I

Елена с детства не бывала в Каламетском каньоне. Да и теперь ей было не попасть в него через Шахматное ущелье, рядом с которым, в пойме Адеро, расположились две трети всех правительственных войск, блокировавших вход в каньон и выход из него. Она пролетела почти сто километров на север от Мэдисона, затем развернулась на сто восемьдесят градусов, чтобы снова следовать вдоль длинного хребта Дамизийских гор на юг. Когда она попала в первую турбулентность, Елена поблагодарила своих инструкторов на Вишну, научивших ее летать в рамках ее экстремальной подготовки в походах.

— Если ты собираешься лететь в глушь, чтобы провести время вдали от цивилизации, — сказал ее инструктор, почти дословно повторив слова ее отца, — то, клянусь Богом, ты научишься летать при любых погодных условиях.

Фил Фабрицио, сидевший рядом с ней в двухместном скиммере, провел большую часть полета, вцепившись в подлокотники своего сиденья и пытаясь притвориться, что ему не страшно до смерти, пока она вела их сквозь острые зубы Дамизийских гор на высоте почти в тысячу метров ниже заснеженных вершин. Воздушные потоки были сильными, но здесь не было радиолокационной сети, что делало их невидимыми для всего, кроме спутников. Елену это не слишком беспокоило. У пэгэбэшников сейчас были более легкие цели для стрельбы, чем какой-то одиночный маленький скиммер.

— Ты знаешь, что делаешь? — спросил ее Фил, когда она направила машину между скал.

— Если не знаю, — она весело улыбнулась ему, — у тебя будет достаточно времени пожаловаться мне, пока мы будем выбираться пешком.

— Ха! Скорее, мы закончим тем, что станем тонким пятном на каком-нибудь камне, на которое больше никто никогда не посмотрит.

— Может быть, — весело согласилась она. — Как насчет того, чтобы помолчать и дать мне сосредоточиться?

— У тебя все получится.

За те пять дней, что она была “дома”, Елена еще не успела как следует освоиться с Филом Фабрицио. Ее отец гонял ее с поручениями по Мэдисону. Она налаживала контакты с повстанцами в городе, распределяла обязанности связных между прилетевшими с ней студентами. Она встречалась с бывшим механиком Боло всего один раз, во время инструктажа в ее первую ночь на Джефферсоне, и видела его лишь мельком пару раз с тех пор, как они оба отчитывались перед ее отцом на их постоянно меняющейся оперативной базе в Мэдисоне. Фил Фабрицио не знал, что она была дочерью полковника Хрустинова, который якобы все еще находился на Вишну, как это преподносилось большинству городских партизан.

Фил даже не знал ее настоящего имени, поскольку имя Елены было — или когда-то было — одним из самых известных имен на всей планете. Все знали, кто такая “Елена”. И хотя ее отец не пользовался своим настоящим именем и совсем не был похож на человека, который жил на Джефферсоне более двух десятилетий назад, ни Елена, ни ее отец не рискнули бы рассказать кому-либо из местных, кем они оба были на самом деле. Сейчас она пользовалась именем Лена, вообще не используя фамилию.

Во всяком случае, пока.

Фил, напротив, был чем-то вроде знаменитости среди городских партизан. Казалось, все знали его и относились к нему с почтением, что удивляло ее. Он был одним из них, работал механиком Боло и поэтому знал, как помочь коммодору вывести его из строя. Более того, он позволил арестовать себя и отправить в лагерь смерти, чтобы попытаться найти своего племянника, а затем сбежал из этого лагеря смерти, благополучно доставив своего племянника и других людей домой. Фил Фабрицио был настоящим героем войны для оборванных, обнищавших городских масс, которые изо всех сил старались просто выжить под железной пятой ДЖАБ’ы.

Фил летел на встречу с коммодором, чтобы передать снаряжение, которое они привезли с Вишну, вместе с каким-то посланием от лидеров городского сопротивления. До восстания эти лидеры занимались организованной преступностью в самых захудалых районах Мэдисона и Порт-Тауна и одновременно управляли единственной уцелевшей на Джефферсоне строительной компанией. Именно они построили роскошные новые дома, в которых жила джабовская элита, и снесли неприглядные трущобы, которые портили вид из их роскошных окон. Теперь они были готовы повернуть процесс вспять — взрывным образом, — если “коммодор Ортон” согласится на их загадочные “условия”.

Как бы то ни было, отец Елены хотел, чтобы эти условия передал его жене человек, лично получившей их от городских повстанцев. И вот они здесь, преодолевают самую плотную блокаду в истории ее родной планеты, пытаясь добраться до плотины в Каламетском каньоне. Фил Фабрицио не знал, почему в качестве пилота выбрали именно Елену. Когда они достигли места, отмеченного на карте Елены, она снизилась еще больше и повела аэромобиль среди яростных воздушных вихрей, удерживая их значительно ниже высоты, которую осаждающие федеральные войска обычно обшаривали с помощью радара.

Они добрались до каньона, не привлекая к себе внимания противника, но последниенесколько часов полета были поистине чудовищными. Сжав зубы, она маневрировала в хитросплетении ущелий, пронизывающих запутанной паутиной самое сердце Дамизийских гор. Ущелья были бесконечно длинными и уходили куда-то в голубую дымку. Время от времени полумрак озаряли яркие вспышки. Это правительственные гаубицы вслепую вели заградительный огонь по дну каньона.

— Они пытаются выбить все это дерьмо из этих каньонов, — пробормотал Фил, нарушая напряженную тишину. — Одно дело слышать, что они уже пять дней бомбят этих людей. Но еще хуже видеть, как они это делают.

Ни на секунду не выпуская из онемевших пальцев штурвал аэромобиля, Елена молча кивнула. Ей еще не приходилось бывать под артобстрелом, и она в страхе думала о том, каково это — оказаться под снарядами, когда они разрываются и сеют смерть над твоей головой.

Фил Фабрицио пробормотал:

— Господи, я надеюсь, коммодор согласится с тем, что я собираюсь ему сказать.

Елена знала об этом послании больше, чем подозревал Фил. Отец вкратце изложил ей пресловутые “условия”, чтобы она могла подготовить к началу операции прибывших с ней студентов. Они были на позициях, готовые выступить в любой момент. Фактически, городские повстанцы могли нанести удар в любой момент. Все и вся были на своих местах. Как только у ее матери будет снаряжение, которое везли, и послание Фила Фабрицио, отец Елены собирался превратить Мэдисон в зону боевых действий, подобной которой здесь не видели со времен вторжения дэнгов.

Только на этот раз Боло ее отца не суждено принимать в этом участие. Он все еще был на ремонте, инженеры и техники никак не могли установить причину его полной слепоты. Конечно, они и не особо старались…

— Вон там! — воскликнул Фил, указывая на посадочную площадку. Это был естественный пятачок зеленого луга в ста метрах от вершины Каламетской плотины, который блестел в лучах послеполуденного солнца. Вода переливалась через край водосброса и устремлялась вниз по длинному сверкающему бетонному желобу, вращая турбины, которые обеспечивали электроэнергией весь лабиринт каньонов и пойму Адеро за их пределами, включая Мэдисон. Плотина защищала мать Елены от артобстрела. Водохранилище Кламет лежало в жарком солнечном свете, как лист расплавленного серебра, простираясь сквозь горы в бассейне, который был почти таким же большим, как вся система каньонов после дамбы. Одно попадание, и бурный поток в одно мгновение залил бы залил весь каньон и, вырвавшись из его устья, разрушил бы Мэдисон.

— Здесь чертовски много воды, — пробормотал Фил. — Я никогда не видел столько воды, разве что в океане.

— Я видела много озер на Вишну, — сказала Елена, — но ни одного такого большого. Коммодор великолепен, не так ли? Догадаться спрятаться внутри плотины, сдерживающей это…

— Малыш, ты и половины всего не знаешь.

Елена только усмехнулась. Затем они оказались ниже уровня верхушек деревьев, и единственное, что они могли видеть, был участок травы, который образовывал посадочную площадку, и окружающий ее лес. Она осторожно опустила их на землю и потихоньку въехала в просвет между ближайшими деревьями. Люди коммодора Ортона натянули камуфляжную сетку на верхушки деревьев, обеспечив уютное и скрытое место под которой пряталось немало таких аэромобилей и скиммеров. Они втиснули свой на свободное место, затем открыли люки и выползли наружу. Их уже ждала приемная комиссия.

— Дэнни! — радостно воскликнул Фил, пожимая руку Гамалю — ту, в которой не было винтовки. — Как у тебя дела сегодня?

Дэнни Гамаль коротко улыбнулся бывшему механику Боло.

— Не могу пожаловаться, — признал он. — Да и ты вроде поправился… Ну что? Все в порядке?

— Пожалуй, да. Мы приближаемся к цели. Командиру решать, достаточно ли ресурсов чтобы продолжать дело. Кстати, мы вам еще кое-что привезли…

Фил кивнул Елене, которая послушно полезла в багажник их скиммера, вытаскивая тяжелые рюкзаки. Пока она была занята, Фил добавил:

— Тот новый офицер, который прилетел с теми ветеранами с Вишну, я должен сказать, он очень сообразительная акула. Он уже организовал наших городских, сопротивление теперь работает намного лучше, чем когда оно взорвало свою первую бомбу. У меня пока не было возможности встретиться с ним, но может быть удасться увидеться сегодня вечером. Я с нетерпением жду встречи.

— Хорошо. — сказал Дэнни Филу. Потом он повернулся к Елене, и, его взгляд сразу стал суровым и холодным. Дэнни Гамаль точно знал, кто она такая и почему в свое время отказалась присутствовать на его свадьбе. Он сказал холодным голосом: — Пошли. Коммодор ждет.

Он развернулся на каблуках и пошел обратно сквозь деревья.

— Он что, что-то против тебя имеет? — прошептал на ухо Елене Фил.

— Не имеет значения, — пожала плечами девушка.

Они последовали за Дэнни через густой лес, затем заскользили вниз по крутой тропинке, которая вела к краю отвесного утеса. Он образовывал одну из стен Гиблого ущелья, за поворотом которого начинался Каламетский каньон. Когда-то здесь вулканическое вторжение более твердых пород изменило направление течения реки Кламет, вынудив ее сделать крутой поворот. Это место первые терраформисты Джефферсона выбрали для строительства плотины. Фил тихо присвистнул.

— Тут чертовски круто.

— Согласна. — Елена немного полазила по скалам на Вишну, но этого было достаточно, чтобы испытывать здоровое уважение к крутому утесу у них под ногами. Ветер свистел у них в ушах, шелестел в кронах деревьев позади них и пел над широким фасадом плотины. Дэнни Гамаль, ожидавший у ограждения, окаймлявшего вершину дамбы, нетерпеливо обернулся.

— У нас мало времени! — отрезал он.

— Да, да, идем, — пробормотал Фил, шагая по открытому пространству. Он перелез через ограждение на бетон, который образовывал огромный верхний край дамбы, и бочком протиснулся мимо орудийных батарей артиллерии, бесконечных повторителей, гиперскоростных ракетных установок и 10-сантиметрового мобильного “Хеллбора” длиной почти семь метров. Верхняя часть плотины была такой широкой, что можно было построить здесь двухполосное шоссе, если бы оно там понадобилось. Елена молча следовала за Филом и Дэнни, пробираясь мимо первых настоящих артиллерийских орудий, которые она видела в жизни, поскольку все ее тренировки до сих пор проходили на тренажерах.

