и обустройству склада для полевых работ, начиная со сборки сараев для инструментов и установки сборочной мастерской, где они будут выполнять большую часть своей трудоемкой работы. Сар Гремиан остается здесь ровно столько, чтобы убедиться, что они знают, что делают, затем забирается в свой аэромобиль и улетает, направляясь обратно в президентский дворец к неотложным делам по подавлению продолжающегося восстания.

Ремонтной бригаде понадобилось три дня только на то, чтобы провести диагностику. Работе техников постоянно мешают часовые из состава караулящих меня подразделений полиции госбезопасности. Каждый этап комплексной диагностики задерживается сотрудниками ПГБ, которые настаивают на выполнении множества формальностей, требуя, что техники перед нажатием любой кнопки или выключателя на своем оборудовании, выдержали двадцатиминутный допрос службы безопасности по поводу использования указанной кнопки или переключателя и анализ ответов на полиграфе в поисках переменных стресса, которые указывали бы на неправдивый ответ. В результате ремонт почти не движется с места.

Когда Сар Гремиан обнаруживает, что все еще продолжается диагностика, а ремонт даже не начинался, он взрывается.

Бхиш Магада обрывает его на середине тирады.

— Ты хочешь, чтобы машину починили? Скажи своим головорезам, чтобы они отвязались от нас и дали нам работать. Эти гориллы прерывают нас каждые три секунды…

— Они выполняют приказы! Ортон не остановится ни перед чем, чтобы сорвать этот ремонт. Охрана будет еще усилена. Вам придется потерпеть.

Магада швыряет сетчатый сервоприводный зажим на рабочий стол.

— Все! — кричит он. — Найди себе другого мальчика для битья, Гремиан!

Он издает пронзительный свист и кричит:

— Эй! Ганетти! Выводи команду! Отвези их обратно в отель. С меня хватит этих придурков, зацикленных на анале.

Прежде чем Сар Гремиан успевает ответить, разгневанный Бхиш Магада прерывает связь. Он посмел повесить трубку при звонке начальника службы безопасности Джефферсона. Двадцать три секунды спустя Сар Гремиан перезванивает.

— Хорошо, мистер Магада, вы ясно изложили свою позицию. Что вам нужно?

— Передышка, — говорит Магада после долгого молчания. — Эти безмозглые бабуины требуют объяснения за каждое наше действие, за каждую единицу оборудования, которое мы распаковываем, за каждый инструмент, который мы берем в руки. Они хотят знать каждую деталь, а затем задают вопрос — а зачем? Когда они не понимают ответа — практически всегда! — они держат нас на долбаном прицеле до тех пор, пока не поймут. Поскольку у них у всех недостаточно мозговых клеток, чтобы понять что-либо более сложное, чем “оно не работает, мы пытаемся выяснить почему”, в итоге мы проводим большую часть дня, пытаясь объяснить высокотехнологичную военную науку кучке психически нестабильных идиотов, по сравнению с которыми даже бактерии — гении. Отзовите их или найдите себе другую ремонтную бригаду.

— Попытайтесь вникнуть в нашу ситуацию…

— Да плевать мне на вашу ситуацию! Подумайте лучше о том, в каком положении мы. Вы сами не даете нам ввести ваш же линкор в строй. Да мы уже позавчера могли бы закончить диагностику и приступить к ремонту, если бы они нам не мешали. Не забывайте, что чем дольше мы здесь проторчим, тем больше вы нам заплатите. Вы и так немало выложили за запчасти, плюс авансовый платеж за аренду оборудования, которое мы используем. Но вы платите нам — инженерам и техникам — почасовую, по обязательным профсоюзным расценкам. Это ваши деньги, которые тратятся впустую. Вы можете потратить их на то, чтобы мы починили ваш Боло, или вы можете потратить их, чтобы мы тут изо дня в день общались с идиотами, которые не могут сложить два плюс два и получить четыре. Так что принимайте решение. Но не смей рычать на меня или моих людей за то, что они слишком долго тянут, когда это твоя собственная глупая ошибка.

Сар Гремиан тратит три с половиной минуты, проклиная охранников на казарменном языке, от которого может облезть краска. Затем он приказывает им прекратить затягивать ремонт. Команда, наконец, приступает к делу. Я начинаю тешить себя надеждой, что, возможно, я действительно восстановлю боеспособность. Учитывая постоянно ухудшающиеся новости и экстренные призывы о помощи со стороны подразделений полиции, осталось очень мало времени, в течение которого я или кто-либо другой сможет действовать достаточно решительно, чтобы подавить восстание.

Смешно будет, если повстанцы поставят заплатившего за мой ремонт двадцать миллиардов Витторио Санторини к стенке, потому что меня не успеют ввести в строй для того, чтобы этому помешать. Даже не знаю, почувствовал бы я огорчение или облегчение. Еще больше меня беспокоит то, что ответ на этот вопрос почти перестал иметь значение. Мне не нравится работа, которую мне точно поручат после ремонта. Хуже того, я не вижу способа избежать уклониться от нее. Техники наконец-то приступили к ремонту, а я печально жду его завершения.