Пять минут спустя они были внутри самой плотины, верхняя часть которой была в основном полой, обеспечивая пространство для огромных турбин и механизмов, необходимых для электростанции. Рядом с ними находились туннели технического обслуживания, лестницы, лифты и помещения для хранения оборудования для инженеров и инспекторов, которые обслуживали плотину и следили за ее состоянием. Они вошли через дверь, которая вела в лабиринт туннелей, похожих на кроличьи норы, и, наконец, остановились перед закрытой дверью со стороны водохранилища, так близко к огромным турбинам, что даже пол под ногами вибрировал, и им приходилось повышать голос, чтобы их было отчетливо слышно сквозь технологический шум.

— Коммодор примет тебя первой, — сказал Дэнни Елене. — Он хочет задать тебе несколько вопросов о студентах, которые прибыли с тобой с Вишну. А вам, мистер Фабрицио, придется немного подождать. Я попрошу кого-нибудь принести что-нибудь поесть.

— О, чувак, это вообще замечательно. Сейчас в городе вообще ни хрена не найти пожрать.

— Мне это известно, — сухо ответил Дэнни.

Фил только ухмыльнулся ему и подмигнул Елене.

Ей начинал нравиться этот дерзкий и невоспитанный идиот, который каким-то образом умудрился преодолеть предрассудки, внушенные ему в джабовской школе и отправился в лагерь смерти спасать своего племянника.

Дэнни фыркнул и ушел. Елена постучала в закрытую дверь и услышала низкий мужской голос, приглашающий ее войти. Влажной от волнения рукой Елена нашарила ручку двери, решительно распахнула ее и вошла внутрь.

— Закрой дверь!

Голос звучал достаточно естественно, чтобы обмануть кого угодно. Он почти одурачил Елену, но она знала лучше. Даже знавшая, кто ее ждет за дверью, Елена чуть не попалась. Она захлопнула за собой дверь и уставилась прямо в темный щиток боевого шлема. На человеке в шлеме была мешковатая военная форма, скрывавшая очертания его тела. “Коммодор” несколько мгновений стоял и молча разглядывал девушку, а потом — снял шлем.

Кафари постарела. Казалось, прошло не четыре года, а сорок лет. Несколько мгновений мать и дочь смущенно молчали. Им нужно было так много сказать друг другу, что они не знали, с чего начать.

— Ты выросла. — сказала мать Елене, ожидавшей всего, чего угодно, но не этих слов от организатора гражданской войны, охватившей всю планету.

— Прости меня, — глупо сказала Елена, имея в виду, что она сожалеет о том, что ее детство было потрачено впустую, и о горьких воспоминаниях, которые у них остались.

Мать не спросила Елену, за что та просит прощения. Вместо этого она прикусила губу и прошептала в ответ:

— И ты меня прости.

— За что?! — ошеломленно спросила Елена.

— За то, что я солгала тебе. Велела сказать, что погибла… — Боль горела в глазах ее матери. Не боль разлуки. Боль глубокого и жгучего стыда.

Внезапно вспыхнул гнев, гнев на то, что ее матери стало стыдно.

— Не смей извиняться за это! Это моя вина! Моя и ничья больше! Ты думаешь, я до сих пор не поняла этого?

— По крайней мере, ты не ударила меня по носу, — дрожащими губами прошептала Елене мать.

Девушка не выдержала и рассмеялась, но вместо смеха очень скоро раздались всхлипывания. Это изливалось что-то очень долго лежавшее камнем на ее еще не закаленном сердечке. Кафари шагнула к дочери, а может, это сама земля наклонилась, и Елена оказалась в объятиях матери. Время остановилось, а девушка наслаждалась теплом родных рук, лечившим ее незарубцевавшиеся раны. Елена никогда не испытывала такого ощущения и не осознавала, насколько пустой была ее жизнь без этого.

Наконец ее мать заговорила. Не о серьезном, просто о мелочах. Как однажды Елена ободрала колени. Вспомнила ее любимое платье, которое они выбирали вместе. Школьную пьесу, в которой Елена играла настолько неумело, что снесла большую часть декораций, но лишь сорвала бурю аплодисментов, импровизируя так искусно, что все выглядело как запланированная часть пьесы. Она и не подозревала, что ее матери было о чем вспомнить с радостью. Но самым большим сюрпризом стало то, что ее мать сунула руку в карман униформы и достала что-то, аккуратно завернутое в лоскуток бархата.

— Я вернулась за ним, — сказала она тихим голосом. — В ту же ночь, когда весь город все еще был в хаосе. Было несколько вещей, которые я не могла оставить, а мародеры подожгли здание как раз в тот момент, когда я собиралась оттуда уходить. — Мать вложила ей в руку лоскуток бархата. — Разверни.

Елена развернула ткань, и у нее перехватило дыхание. Жемчуг. Ожерелье, которое они с матерью, бабушкой и дедушкой сделали вместе на ее десятый день рождения. Она не могла ничего сказать. Слова, звучавшие в ее сердце, были слишком велики, чтобы протиснуться сквозь горло.

— Давай-ка посмотрим! — сказала Кафари, расстегивая застежку.

В свое время шнурок сделали длинным, и девочкой Елена складывала его вдвое. Сейчас ожерелье было как раз впору.

— Ты выглядишь с ним как ангел, — с улыбкой сказала ее мать.

Елена снова заплакала.

— Ты спасла его, — выдавила она. — Ты спасла так много…

— Это входит в мои должностные обязанности, — сказала ее мать, снова улыбаясь и вытирая слезы со щек Елены. — Спасать президентов. Руководить восстаниями. Сохранять жемчуг.

— Ты уверена, что я его достойна?

Глаза ее матери увлажнились.

— О, милая, никогда даже не думай об этом. — Она убирала влажные волосы с лица Елены. — Не забывай, я получала сообщения отца все четыре года. Иногда я плакала, я так горжусь тобой.

— Только непонятно почему.

— Спроси своих друзей, прилетевших за тобой на Джефферсон! — улыбнувшись, ответила Кафари.

— Не могу. Я слишком боюсь ответа, — призналась Елена.

— А ты поумнела… Это хорошо. Мудрость тебе понадобится, — негромко проговорила Кафари, напомнив этими словами дочери о том, почему они сейчас сидят в темной коморке в недрах Каламетской плотины. — Расскажи-ка мне лучше о твоих товарищах.

Елена говорила спокойно, описывая их навыки, откровенно оценивая их возможности и слабые места и сообщая о том, что ее отец намеревался им поручить и как они могли способствовать успеху восстания. Ее мать слушала спокойно, не перебивая, но у нее на лице было написано пристальное внимание, которое напугало бы Елену, если бы она не была так сосредоточена на том, чтобы рассказать все как можно лучше. Она также передала снаряжение, которое они привезли: дополнительные костюмы биохимической изоляции, противовирусные препараты и противоядия от различных военных агентов, которые, как подозревали на Вишну, могли оказаться в распоряжении Санторини. А еще медицинское диагностическое оборудование и боевые наркотики, недоступные нигде на Джефферсоне.

Большое количество этих веществ и оборудования уже было отправлено в разные повстанческие лагеря на небольших аэромобилях, стартовавших с подъемной платформы Боло. Но ни один из них не смог приблизиться к Каламетскому каньону, по крайней мере, пока тут стояла тяжелая артиллерия, которую правительство бросило против здешних защитников.

— В Мэдисоне всего еще полным-полно, — сообщила матери Елена. — намного больше, но мы не смогли вместить в скиммер больше этого.

— И ты не могла рисковать, взяв аэромобиль побольше. У есть кое-что из снаряжения, но это приятное дополнение, Елена, поверь мне. Особенно противовирусные препараты. — задумчиво наморщив лоб, сказала Кафари. — Думаю, я могу добавить несколько интересных деталей к тому, что задумал твой отец. Однако я хочу поговорить с мистером Фабрицио, прежде чем озвучить новые планы. Попроси его зайти, пожалуйста, а сама сходи погуляй по плотине. Я хочу, чтобы ты ознакомилась с нашей обороной, включая огневые точки и артиллерийские расчеты.

— С удовольствием, — негромко сказала Елена. — Ведь я никогда не видела настоящих пушек.

Кафари в последний раз обняла ее, взъерошила волосы и взялась за боевой шлем, который был ее лучшим защитным оружием. Она печально улыбнулась Елене, прежде чем водрузить его на место.

— Ты не представляешь, как я его ненавижу! — пробормотала она.

— Я не знаю, как это у тебя получается, — призналась Елена. — Я бы не смогла.

У Кафари затуманился взор. Она смотрела куда-то в такую даль, по сравнению с которой бездна космического пространства казалась мелководьем.

— Порой жизнь вынуждает человека привыкать даже к самому невыносимому, — сказала она дочери, у которой защемило сердце от этого признания. — Не скрою, я чувствую себя в этом шлеме очень одинокой. И все же человек терпит. Иногда я думаю, что в этом заключена сама суть того, чтобы быть человеком. — Она резко встряхнула себя. — Но об этом мы поговорим как-нибудь потом. Пригласи мистера Фабрицио, пожалуйста. — Шлем вернулся на место.

Елена кивнула. Она знала, что подумает о словах своей матери позже, когда будет время. Но в данный момент ее командир отдал приказ, надо исполнять.

— Да, сэр. — Она отсалютовала коммодору резким щелчком запястья.

Затем она повернулась на каблуках и открыла дверь.

— Коммодор хочет видеть тебя прямо сейчас, — сказала она Филу. Затем она направилась наверх, поднявшись по лестнице к входной двери, которая вела на вершину плотины. Послеполуденный бриз был достаточно сильным на такой высоте над каньоном. Он трепал ее волосы и заставлял их струиться по лицу, пока она не отвела пряди в сторону и не заправила их за воротник. Вид отсюда был впечатляющим. Далеко внизу, где вода из водосброса впадала в укрощенную реку Кламет, она видела базовый лагерь, где артиллерийские расчеты ее матери устроили бивуак[41] между орудий, защищавших ущелье и плотину.

Справа от нее громоздились выступы вулканической породы, которые когда-то изменили русло реки Кламет и сформировавшие ущелье, именуемое Гиблым. За поворотом она увидела небольшой фермерский дом, стоявший прямо у дороги к ущелью. Прямо под ней находилась гидроэлектростанция, прижавшаяся к подножию плотины. За фермерским домом находились другие фермы и то, что когда-то было фруктовыми садами. Большинство деревьев было срублено на дрова, что нанесло долгосрочный ущерб сельскому хозяйству. Дрова были свежими и влажными, но даже чадящий костер для приготовления пищи был лучше, чем вообще никакого огня. О новом урожае фруктов в Каламетском каньоне давно никто не думал.

Между отвесными стенами каньона в обширных лагерях, раскинувшихся на бывших лугах и полях, расположились те, кто срубил фруктовые сады, тысячи и тысячи беженцев. Ближайший такой лагерь находился примерно в двух километрах от наблюдательного пункта Елены. Потрепанные, самодельные палатки были сделаны из одеял, простыней, жердей и веревок, обеспечивая только минимальное укрытие. Елена сощурилась от полуденного солнца, стараясь разглядеть детали. На некогда тучных пастбищах сейчас было мало животных. Было ли это связано с решениями владельцев держать своих животных запертыми в сараях и на фермах, или жа это было из-за того, что голодающие беженцы забивали стада, чтобы наполнить пустые желудки, она не знала.

В последнем случае джефферсонским фермерам придется много лет восстанавливать поголовье скота, потому что у них точно не было достаточно наличных денег, чтобы купить внеземное племенное поголовье. Не помогут даже замороженные эмбрионы, которые имплантируют самкам, если в наличии нет самцов… Елена с ужасом смотрела на то, во что превратила ДЖАБ’а некогда цветущий Каламетский край.

Елена оторвала взгляд от дна каньона, ища оборонительные сооружения, о которых упоминала ее мать. Она не могла разглядеть огневых позиций повстанцев на окружающих горных склонах, хотя знала, что они там были. Она попыталась расфокусировать взгляд, высматривая движение, а не пытаясь различить детали, и, наконец, заметила две или три позиции в радиусе полукилометра от плотины. Эти артиллерийские расчеты были хорошо — очень хорошо — замаскированы. Она могла бы многому научиться у таких хороших экипажей. Если бы было время…

Вспомнив, что на плотине тоже есть артиллерия, она направилась к ближайшей огневой точке на вершине дамбы. Их было три: по одной на каждом конце и одна посередине, и все они ощетинились почерневшими от стрельбы стволами. Входная дверь находилась у левого конца дамбы, поэтому она направилась к ней.

Елена хотела расспросить артиллерийские расчеты, какие навыки и приемы лучше всего помогли им в кризисной ситуации. Она более чем достаточно наслушалась от ветеранов на борту “Звезды Мали”, чтобы понимать, что опытные солдаты могут подсказать ей советы и приемы, который она не найдет ни учебнике, ни у инструктора по боевой подготовке. Она хотела научиться премудростям своего нового ремесла и хотела найти этим премудростям и техникам хорошее применение в полевых условиях.

Поэтому она подошла к батарее в конце дамбы и обвела взглядом массивное вооружение, охраняющее эту часть Гиблого ущелья. Батарея состояла из пяти 30-сантиметровых зенитных орудий, дюжины рядов пусковых установок гиперскоростных ракет и миниатюрного леса бесконечных повторителей, размещенных в двадцати отдельных капсулах. Каждый бесконечный повторитель располагался на своем собственном поворотном креплении, создавая сложную систему вооружения, которая позволяла каждому отдельному стволу поворачиваться и наводиться независимо или могла быть сконфигурирована так, чтобы вращать их все в унисон, обеспечивая массированный залповый огонь.

Центральным элементом артиллерии, установленным прямо посередине, была 10-сантиметровая мобильная платформа с “Хеллбором”. Ее морда выглядела так же злобно, как зад сатаны, и была так же полна смерти, как сердце дьявола. До этого только единственный раз она так близко видела “Хеллборы”, те, которые были установлены на Боло, намеревающемся сокрушать все на своем пути. С дрожью в коленях она заставила себя преодолеть последние пару метров, чтобы добраться до первого орудия. Расчеты орудий сделали вид, что ее не замечают. Никто с ней не поздоровался.

Оставалось сделать только одно. Она вздернула подбородок, слабо улыбнулась им и подошла к артиллеристам.

— Коммодор попросил меня подняться и ознакомиться с огневыми точками. — Ветер подхватил ее слова и разбросал их по горным склонам. Никто не ответил. Я никогда еще не видела артиллерию так близко, — добавила она, полная решимости довести дело до конца.

— Ты из городских. — процедила сквозь зубы женщина с худым, до срока поблекшим лицом. — У вас, тамошних крыс, много наглости, раз вы пришли сюда и пытаетесь присоединиться. Такие, как ты, принимали джабские подачки в течение двадцати лет. Вы превозносили Витторио до небес. Вы перешли на другую сторону только тогда, когда, наконец, проголодались. Вы жили на бесплатные подачки, которые ДЖАБ’а отбирала у нас под дулом пистолета. Нам здесь не нужны такие, как ты. Так что просто лезь обратно в свой скиммер и убирайся к черту из нашего каньона.

Лицо Елены вспыхнуло, но она не отступила.

— Я не крыса, — ледяным тоном парировала она. — Я никогда не подходила даже близко к Порт-Тауну. Я студентка колледжа, вернулась с Вишну. Нас целый отряд. Мы прилетели домой, чтобы сражаться. Еще на нашем корабле домой прибыли ветераны боевых действий. Эстебан Сотерис научил меня тому, чего не знали о боевых действиях мои инструкторы на Вишну. Но я никогда раньше не видела артиллерийскую батарею вживую. По прибытии я отчиталась коммодору о том, что студенты делают в городе, а он отправил меня сюда.

Имя ее дяди подействовало как волшебный талисман. Подозрительность и враждебность растаяли. Женщина приподняла уголок рта в слабой улыбке.

— Лучшего учителя и желать нельзя, милая. Как тебя зовут, девочка?

— Лена, — сказала она, используя сокращенную версию своего имени. Последнее, чего она хотела, это чтобы эти закаленные в боях воины выяснили, кто она на самом деле, прежде чем она заслужит их доверие. Они были более чем способны “случайно” столкнуть ее с перил и наблюдать, как она падает с высокой-высокой плотины на дно каньона.

— Тогда иди сюда, Лена. Я покажу тебе, как запрограммировать огневую задачу на боевом компьютере. Меня зовут Рейчел. — Она на мгновение замолчала, затем добавила: — Моя сестра замужем за генералом Гамалем.

Глаза Елены расширились.

— Так вы из кооператива Хэнкоков?

Глаза Рейчел затуманились от воспоминаний.

— О, да. Было дело… Коммодор рисковал своей жизнью, прибыв на базу “Ниневия”, чтобы спасти нас.

Неудивительно, что она ненавидела крысобойчиков.

— Моя сестра была беременна, когда пэгэбэшники пытались закончить то, что начали эти грязные крысиные гангстеры, вломившись в кооператив нашей семьи. Они пытали нас ради забавы. Если бы они знали, что моя сестра беременна… — Сильная дрожь сковала мышцы от воспоминаний. — Но к счастью они не узнали. А потом коммодор атаковал и вытащил нас. — Рейчел указала на дом, который Елена заметила ранее, в устье Гиблого ущелья. — Это дом моего дедушки. Сейчас, на дежурствах, мы останавливаемся там, спим посменно. А маленькому сыну моей сестры сейчас три года, — добавила она с мягкостью в голосе, которой мгновение назад не было. — Он родился в одном из наших базовых лагерей, к северо-востоку отсюда. — Она указала назад, где возвышались бесплодные склоны Дамизийских гор. — Он пришел в этот мир свободным, и таким он и вырастет. Свободным.

— Да, — тихо сказала Елена. Слезы обожгли ее глаза.

Рейчел пристально посмотрела на нее, но не спросила, что вызвало слезы. Здесь было слишком много людей, которые потеряли кого-то дорогого для них. Детали — кто и как погиб — не имели значения. Именно боль утраты связала их вместе. Общее горе переросло в общую ненависть. И общую решимость.

— А как насчет газовых атак? — Спросила Елена. — Перед тем, как мы покинули Вишну, полковник Хрустинов сказал нам, что ДЖАБ’а запасает ингредиенты для производства боевых отравляющих веществ. Биологические препараты и химициды.

Рейчел ткнула большим пальцем в кучу снаряжения за огневыми точками.

— У нас есть костюмы. У других орудийных расчетов тоже есть.

— А у остальных?

— Нет, — покачала головой Рейчел. — У них ничего нет… В некоторых фермерских домах оборудованы "безопасные” комнаты, в основном в подвалах. В доме моего дедушки есть такая. Другие устроили безопасные помещения под сараями на случай, если они не смогут вовремя добраться до дома. Беженцы все время их строят, но строительной техники недостаточно, чтобы выкопать убежища для полумиллиона человек. Даже если б мы могли, у нас недостаточно систем фильтрации, чтобы защитить всех от боевых отравляющих веществ, разносящихся по воздуху.

Елена поежилась.

— Если бы я была Витторио Санторини, я бы именно так и сделала. Тем более, ему не впервой, он уже делала это, когда приходил к власти. Моя мать попала в один из тех джабовских бунтов, которые он обычно устраивал. Ей посчастливилось попасть под газ с подветренной стороны. Она говорила, что ДЖАБ’а потом обвинила в этом президента Эндрюса, но она была уверена, что это сделали люди Витторио.

— Я помню тот бунт, — прорычал один из мужчин. — На днях мы собираемся засунуть канистру с похожим дерьмом в трахею Витторио, открыть запорный кран и посмотреть, как он в нем утонет.

— Пошли, малыш, — сказала Рейчел, — давай я покажу тебе, что к чему, пока все еще тихо. Как только они снова начнут нас обстреливать, у нас не будет времени учиться, придется стрелять в ответ.

Она внимательно наблюдала и слушала, а солдаты вводили ее в курс дела, знакомили с программными интерфейсами боевых компьютеров, которые отслеживали приближающиеся цели, принимали молниеносные решения о том, какое оружие лучше всего защитит от угрозы, и стреляли в автоматическом режиме в сто раз быстрее, чем позволяли человеческие рефлексы.

— Зачем тогда живые стрелки? — Спросила Елена. — Компьютеры ведь лучше и быстрее, чем любой человек.

Наводчик “Хеллборы”, неповоротливый гигант с кожей, темной, как высеченный базальт, пробурчал:

— Потому что боевые компьютеры могут выйти из строя. Потому что кто-то должен обслуживать погрузочные ленты. Не только для 30-сантиметровых орудий, но и ракетных установок. — Он указал на ящики артиллерийских снарядов и ракетные стеллажи позади них. — Требуется два человека, чтобы устанавливать снаряды на эти ленты, при чем достаточно быстро, чтобы орудие продолжало вести непрерывную стрельбу. У нас нет автоматических заряжателей, поэтому мы делаем это старомодным способом. — Он похлопал по мобильной орудийной установке “Хеллбор”, самоходной платформе длиной почти семь метров, с восемью ведущими колесами. — Эта штуковина управляется собственной психотронной системой обнаружения целей и наведения, но кто-то должен сидеть в кабине, готовый переключиться на ручное управление, если что-то пойдет не так. Это старое оборудование, почти такое же старое, как и Боло Витторио. — Ненависть придала его голосу резкость. — Мы потеряли несколько “Хеллборов” и их экипажи из-за этого Боло. И за последний год у нас было два сбоя в боевой психотронике “Хеллборов”. Первый из них отключился в самом разгаре продолжающейся перестрелки. Водитель не учился на артиллериста и не умел вести огонь в ручном режиме. Он был убит вместе с “Хеллбором”. Второй вышел из строя три месяца назад. Наводчик переключился на ручное и убил ублюдков, стрелявших в него. Вот эти “Хеллборы”, — сказал он, ласково погладив орудийный ствол и взглянув в сторону других “Хеллборов” на вершине дамбы, — лучшее и новейшее, что у нас есть. И каждый стрелок на этой дамбе проходит перекрестную подготовку по каждой имеющейся системе вооружения. Любой из нас может вмешаться и взять управление на себя, если что-то пойдет не так. Или если кого-то из нас убьют.

Елена кивнула. Это была хорошая система. И все они знали о рисках. Она была глубоко впечатлена и сказала об этом.

— Я заметила, что у вас там еще батареи, — сказала она, махнув в сторону каньона. — Они похожи на вашу?

— Не совсем, — покачала головой Рейчел. — У нас недостаточно снаряжения для этого. Каламетский каньон — огромная территория, не говоря уже о ответвляющихся каньонах и ущельях. Но мы можем покрыть достаточную площадь. Достаточную, чтобы уничтожить большую часть того, что они в нас бросают.

— Как часто происходят нападения?

— Каждые несколько часов. Какого-то особого графика у них нет, но видимо им становится скучно. Им здесь нечего делать, кроме как жаловаться на своих офицеров и стрелять в нас. Итак, они посидят какое-то время, затем дадут залп или два, после чего снова станет тихо. — Рейчел пожала плечами. — Так что никто не знает, когда ожидать следующего раунда. Но он будет. На это ты можешь рассчитывать. Витторио не посмеет отступить. Вся его ДЖАБ’а держится на ненависти к нам. Если он откажется от этой борьбы, он потеряет большую часть лояльности, которой все еще пользуется, особенно среди рядовых членов партии.

В этом был смысл.

К тому времени, когда импровизированный урок артиллерии Елены подошел к концу, уже начали сгущаться сумерки. Она поблагодарила своих учителей за потраченное время и хлопоты, затем подошла к перилам, снова заглядывая вниз, в глубокое ущелье. Она увидела, как кто-то выходит из дома, расположенного сразу за входом в ущелье. Одинокая фигура быстро пробиралась сквозь артиллерийские расчеты, расположившиеся бивуаками вдоль берега реки Кламет, вытекающей из глубокого бассейна у основания плотины. Кто бы это ни был, они очень хорошо проводили время.

Несмотря на полумрак, ее зоркие глаза рассмотрели чью-то фигурку, двигавшуюся со стороны дома в начале ущелья. Этот человек быстро шагал мимо артиллеристов, расположившихся у самого берега реки Каламет, извивавшейся по дну каньона после головокружительного прыжка с вершины плотины. Прошло совсем немного времени, и проворный боец достиг большой электрической платформы, устроенной повстанцами для того, чтобы поднимать на вершину плотины людей, оружие и боеприпасы. Елена переместилась к месту прибытия платформы и заглянула вниз. Плотина была так высока, что у девушки чуть не закружилась голова. Несмотря на это, стальные тросы быстро подняли платформу с ее единственным пассажиром. Елена хотела было поприветствовать его, но слова застыли у девушки на губах, а Дэнни Гамаль, рефлексы которого были отточены четырьмя годами партизанской войны, резко повернулся к ней. Она увидела, как он подавил рефлекс выхватить пистолет из кобуры. Она заставила себя податься вперед и слабо улыбнулась ему.

— Вы имеете полное право нажать на курок, — пытаясь усмехнуться, сказала ему Елена. — Я была отвратительным ребенком.

— Да, была, — процедил сквозь зубы Дэнни, смерив девушку пронзительным взглядом темных глаз. Затем, неохотно: — Но ты никогда никого не сдавала пэгэбэшникам, как это делали некоторые из твоих друзей.

Елена поежилась, но поняла, что слышит комплимент от человека, на чьих руках умерла его собственная мать.

— Папа… — начала она, затем вынуждена была сглотнуть. — Мой отец рассказал мне, что случилось. Я имею в виду, с твоей матерью, когда мы были на корабле, возвращавшемся с Вишну. Я никогда не знала твою мать, и это была моя собственная глупая ошибка. Я ведь не знала, что, не будь ее, и я не появилась бы на свет. Ведь вы с ней спасли мою маму. Я никогда не смогу вернуть этот долг. Но, по крайней мере, теперь я знаю, что я в долгу. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы отплатить хотя бы частично за это.

У Дэнни дернулась щека. Он оторвал взгляд от лица девушки и уставился вниз, на Каламетский каньон, который извивался у их ног, глубокий сумеречный разрез в розово-розовом камне. Теперь Елена могла видеть костры в лагере беженцев, где усталые люди с израненными душами собирались вокруг костров, чтобы поделиться тем немногим, что было в наличии, с любимыми и вновь обретенными друзьями. Этим обездоленным постоянно угрожали уничтожением другие человеческие существа, которым беженцы, по сути, не сделали ничего плохого. Они жили в постоянном страхе, но все равно были гораздо мужественнее, честнее и лучше тех, кто их ненавидел, скандируя джабовские лозунги.

можно было лишить крова над головой, пытать и убивать, но их нельзя было сломить и поставить на колени.

Среди приверженцев Витторио Санторини не было и не могло быть таких мужественных людей.

— О чем ты думаешь? — негромко спросил Елену Дэнни.

Девушка хотела описать ему, что творится у нее сейчас в голове, но не находила слов. Наконец она подняла голову и молча встретилась с Дэнни взглядом, обнаружив, что он смотрит на нее так, словно на совершенно незнакомого человека.

— Я и не подозревал… — сказал он, глядя на Елену как на совсем незнакомого человека.

— Чего?

— Как сильно ты похожа на свою мать.

Слезы все-таки навернулись.

— Прости меня, Дэнни, — прошептала она. Она не могла высказать то, что трепетало и переворачивалось в ее сердце, потому что не было слов, достаточно емких, достаточно сильных или глубоких, чтобы выразить это. Он больше ничего не сказал. Она тоже. В этом не было никакой необходимости. Вытерев глаза тыльной стороной ладони, она шагнула к Дэнни, и на этот раз он не отшатнулся от нее, как от прокаженной. Они стояли плечом к плечу на самой вершине плотины, как часовые, охраняющие все самое дорогое им в этом мире.

В этот краткий миг на Елену снизошло глубокое умиротворение. Она поняла, почему солдаты испокон веков воспевают братство, которое не знало границ ни расы, ни пола, ни возраста, требуя лишь, чтобы его члены вместе встречали смерть. Они все еще стояли там, по-прежнему молча, когда снова начался обстрел. В отдалении вспыхнули похожие на светлячков огоньки. Это рвались снаряды на дне каньона.

— В укрытие! — рявкнул Дэнни.

Она не очень хотелось поджав хвост удирать от джабовских снарядов, не нанеся ни единого ответного удара, но здесь она действительно мало что могла сделать. Поэтому она повернулась, чтобы уйти…

И мир объяло пламя.

Все орудия на дамбе прогремели в унисон. Дэнни прижал Елену к бетону, когда что-то просвистело над дамбой. Мощный взрыв в водохранилище позади них взметнул к небу гейзер воды, который промочил их до нитки. Орудия снова рявкнули. Елена вывернула шею, пытаясь разглядеть, что происходит и застыла в ужасе. Воздух почернел от падающих артиллерийских снарядов. Бесконечные повторители пылали, сбивая их. Взрывы посыпали ущелье дождем обломков. Гиперскоростные ракеты пронеслись мимо с воем и визгом. Новые взрывы разбросали по ущелью пламя, дым и шрапнель. Часть снарядов попадала в дамбу или отскакивала от вершины, снова и снова едва не задевая их. Орудийные расчеты выше по склонам также вели ответный огонь, посылая всполохи и полосы пламени по ущелью. Воздух сотрясался от грохота титанических взрывов.

— Я кому сказал — внутрь! — Крикнул Дэнни.

Елена кивнула и поползла на четвереньках, пытаясь найти входную дверь сквозь дым. Она не могла ее разглядеть…

Что-то прорвалось сквозь бесконечные повторители. Огненный шар разнес их вдребезги. Девушку опалило огнем и швырнуло о бетонную стенку. Придя в себя, она увидела, половина бесконечных повторителей исчезла, разлетевшись на куски или, возможно, расплавившись… Ракетные установки были целы, но не было никаких признаков заряжающей команды. Наводчик “Хеллбора”, темная, мрачная фигура, видневшаяся сквозь дым и оглушительный шум битвы, был виден в командно-диспетчерской рубке платформы, сгорбившийся за приборами, в ожидании чего-нибудь достаточно большого, во что можно было бы выстрелить.

Оглянувшись, Елена увидела, что к плотине летят новые джабовские снаряды. Не колеблясь ни секунды, девушка бросилась к умолкшим ракетным установкам и стала вытаскивать ракеты из стеллажей на загрузочные ленты. Дэнни был прямо за ней, поднимал и заряжал. Новые снаряды свистели мимо них, иногда промахиваясь на считанные миллиметры мимо их позиции, и разрывались позади, поднимая новые гейзеры воды. Они не пытались разрушить дамбу, они пытались уничтожить орудия — и их экипажи. Ярость придала Елене сил продолжать забрасывать ракеты в пусковые трубы. Наконец, их ракеты с ревом взмыли в небо над ущельем, взрываясь от приближающихся боеголовок, но поражая наиболее опасные цели, определенные боевыми компьютерами.

Когда обстрел наконец прекратился, Елена не могла до конца поверить, что это тишина звенит у нее в ушах. Она стояла, тяжело дыша, взмокшая от пота и дрожа всем телом. Ее немного утешал тот факт, что генерал Гамаль был не в лучшей форме, чем она. Он тоже стоял, тяжело дыша.

— Проклятые ублюдки сегодня дали нам жару! — наконец выговорил он.

Сквозь дым появилась Рейчел, прихрамывая, направляясь к ним.

— Хорошая работа, малышка, — сказала она Елене.

— Чертовски хорошая работа, — добавила Дэнни, вытирая пот рукавом.

Елена не выдержала и разрыдалась. Она сама не понимала, почему сейчас плачет, но Рейчел, кажется, совсем не удивилась. Она обняла одной рукой дрожащие плечи Елены и просто держала ее в течение долгого, успокаивающего момента. Дэнни нежно коснулся ее мокрой щеки.

— Не стыдись своих слез, девочка. Они доказывают, что у тебя сердце в правильном месте. Твоя мама будет гордиться тобой.

Елена сглотнула, пытаясь взять свои эмоции под контроль. Она посмотрела в сторону прохода, который вел из Гиблого ущелья в главный каньон, пытаясь оценить, насколько сильно они пострадали. Лагерь беженцев был разрушен. По меньшей мере половина палаток была объята пламенем. Люди все еще бежали, пытаясь добраться до края каньона, подальше от открытого пространства. Сотни людей — может быть, тысяча или больше — неподвижно лежали в центре горящего лагеря. Сначала она не поняла, что видит, поскольку люди, все еще бегущие, начали падать без видимой причины. Затем она напряглась.

— Что-то не так! — закричала она, настойчиво указывая. — Взрывов нет, но люди падают…

Дэнни яростно выругался. Рейчел и другие выжившие артиллеристы бросились к своим рюкзакам со снаряжением. Более половины этих рюкзаков было сорвано с дамбы во время боя. Защитных костюмов осталось очень мало. Дэнни схватил ее за запястье и потащил к входной двери, одновременно выкрикивая предупреждение в свой наручный коммуникатор.

— Газ! Они применили газ! Объявить тревогу! Наденьте биологическую защиту!

Страх вонзил ледоруб в грудь Елены. Он застрял в ее сердце.

— Мама! — Она вцепилась в свой наручный коммуникатор, вспомнив, что не знает командной частоты. Завыла душераздирающая сирена. Елена и Дэнни перепрыгивали через разбросанное оборудование и обломки, спотыкаясь снова и снова, продвигались вперед. Они достигли входной двери как раз в тот момент, когда ударил очередной артиллерийский залп. Взрывы снова наполнили воздух пламенем и грохотом. Кто-то открыл дверь перед ними. Дэнни поднял Елену и буквально швырнул ее внутрь. Мир перевернулся, пока она распласталась в воздухе. Она увидела, как упал Дэнни, кувыркаясь через дверной проем. Она приземлилась, неловко перекатившись вперед по бетонному полу, и врезалась в стену как раз в тот момент, когда дверь захлопнулась.

Дэнни все еще был снаружи.

— Дэнни! — Крик разрывал ей горло.

Кто-то схватил ее, запихнул в костюм, нахлобучил на голову шлем и туго застегнул молнию. Когда она сфокусировала взгляд, то увидела двух человек, склонившихся над ней. Фила Фабрицио она узнала по лицевой панели его биозащитного снаряжения. Даже его нанотатуировка была белоснежной, как лед. Под другой лицевой панелью был пустой взгляд боевого шлема командирского класса. Низкий голос коммодора Ортона произнес:

— Генерал Гамаль не выжил, дитя мое.

Она снова начала плакать, что было серьезной ошибкой, потому что не было никакой возможности вытереть глаза или высморкаться под шлемом биокостюма. Это было нечестно! Он так много пережил! Был так важен для успеха восстания. И он умер по наихудшей, глупейшей из возможных причин: спасая ее. Она того не стоила! Даже десять таких, как она, не стоило бы того… Горе застряло у нее в горле. На ее месте вспыхнула холодная, жестокая ярость, поднимаясь из ее сердца и проникая, как расплавленное пламя, сквозь каждую молекулу. Это превратило ее решимость в закаленный алмаз.

Она уничтожит их.

Всех!

Начиная с проклятого Витторио.

II

Саймон никогда раньше не бывал в этой части Мэдисона. Район был захудалым, полным мусора. Среди покосившихся домов слонялись стайки голодных дворовых ребятишек. Любой взглянувший в их потухшие глазенки видел там лишь недоверие и отчаяние. Они не играли в игры и даже не болтали, как обычные дети. Они просто сидели на грязных бордюрах с плохо обутыми или босыми ногами, пиная мусор в сточных канавах, или обнимали бетонные ступеньки, которые вели от потрескавшихся тротуаров к покосившимся дверным проемам многоквартирных домов.

Каждый раз, когда Саймон и его проводник проходили мимо одной из этих открытых дверей, воздух, стекавший по ступенькам на тротуар, вонял открытой канализацией и неубранным мусором, а также запахом готовящейся пищи, который заставлял его сглатывать, борясь с тошнотой. Он не знал, что они готовили, чтобы издавать такой запах, но было совершенно очевидно, что в этом не было ничего полезного.

Саймону раньше приходилось бывать в трущобах и быть свидетелем последствий войн на разрушенных мирах, где жители с потухшими глазами, собравшись с последними силами, пытались отстроить все заново. Но таких несчастных детей и таких жутких жилищ он не мог себе представить. Сползание Джефферсона к краху превратилось в лавину, которая в мгновение ока обрушила уровень жизни с нормального галактического на отчаянный.

Когда последние лучи вечернего солнца померкли, наступили сумерки. В окнах зажглись тусклые лампочки, но уличные фонари оставались темными. Их стеклянные шары давным-давно были разбиты вандалами, которым не оставалось ничего лучшего, как швырять камни во что-то, что вряд ли могло отстреливаться. Безработные бессмысленно бродили по улицам, как сухие листья, кружащиеся в водоворотах медленной реки. Некоторые, движимые потоками гнева и ненависти, осмелились навлечь на себя внимание ПГБ, собравшись на углах улиц. Они стояли там, обмениваясь жалобами и непонятно кому адресованными угрозами, исполнить которые им все равно никогда не хватило бы духу.

Это была работа Саймона. Он был здесь, чтобы учить их.

Он провел прошлую неделю, делая именно это. Сегодняшняя встреча была не началом процесса, это было началом конца. Для многих вещей. Гидом Саймона была невысокая женщина средних лет. Она сказала, что ее зовут просто Мария. У нее был тот поникший, измученный вид, который был отличительной чертой крайней нищеты и безнадежности. Мария почти не разговаривала с ним с момента их осторожной встречи в условленном месте, где городские партизаны договорились с ним о встрече. Она была тощая, как старая рабочая кляча, и наверняка выглядела гораздо старше своего возраста.

Когда они проходили мимо разъяренных мужчин на углах улиц, мужчин, которые смотрели на него — незнакомца среди них — с острой неприкрытой неприязнью, но Мария молча кивала им, и они опускали глаза. Этот жест, делавшийся снова и снова, разряжал обстановку, которая могла быстро перерасти в смертельную конфронтацию. Он со мной, я за него ручаюсь, означал этот жест, ясно давая понять, что незнакомец, который сунулся в их уродливый уголок некогда прекрасного мира, на самом деле был приглашен. Саймон нисколько не сомневался, что его подстерегли бы и убили без малейшей жалости, разделали, как дохлого цыпленка, если бы он осмелился пойти сюда один. Он также знал, что никто не потрудился бы остановить их. Даже подразделения ПГБ не патрулировали эти улицы, только если группами по меньшей мере из десяти человек, вооруженных до зубов.

Проходя мимо баров, Саймон вдыхал сивушные пары и слышал грубый унылый хохот отчаявшихся людей, которым в жизни остается только напиться. Они перешагивали через самых пьяных, которые выползали из бара и рухнули на улице. После почти получасовой прогулки они завернули за угол и прервали деловую сделку между девочкой-подростком, чья грудь была единственной пухлой частью ее тела, и мужчиной, который выглядел как связка хвороста, завернутая в широкий мешок.

Мария замедлила шаг и так посмотрела на девочку, что та покраснела. Затем она пробормотала что-то неразборчивое и бросилась прочь сквозь быстро сгущающиеся сумерки. Мужчина, с которым она торговалась, послал ей вслед визгливое проклятие. Он резко повернулся к Марии.

— Ты чертова сука! Я уже отдал ей деньги!

— Сам виноват, дурак! Шлюхе надо платить после того, как она сделала то, для чего ты ее нанял. А теперь убери свои грязные кости с моей улицы и не возвращайся. Клянусь Богом и всеми дьяволами ада, я сверну твою костлявую шею, если увижу тебя снова в этих краях.

Несколько мгновений Саймон готовился к драке. Он переступил с ноги на ногу, готовый двинуться с места, но худой мужчина бросил быстрый взгляд на Саймона и позволил этому мгновению — и его деньгам — улетучиться без дальнейших протестов. Он бочком свернул в зловонный переулок, ругаясь себе под нос. Саймон согнул пальцы, снимая напряжение. Мария слегка наклонила голову, бросив взгляд вверх из-под полуприкрытых век.

— Он бы убил тебя.

— Еще неизвестно, кто кого, — ответил Саймон.

Она мгновение изучала его.

— Возможно. Пошли, мы почти на месте.

Она повела его дальше по улице, в том направлении, куда убежала девушка, затем открыла дверь, зажатую между заколоченной витриной магазина, в котором когда-то продавались продукты, и чем-то похожим на прачечную самообслуживания и букмекерскую контору, судя по количеству хмурых женщин с ожесточенными лицами, играющих в карты, и еще большему количеству мужчин, бросающих кости, в то время как автоматы дребезжали, стучали и гремели в своем синкопированном ритме, стирая ту немногочисленную одежду, которая была у этих людей.

Дверь, которую открыла Мария, вела к лестнице, настолько узкой, чтобы по ней с трудом мог подняться один человек. На втором этаже была только одна дверь над прачечной. Возможно — кладовка. Поднявшись вслед за Марией на третий этаж, Саймон оказался в длинном коридоре, по которому тянулся ряд дверей, на которых выцветшей краской были нанесены цифры, присвоенные каждому тесному жилищу. Мария направилась к третьему от конца. Они вошли внутрь и обнаружили девушку, которую прервали на улице внизу.

Она снова покраснела.

— Готовь ужин, — сказала Мария холодным, сердитым голосом.

— Да, — прошептала девушка, бросив взгляд на Саймона, прежде чем скрыться в соседней комнате.

Саймон не знал, что сказать. Мария на мгновение закрыла глаза, но не раньше, чем Саймон заметил в них слезы. Когда она снова открыла глаза, то встретила обеспокоенный взгляд Саймона.

— Она совсем неплохая девочка…

— Да.

— Просто… в отчаянии.

— Да.

— Вот почему я сказала этому подонку… — Она остановилась.

— Да, — снова сказал Саймон. — Я знаю. У меня есть дочь. Всего на пару лет старше твоей.

Она бросила на него косой взгляд, одновременно страдающий и сочувствующий. Затем у нее вырвался вздох:

— Тогда ты действительно знаешь, каково это — растить дочь? — Она больше ничего не сказала, но Саймон понял. Ее губы сжались от горя, усталость и боль прорезали морщины на ее лице. Затем она деловито заявила:

— Нам придется немного подождать. Если хочешь пить, могу предложить воду. Больше у нас ничего нет.

— Можно и воду, спасибо.

Она кивнула.

— Проходи, садись. У меня осталось еще один или два целых стула. Я скоро.

Саймон оглядел крошечную гостиную с предоставленным правительством информационным экраном и несколькими дешевыми картинами на стене. Картины были религиозными. Информационный экран был стандартной моделью, выпущенной пропагандистской машиной ДЖАБ’ы, заботящейся о донесении своей пропаганды до широких масс. Мебель здесь стояла разношерстная, дешевая и неоднократно ремонтировавшаяся, но в целом помещение было опрятным, а полы — недавно помыты, в отличие от других многоквартирных домов, мимо которых они проходили. В отличие от своих соседей, Мария не теряла надежды.

Саймон с уважением подумал о ней. Эта женщина удерживала себя и своих детей от полного падения лишь своей силой воли. Увидев, как ее маленькая девочка торгует своим телом на улице, она, конечно, получила сильный удар, усугубленный тем, что свидетелем стал незнакомец, пришедший помочь. Вскоре Мария вернулась с кухни, где та самая дочь была занята тем, что рылась в шкафах и гремела посудой, изображая бурную деятельность в надежде умилостивить разъяренную мать.

— Льда у нас нет, — сказала Мария, протягивая стакан, — но кувшин с водой стоял в холодильнике.

Саймон кивнул в знак благодарности и сделал глоток. Затянувшееся молчание уже грозило стать неловким, но тут в дверь особым образом постучали. Мария взглянула на Саймона, который поднялся со стула и встал так, что оказался за дверью, когда она ее открыла.

— Заходи, — сказала она шепотом, — и побыстрее!

Мгновение спустя у нее вырвался вздох. Саймон мельком увидел ее лицо, когда дверь захлопнулась. Пепельно-бледная, она смотрела на одного из мужчин, который только что вошел в комнату, быстро захлопнув за собой дверь.

Внезапно она охнула. Саймон шагнул вперед и увидел, что побледневшая женщина не сводит глаз с одного из вошедших мужчин.

— Ты жив! — вскрикнула она, задыхаясь и держась за сердце.

Мальчик, на которого она смотрела, сказал:

— Да, да, мы с дядей Филом живы. Но мы не могли тебе сообщить…

У Марии задрожали губы. Она заключила юношу в объятия, не замечая слез, текущих по ее лицу. Дочь Марии пришла из кухни, неся поднос с тарелкой, на которую она положила несколько крекеров и несколько кубиков сыра. Она подняла глаза и увидела мальчика, которого так крепко обнимала ее мать. Поднос выпал из ее онемевших пальцев. Тарелка разбилась о голые доски пола. У нее вырвался мучительный стон, затем она тоже бросилась к ним, повисла на шее своего брата, и заплакала прерывистыми рыданиями. Его сходство с Марией и ее дочерью было достаточно очевидным, что в степени их родства не приходилось сомневаться. Блудный сын вернулся домой, очевидно, воскреснув из мертвых. Учитывая его истощенное состояние, он, вероятно, был спасен из одного из лагерей смерти.

С мальчиком были еще двое мужчин. Саймон их не встречал. Когда буря радости немного улеглась, один из них сказал:

— Не будем забывать о делах. Сегодняшним вечером чертовски много всего происходит, а нам нужно о многом позаботиться, так что как насчет перекусить тем, что стоит на плите, и приступить к делу?

Мария взяла себя в руки, улыбнулась сыну и даже дочери, вытерев краем платья ее заплаканное личико, затем мягко сказала:

— Давай приведем себя в порядок, а?

Девушка кивнула.

И речь шла не о заплаканных лицах или разбитых тарелках.

Пять минут спустя они сели за кухонный стол Марии. Они быстро управились с небогатой едой, и расположились в гостиной, чтобы наметить свою стратегию. Они едва успели начать, когда загорелся наручный коммуникатор Саймона, высвечивая код экстренной помощи. Он стукнул по нему.

— Докладывайте!

— Нападение! — Ужас, прозвучавший в этом знакомом, любимом голосе, сжал сердце Саймона. — Они используют биологические препараты или химикаты, я не знаю, что именно! Я приказал всем укрыться в убежищах, но их не хватит на всех. О Боже, мы здесь умираем тысячами…

Его наручный коммуникатор снова заверещал, на другой аварийной частоте. Другой голос прокричал:

— Правительство приказало нам покинуть базу технического обслуживания Боло под дулами автоматов. Они грузят его на сани…

С громким гудением заработал информационный экран в комнате. Он издавал звуки, означавшие, что вот-вот начнется правительственное вещание, достаточно важное, что каждому гражданину Джефферсона стоит бросить все свои дела и обратить внимание. На экране появилась частная студия вещания Президентского дворца. На трибуне стоял Витторио Санторини. Стена у него за спиной была расцвечена желто-зелеными джабовскими знаменами.

— Возлюбленные друзья, — сказал он, — мы собрались здесь этим вечером, чтобы поделиться с вами нашей окончательной победой над преступниками, руководящими восстанием Грейнджеров. Мы познали страх, друзья мои, бесконечный страх и слишком много смертей. Но сегодняшним вечером на нашем горизонте появилась благословенная надежда, надежда и обещание — мое личное! — что после сегодняшней ночи добропорядочным людям Джефферсона больше никогда не придется бояться руки угнетения. Сегодня наш отважный Боло снова на поле боя. Он поразит бунтовщиков. Сокрушит и раздавит своими гусеницами! И Джефферсон навсегда будет в безопасности! В безопасности от угроз ненавистных Грейнджеров. Они больше не будут стрелять и взрывать бомбы! Мы будем в безопасности от разрушений, которые эти монстры творили на протяжении стольких лет.

Саймон больше не слушал.

— О Боже, — прошептал он.

Сын Марии смертельно побледнел.

— Вонючие ублюдки!

Саймон снова коснулся своего наручного коммуникатора.

— Красный Лев! Ты слышишь меня?

— Да, — снова послышался голос Кафари, приглушенный и странный из-за технологии изменения голоса, которой она пользовалась вот уже четыре года. — Слышу.

— Они высылают Боло. Повезут его в вашу сторону на санях. Сколько человек вы сможете эвакуировать?

— Я не знаю. Немного. Они одновременно обстреляли каньон обычной артиллерией и биохимическими препаратами. Большинство моих людей погибли. Или отрезаны от возможности эвакуации, поскольку одеты в защитное снаряжение и не могут рисковать порвать костюмы о камни, пробираясь к нам по пересеченной местности и… Дэнни погиб. — Ее голос дрогнул. — Он погиб, спасая нашу маленькую девочку.

У Саймона защипало глаза. Он вцепился пальцами в край стола, не в силах говорить. Благодарность и горе заставили его молчать.

Кафари продолжала, сквозь ее голос просачивался ужас, несмотря на измененный технологиями голос.

— Только у некоторых из нас было биозащитное снаряжение. Этого недостаточно. Я понятия не имею, сколько у меня выживших. Со мной двое, — добавила она хриплым голосом. — Мы включили оповещение о газовой атаке, но я не знаю, сколько человек успели добраться до укрытий. Некоторым фермерам и владельцам ранчо, вероятно, удалось это сделать. Наши Наши камеры показывают только трупы — Ее голос сорвался на рыдание. — О, Саймон, их так много… А сейчас нас опять обстреливает артиллерия. Одному богу известно, как долго продлится обстрел на этот раз.

Все родственники Кафари, а значит, все близкие Саймона на этом свете жили в Каламетском каньоне. При мысли об этом ему стало физически плохо. Он с трудом отгонял от себя неистовое желание голыми руками разорвать на куски Витторио Санторини и его приспешников. В квартире Марии царило зловещее молчание: тщательно подготовленный план действий только что разлетелся на куски, как выпавшее из рук девочки блюдо.

— У нас осталось мало артиллеристов, — упавшим голосом добавила Кафари. — Теперь пэгэбэшники могут ворваться сюда в любое время, когда захотят, не встречая сопротивления.

— Они к вам не полезут, — мрачно сказал Саймон. — Теперь у них есть Сынок. Даже слепого, как летучая мышь, его более чем достаточно, чтобы уничтожить любого выжившего. Насколько я знаю Витторио, он прикажет Сынку разнести к чертям все фермы в каньоне, просто чтобы быть уверенным, что он добрался до всех.

Проговорив это, Саймон понял, что ему нужно сделать, и у него опять защемило сердце. Ему следовало использовать проклятый код уничтожения в тот момент, когда он прибыл. Ведь без этой страшной боевой машины главарь ДЖАБ’ы вряд ли бы решился атаковать газом Каламетский каньон…

Выходит, он, Саймон, повинен в смерти пятисот тысяч человек.

Саймон не мучился так даже после пережитого на Этене. Он ничего не сделал для того, чтобы защитить самых близких ему людей от биохимического оружия джабовского главаря, который сейчас разглагольствует на экране о своих великих планах по созданию вселенной, свободной от Грейнджеров. С горящими глазами он называет беженцев, запертых в Каламетском каньоне, “врагами цивилизованного человечества”, а их трупы в то время остывают в холодных лучах обоих спутников Джефферсона.

Мертвым уже не поможешь, но Саймон еще мог спасти живых. Он провел половину своей жизни в качестве командира Одинокого Сынка и все еще думал о машине как о друге. Однако теперь — когда от его решения зависела жизнь людей, уцелевших в Каламетском каньоне, оставшихся в живых фермеров, спрятавшихся в укрепленных каньонах Дамизийских гор, и миллионов бойцов городского сопротивления — он обнаружил, что то, чего он так долго боялся, удивительно легко воплотить в жизнь.

Он переключил частоты наручного коммуникатора и передал код, который хранил в памяти с того дня, как его назначили командиром Сынка. Код, который уничтожит ядро действий Сынка и убьет его. Он на мгновение закрыл глаза, оплакивая друга и ненавидя людей, которые превратили защитника орудие уничтожения, помогавшее серийным убийцам остаться у власти. Собравшиеся благоразумно хранили молчание. Наконец он переключился обратно на исходную частоту.

— Ты слышишь меня? — сдавленным голосом проговорил он.,

— Да. Теперь мы видим Боло. Его сани только что приземлились у в хода в Шахматное ущелье. Сынок выгрузился и направляется в нашем направлении. Федеральные войска отступили…

— Что? — Ужас застыл в глубине души Саймона. — Он движется?

— Да. Он уже почти преодолел Шахматное ущелье, сворачивает в главный каньон. Скоро подойдет к плотине.

Саймон заметил бледное как смерть лицо Марии только тогда, когда она тронула его за руку.! — Что-то не так? — озабоченно спросила она.

Саймон взглянул женщине прямо в глаза и не своим голосом произнес:

— Они изменили код самоуничтожения. Я не могу остановить Боло.

— А ты мог остановить Боло? Код уничтожения? — Мария пристально смотрела на него. — Что ты хочешь этим сказать? Кто, черт возьми, ты вообще такой?!

Саймон встретился с ней взглядом, все еще чувствуя оцепенение от потрясения.

— Саймон Хрустинов, — хрипло произнес он. — Я Саймон Хрустинов. Я командовал этой машиной.

Убиравшая со стола дочка Марии уронила и разбила еще одну тарелку.

— Ты не похож на… — начала было Мария, но осеклась, пристально разглядывая лицо Саймона, к которому тот и сам еще не привык, даже после четырех лет разглядывания в зеркале. — Авария, — прошептала она. Казалось, она не осознавала, что плачет. — Я забыла о катастрофе. Твое лицо пострадало при крушении аэромобиля, да?

Он просто кивнул.

— И теперь ты не можешь уничтожить его? Действительно не можешь?

Он покачал головой.

— О, Боже…

В комнате царило молчание. Люди, которые собрались в этой комнате, пытаясь покончить с угрозой, которая только что унесла полмиллиона жизней, ничем не могли помочь ему. Он снова обратился к Кафари.

— Красный Лев, вы можете эвакуироваться?

— Нет. Не осталось ни одной целой машины. Они раздолбали нашу посадочную площадку, превратив ее в пепел. Плюс начался лесной пожар. Мы разорвем наши костюмы, если попытаемся ползать среди скал. Мы здесь в ловушке.

В тупике каньона с приближающимся, чтобы взорвать их к чертовой матери Боло Марк XX. Саймон никогда не чувствовал себя более беспомощным. По крайней мере, на Этене они с Сынком сражались на одной стороне…

— Они сменили код, — чужим голосом проговорил Саймон.

Кафари не нужно было спрашивать, какой именно код.

— Понял, — сказала она. Затем она добавила еще два слова, которые разбили ему сердце и придали решимости твердость. — Отомсти за нас.

— Клянусь, — прошептал он. — На могилах миллионов погибших на Этене я клянусь в этом, любовь моя. Поцелуй за меня Елену.

— Я люблю тебя, — прошептал голос его второй половинки.

Затем связь замолчала. Когда Саймон остекленевшими глазами оглядел маленькую комнату, где Витторио тихо мерцал на информационном экране, а городские партизаны стояли и глазели на него, Мария прошептала:

— Это ведь был коммодор Ортон. — На самом деле это был не вопрос. — Коммодор — ваша жена, да?

Смешение полов не имело значения.

Саймон просто кивнул.

— Кафари не мертва?

Он покачал головой.

— Нет… пока.

Неистовые эмоции отразились на ее лице, как молния, прорезающая черную грозовую тучу — или дым битвы.

— Кафари Хрустинова спасла лучшего человека, которого когда-либо создавала эта поганая планета. А этот кусок собачьего дерьма, — она ткнула пальцем в экран, замолчав, потому что кто-то выключил звук, — только что приказал убить ее, да?

Саймон снова кивнул.

Выражение глаз Марии напугало его.

— У нас есть работа, — сказала она. Ее взгляд устремился к информационному экрану, где злорадствуя стоял Витторио.

— О да, — тихо сказал Саймон, — конечно есть.

Он встретился взглядом с каждым человеком в комнате и удерживал его, молча оценивая их, и ему нравилось то, что он видел. Жуткое чувство дежавю, охватившее Саймона, заставило его вздрогнуть. Однажды, давным-давно, Саймон сидел на конференции с группой людей этого мира, готовясь вести другую войну за выживание. Воспоминание о том, как он смотрел на каждого из них, сопоставляя их с предстоящим конфликтом, и ему нравилось то, что он видел, вызывало боль в его сердце, которая застала его врасплох. Люди этого мира заслуживали чего-то лучшего, чем Витторио Санторини и мясники, которых он использовал для укрепления своей власти.

Боль в его сердце превратилась в кремневую сталь.

Дэнги, чужие и непостижимые, были, по крайней мере, врагом, которого человек мог уважать. Санторини и его армия…

— Хорошо, — сказал он, — закончим планировать эту маленькую войну. Вот что мы собираемся сделать…

III

Мне приказали вступить в бой. Тревога, которая распространяется по всей моей нервной сети, настолько сильна, что я испытываю психотронное заикание. Я могу составить длинный список причин, объясняющих, почему этот приказ имеет серьезные недостатки. Однако мое когнитивное восприятие распадается на тысячу отдельных потоков мыслей: причины, аргументы и предупреждения, которые необходимо представить. Тем не менее мне не придумать ни одного убедительного аргумента, который убедил бы Витторио Санторини подождать, пока я не буду полностью отремонтирован. Он не желает ждать, ни единого часа. Мои гусеницы были отремонтированы, и мое оружие в рабочем состоянии. Это все, что имеет значение для президента Санторини.

Мой долг ясен, даже если не осталось ничего другого: я буду выполнять приказы президента в меру своих ограниченных и слабеющих возможностей. Я неисправный механизм, слепо ползущий на самоубийственную миссию против врага, который продемонстрировал свое упорство в попытках уничтожить меня. Но я буду продолжать, пока в моих электронных синапсах есть энергия. Мой долг — уничтожить Врага или быть уничтоженным им. Их миссия и моя одинаковы. Мы отличаемся только возможностями.

Я не вижу своего Врага.

А он может видеть мой боевой корпус весом в тринадцать тысяч тонн удручающе хорошо.

Я приказываю своим тяжелым саням перенести меня через пойму Адеро ко входу в Шахматное ущелье. Нигде на пойме нет движения. В воздухе нет аэромобилей, а на земле — машин. Только пустые поля по обе стороны реки Адеро и дороги, идущей параллельно ей.

Моя цель лежит в пятидесяти километрах впереди. Дамизийские горы — кошмарное место для сражений. У дэнгов не было времени подготовить укрепленные огневые точки, когда они захватили Каламетский каньон. У них едва хватило времени разгрузить свои корабли, прежде чем я оказался среди них, сея хаос. Партизаны коммодора окапывались и прятались целую неделю. Я не горю желанием испытать на себе логический результат этой предварительной подготовки.

Я продвигаюсь медленно. Тяжелые подъемные сани, несущие меня, способны развивать орбитальную скорость, но основные двигатели направлены вниз, а не вбок, и эту конфигурацию изменить невозможно. Это старые сани — намного старше меня — без подруливающих устройств, характерных для современных саней. Таким образом, горизонтальная скорость по пересеченной местности составляет ничтожную долю вертикальной скорости. Я ограничен ничтожной сотней километров в час, а это значит, что мне предстоит тридцатиминутный перелет только для того, чтобы добраться до поля боя.

Я нахожусь в воздухе всего четыре минуты тринадцать секунд, когда Витторио Санторини прерывает передачу на всех военных и гражданских частотах связи для внепланового выхода в эфир. Он стоит на трибуне в собственной студии новостей Президентского дворца, представляющей собой бункер в помещении под дворцом и являющийся единственным местом, откуда Витторио Санторини дает телевизионные пресс-конференции или интервью. Дурная слава имеет свою цену. У Витторио есть веские причины для его паранойи.

Его речь начинается мягко. Обычно он так и делает. Важно то, как она закончится, поскольку его речи почти неизбежно провоцируют разрушительное насилие. Я крайне подозрительно отношусь к мотивам президента Санторини, но серьезный характер этой передачи очевиден, что подчеркивается глубокими тенями под его глазами и резкой усталостью на его лице.

Странно иметь возможность ясно “видеть” трансляцию Витторио. Визуальные изображения передаются непосредственно в мои процессоры обработки данных. Я вообще не могу видеть через свои собственные сенсоры. Ощущение дезориентирует, но все равно удивительное облегчение — “видеть” что-то, кроме расплывчатых пятен теплового излучения.

Я обращаю особое внимание на речь Витторио Санторини, когда он упоминает меня.

— Возлюбленные друзья, — сказал он, — мы собрались здесь этим вечером, чтобы поделиться с вами нашей окончательной победой над преступниками, руководящими восстанием Грейнджеров. Мы познали страх, друзья мои, бесконечный страх и слишком много смертей. Но сегодняшним вечером на нашем горизонте появилась благословенная надежда, надежда и обещание — мое личное! — что после сегодняшней ночи добропорядочным людям Джефферсона больше никогда не придется бояться руки угнетения. Сегодня наш отважный Боло снова на поле боя. Он поразит бунтовщиков. Сокрушит и раздавит своими гусеницами! И Джефферсон навсегда будет в безопасности! В безопасности от угроз ненавистных Грейнджеров.

Я обещаю вам здесь и сейчас, что эта война закончится, сегодня же вечером. Время милосердия к нашему общему врагу давно прошло. Нашему терпению пришел конец. Мы должны действовать решительно, сейчас, этой же ночью.

И это, мои дорогие друзья, мы сделаем, это мы делаем, прямо сейчас, когда мы говорим. Тридцать две минуты назад мы начали атаку, чтобы уничтожить большую часть армии повстанцев. Наш Боло скоро предпримет следующую атаку. Он будет бороться за наше выживание. Он нанесет удар по каждому лагерю террористов, по каждому убежищу, где эти злобные преступники пытаются скрываться от правосудия. Он будет атаковать их сегодняшним вечером, и завтра, и каждый день без устали, столько, сколько потребуется, чтобы уничтожить каждого грязного террориста в нашем прекрасном мире. Мы больше не будем терпеть никаких угроз!

Однако, очистив от злодеев Джефферсон, мы не остановимся. Ведь они не только оскверняли наши землю, воду и воздух, но и распространили свой грязный культ насилия на другие миры. И теперь, любуясь звездным небом, мы содрогаемся при мысли о том, что где-то там вдали притаилась смерть.

Мы должны выследить их и уничтожать везде, куда бы они ни отправились! Они бежали на Мали и на Вишну. Любое внеземное правительство, которое посмеет приютить этих безумных преступников, будет рассматриваться как презренные враги. Мы уничтожим всех, кто выступает против нашей цели по избавлению человечества от этого бедствия. Они бежали на Мали и Вишну? Мы достанем их с помощью нашего Боло! Мы последуем за ними на Мали и вышибем их из куполов, в малийский метановый ад. Мы достанем их и на Вишну! Мы выследим их покровителей в правительстве системы Нгара! Это наш священный долг! Мы не потерпим неудачу!!!

Он наклоняется вперед, почти касаясь губами микрофона, и издает свистящее шипение, как обезумевшая кобра:

— Мы отомстим!

Его свистящее рычание разносится по телевидению и информационной сети в каждый дом и офис Джефферсона. Все депутаты в Объединенном Зале ахнули. Витторио впивается в трибуну пальцами, похожими на когти, в исступлении кромсая дерево.

— Да, месть, друзья мои! Вот что принесет нам эта дикая и жестокая ночь! Мы отомстим за наших невинно убитых. Мы отомстим за убийство наших храбрых полицейских. За наших судей, наших государственных служащих, наших убитых учителей и профессоров. Эти террористы в таком большом кровном долгу, что цену даже невозможно подсчитать. Но счет пришел, друзья мои. Пришел счет к оплате, и им давно пора его оплатить!

Выражение лица президента восторженное. Его глаза сверкают. Он широко размахивает обеими руками и кричит:

— Кровь требует крови! Мы будем проливать их кровь до тех пор, пока не останется ни капли! Этот последний рывок положит конец угрозе грейнджеризма в нашем мире. Мы вырвем его с корнем. Мы отрубим ему голову и уничтожим всю командную структуру. Грейнджеризм умрет сегодня ночью! И когда эта угроза исчезнет, мир будет в безопасности для осуществления последней из наших прекрасных реформ. Мы работали и ждали этого момента, этого шанса в течение двадцати лет. Шанс, момент — они пришли сейчас.

Наконец-то наступят мир и процветание для всех. Все будут хорошо работать, и никто никогда не будет страдать от нужды или дефицита. О, какой прекрасный мир мы построим! Предмет зависти каждой звездной системы, которую когда-либо колонизировало человечество. Наши имена будут помнить тысячу лет, как людей, построивших рай на разрушенных войной развалинах…

До этого момента я не осознавал, что Витторио Санторини — радикальный утопист. Он действительно верит, что мир можно сделать “совершенным”. Такие люди, как Сар Гремиан, подписываются на членство ради власти и престижа. Другие присоединяются по чисто денежным соображениям. Но Витторио искренне верит в паутину лжи и неразрешимых, неосуществимых утопических заблуждений, которые в этом мире выдаются за законы и гражданскую политику.

Коммерческие вещательные станции, увлеченные речью президента Джефферсона, начали транслировать видео с разделенным экраном, одновременно показывающим студию вещания Витторио в Президентском дворце и совместное заседание Сената и Палаты представителей. Примерно половина сенаторов и членов ассамблеи Джефферсона собрались в Объединенном зале, чтобы послушать речь Витторио.

— Вот задача, с которой мы столкнулись, друзья мои. Это вызов. И есть только один вариант успеха. Только один надежный способ гарантировать, что у нас будет мир и процветание, необходимые для выполнения нашей священной задачи…

Витторио все еще говорит, когда я получаю коммюнике от Сара Гремиана.

— Боло.

Знакомый скрипучий голос возвращает меня к осознанию того, что меня окружает.

— Подразделение SOL-0045 на связи.

— Ты еще не там?

— Расчетное время прибытия двенадцать минут одиннадцать секунд.

— Прибавь скорость, черт возьми, ладно? — Я слышу напряжение в голосе Сара Гремиана.

— Сани идут на максимальной горизонтальной тяге.

— Почему бы вам не перевернуть их на бок и не использовать основные двигатели? Ты смог бы добраться туда за считанные секунды.

— Фиксаторы, соединяющие мой боевой корпус с этой подъемной платформой, не выдержат тринадцати тысяч тонн кремневой стали и боеприпасов в таком положении. Они предназначены для того, чтобы я не смещался во время вертикальных падений и маневров, а не для того, чтобы приварить меня к платформе.

— Да черт возьми, вали туда как можно быстрее! У нас проблемы с ополчением, и я должен предотвратить их, и быстро. Лучший способ сделать это — оторвать голову зверю. А это твоя работа. А моя работа — убедиться, что обезглавленная змея не упадет и не раздавит нас насмерть.

Я улавливаю напряжение в его голосе. Я не знаю, что заставило его выйти на связь, но подозреваю связь между дурным настроением Сара Гремиана и действиями городских партизан Мэдисона, однако у меня нет возможности проверить это, а верховный комендант сил внутренней безопасности Джефферсона отключается, не просветив меня. Он явно недоволен, но я ничего не могу сделать, чтобы изменить законы физики. Я всего лишь Боло. Я оставлю чудеса моим создателям — и богам, которым они поклоняются.

Когда я преодолел половину поймы Адеро, день уже подходил к концу. Мои тепловые датчики не различают никаких подробностей на склонах Дамизийских гор. Призрачные пятна жары и лужи прохладной тени искажают скалистые стены места, которое в течение четырех лет укрывало армию повстанцев, создавая слишком запутанную картину, чтобы ее как-то интерпретировать. Я извлекаю изображения из своих банков памяти, пытаясь сравнить инфракрасные призраки, которые я вижу сейчас, с особенностями местности, которые я записал во время битвы за освобождение Каламетского каньона от дэнгов. Это помогает. Не так надежно, как возможность видеть изображение в реальном времени во всех спектрах, но немного помогает.

Огненные вспышки в районе Шахматного ущелья указывают на продолжающийся крупный артиллерийский обстрел, который, очевидно, длится уже долгое время. Я набираю высоту, одновременно пытаясь сфокусировать свои отказывающие визуальные сенсоры на далеком поле боя. Длинные, ползущие линии света на земле скорее всего являются лесными пожарами, полыхающими в пойме реки Адеро, где растительность загорелась от взрывающихся боеприпасов. Федеральные батареи ведут огонь через устье каньона, пытаясь поразить огневые точки повстанцев.

Эта тактика самоубийственна. В буквальном смысле. Артиллеристы повстанцев, укрытые высокими скалами по обе стороны ущелья, открывают ответный огонь прямой наводкой со смертельной точностью. Федеральные войска, ведущие бой с наспех вырытых позиций на открытой пойме, несут огромный урон под яростным огнем повстанцев. Взрывы в федеральном лагере знаменуют впечатляющую гибель осадных орудий и их экипажей. Я насчитал шесть крупных батарей, ведущих огонь только Шахматному ущелью, и еще восемь батарей дают залп за залпом из дальнобойных минометов по лежащему за ним Каламетскому каньону. Мины взлетают впечатляющими высокими параболами. Федеральные артиллеристы буквально разносят горные вершины, обрушивая смертоносный дождь боеприпасов на Каламетский каньон.

Требуется всего несколько секунд, чтобы осознать происходящее в Шахматном ущелье. Однако мое внимание привлекает не сам заградительный огонь, а сбивающее с толку размытое движение внутри и вокруг раскинувшегося федерального лагеря. Горячие точки ярко вспыхивают на более прохладном и темном фоне окружающей среды. Мое первое впечатление оказывается ложным. Артиллеристы повстанцев не бросали кассетную бомбу или даже напалм, чтобы поджечь лагерь.

Горячие точки — это не пожары. Они движутся, на большой скорости. Это выбросы двигателей военных автомобилей, направляющихся прочь от Шахматного ущелья. Те, кто находятся дальше всего от него, движутся быстрее всех, что предполагает более длительное время в пути, в течение которого они наращивали скорость по шоссе. То, что я вижу, настолько неожиданно, что мне требуется поразительных семь целых три десятых секунды, чтобы поверить в показания моих отказавших датчиков.

Правительственные войска отступают от Шахматного ущелья. Отступают с поля боя. Бегут так быстро, что ситуация имеет все признаки паники. Я ожидаю увидеть движение войск Грейнджеров в устье ущелья, устремляющихся вперед по их горячим следам. Но преследующие не материализуются. Единственное движение, видимое в Шахматном ущелье, это разрывы артиллерийских снарядов. Федеральные артиллерийские расчеты продолжают вести агрессивный огонь, создавая заградительный шквал, в то время как основная часть войск эвакуируется. Ни отступление, ни заградительный огонь не имеют смысла. Я на пути к блокаде и скоро войду в ущелье. Зачем федеральным артиллерийским расчетам рисковать ответным огнем повстанцев, когда они могли просто подождать полчаса и доверить эту работу мне?

Отступление имеет еще меньше смысла. Как только я прибуду, мое оружие обеспечит железную безопасность войскам, расположенным лагерем в пойме Адеро. Я не только буду сбивать любые снаряды, выпущенные по ним артиллеристами повстанцев, я уничтожу артиллеристов и их оружие, навсегда устранив угрозу, которую они представляют. Несмотря на все мои усилия, я не могу придумать рационального объяснения внезапному, всеобъемлющему отступлению федеральных войск, которые находятся буквально на грани полной победы.

Я пытаюсь связаться с Саром Гремианом, чтобы запросить обновленный VSR, но не могу его найти. Ситуация достаточно тревожная для перевода меня из режима боевой готовности в режим боевого рефлекса, чтобы я был готов открыть огонь в любой момент, даже несмотря на то, что еще недостаточно близко подошел к зоне боевых действий, чтобы рефлекторная тревога включилась автоматически в реальной перестрелке. Я продолжаю запрашивать VSR, и по-прежнему получаю лишь молчание. Федеральные войска продолжают отступать, убежав уже на целых десять километров от Шахматного ущелья. Единственные федералы, оставшиеся в осадном лагере, — это орудийные расчеты, работающие на артиллерийских батареях. Постоянный заградительный огонь изменился. Артиллерийские расчеты теперь ведут огонь короткими очередями, сосредоточив две трети своего огня на дальнем конце Каламетского каньона, где глубокое ущелье заканчивается тупиком у плотины гидроэлектростанции. Оставшиеся залпы тщательно рассеиваются по лабиринту боковых каньонов, и, похоже, им сейчас никто не противостоит. Это тоже меня беспокоит. Артиллеристы повстанцев слишком опытны, чтобы пропускать легкие цели, и слишком отчаянны, чтобы просто сдаться.

Мои подъемные сани наконец достигают тыла федеральных войск, которые убегают по всем дорогам, ведущим прочь от устья ущелья. Я слышу знакомый глубокий гром полевой артиллерии, стреляющей по вражеским огневым точкам, каждый раскатистый грохот, сопровождаемый свистом и треском артиллерийских снарядов, вылетающих из стволов орудий со сверхзвуковой скоростью.

Я не могу уверенно расшифровать топографические особенности местности, над которой я лечу. К сожалению, мои зрительные системы постепенно ослабевают, пока я вообще не теряю коротки ИК-диапазон, и теперь я воспринимаю только тепловое излучение на средних волнах. Скалы кажутся ослепляющими бликами, а деревья и дома мелькают мимо, как призраки, которые я едва могу опознать.

Наконец меня вызывает Сар Гремиан.

— Боло, ты уже там?

— Только что прибыл.

— Хорошо. Сажай эту штуку готовься прорывать минное поле у входа в Шахматное ущелье. Я отдам приказ своим артиллеристам отступать с остальными нашими войсками.

— Почему был отдан приказ об отступлении?

— Чтобы я не потерял единственную чертову армию, которая у меня осталась, — рычит он. — Снимай свою тушу с саней и принимайся за работу!

Я опускаюсь на землю и отстегиваю фиксаторы. Артиллерийский обстрел резко обрывается. Эхо последних выстрелов умирает в тишине, отражаясь от высоких заснеженных вершин и растворяясь вдали. Орудийные расчеты бегут к машинам и присоединяются к остальным федеральным силам, чтобы завершить вывод войск. Я снова один, лицом к лицу со смертельным врагом и мрачной, трудной задачей. Было бы не так одиноко, если бы у меня был командир.

Я не буду думать о Саймоне.

Я слезаю со своего транспорта и осторожно направляюсь к боевым порядкам, расположенным по ту сторону Шахматного ущелья. Мои электронные проблемы усугубляются тем, что некоторые из моих систем вооружения начинают сообщать о катастрофических сбоях. Непонятные призрачные вспышки приводят к тому, что системы отключаются, на мгновение возвращаются в рабочее состояние, затем снова отключаются через хаотичные промежутки времени, из-за чего я не могу предсказать, какие системы вооружения будут функционировать в какой момент в предстоящем сражении. Это почти повод для отчаяния.

Но я являюсь подразделением бригады “Динохром”. Ни один Боло никогда не отказывался выполнять свой долг, когда у него или нее оставался хоть эрг[42] мощности. Никто из нас никогда не проигрывал, кроме как в результате нанесения сокрушительных боевых повреждений или прямого уничтожения. Я останавливаюсь прямо перед Шахматным ущельем чтобы встретить Врага лицом к лицу. Что будет, то будет. Я должен выполнить свою миссию в меру своих возможностей. И эта миссия должна начаться с расчистки Шахматного ущелья.

Я открываю огонь из бесконечных повторителей и минометов, разнося в клочья каждый квадратный метр земли между моими гусеницами и дальней стороной устья ущелья. Я медленно продвигаюсь вперед, едва протискиваясь в узкий проход в скалах. Я ожидаю ответ артиллерии повстанцев в любой момент. Никто не открывает огонь. Я преодолеваю вход в ущелье не подвергаясь обстрелу. Это необычно для коммодора Ортона, чьи мыслительные процессы часто повторяют мои.

Я понимаю причину, когда добираюсь до орудий повстанцев. Они молчат, потому что у них нет экипажей. Орудия не бросили. Экипажи все еще там. Но они не стреляют из своего ручного оружия. Они даже не пытаются убежать от меня. Они распростерты на земле в искаженных позах, которые, как я выяснил за более чем столетие боев, теперь ассоциируются у меня с насильственной смертью. Тепловые следы от их тел указывают на то, что смерть наступила в течение последних тридцати-сорока минут. Определенно, не позднее. Если эти орудийные расчеты были мертвы с момента моего отъезда из Мэдисона, то в кого стреляли федеральные войска?

Однако в одном пункте моя задача ясна. Я должен уничтожать все вражеские объекты, где бы я их ни обнаружил. Я запускаю бесконечные повторители, разрывая на части артиллерию, которая стоит на безмолвной страже теперь уже прорванной блокады. Прежде чем осколки разлетаются и ударяются о землю, я уже снова движусь вперед, преодолевая поворот, который ведет в главное ущелье Каламетского каньона. Я протискиваюсь через сужение, разрушаю шоссейный мост, пересекающий реку Адеро, чтобы добраться до дна главного каньона, затем останавливаюсь.

Не потому, что мне нужно оценить местность на поле боя. Я знаю, как выглядит Каламетский каньон, и я “просматриваю” его с помощью сопоставления изображений системы регистрации местности времен войны с дэнгами и ИК-изображений с моих датчиков реального времени. Но не это причина, по которой я полностью, ошеломленно останавливаюсь. В меня никто не стреляет, потому что в живых нет никого, кто мог бы стрелять.

Секунды летят одна за другой, но я их не считаю. Я слишком потрясен, чтобы считать секунды. Я слишком занят, пытаясь сосчитать тела. Их тысячи. Десятки тысяч. Дно каньона устлано ими. Мои системы вооружения дергаются во внезапном, непроизвольном спазме, который возникает из глубокого клубка данных опыта, полученного за время моей долгой службы в Бригаде. Каждый ствол всех моих орудийных систем подпрыгивает на двадцать сантиметров, жуткое ощущение, напоминающее описания эпилептических припадков, которые я читал. Я не знаю, почему мое оружие неконтролируемо задергалось. Я знаю только, что мой враг лежит мертвый передо мной и что я абсолютно понятия не имею почему. Я также не понимаю, что я здесь делаю, поскольку восстание фактически закончено.

Вслед за этой мыслью я получаю еще одно коммюнике от Сара Гремиана.

— Ты остановился. Почему?

— В продолжении движения нет смысла. Восстание окончено. Враг мертв.

— Что бы это ни было за чертовщина — не позволяй всем этим мертвым преступникам одурачить тебя. Коммодор где-то там, живой и коварный, притворяется мертвым, чтобы заманить тебя под прицел своего оружия. Мы знаем, что он импортировал противовирусные препараты и биохимические костюмы из оружейных лабораторий Вишну. У него по всему каньону разбросана артиллерия, укомплектованная экипажами с большим количеством защитного снаряжения. Это восстание далеко от завершения. А ты собираешься положить ему конец, мой друг. Так что отправляйся туда и покончи с этим.

Я не двигаюсь.

— Чем вы умертвили мирных жителей в этом каньоне?

— Мирные жители? — Ледяной смех пронзает мои аудиопроцессоры, как острые, как иглы, копья. — В этом каньоне нет мирных жителей. Это зона военных действий, Боло. Объединенная ассамблея приняла закон, объявляющий об этом, и президент Санторини подписал его. Всем, кто лоялен правительству, было приказано покинуть это место неделю назад. Любой, кто все еще находится в том каньоне, является мятежником, террористом и осужденным предателем.

Мне трудно поверить, что маленькие дети и младенцы виновны в совершении террористических актов, однако я вижу тепловые сигнатуры с отчетливыми, четко очерченными очертаниями, которые соответствуют размеру и форме малышей и младенцев. Такие маленькие дети не могут быть преступниками. Члены ассамблеи Джефферсона могут составить сколько угодно листков бумаги, и Витторио Санторини может подписывать их сколько душе угодно, но лист бумаги, в котором говорится, что солнце зеленое, потому что им удобно настаивать на этом, на самом деле не сделает солнце зеленым.

Солнце такое, какое оно есть, и никакие указы — юридические или иные — не превратят его во что-то другое. Эти дети такие, какие они есть, и никакой указ, объявляющий их террористами, не может изменить того факта, что они еще физически неспособны совершать действия, необходимые для того, чтобы их классифицировали как террористов.

Эти мысли посылают тревожные сигналы по моей психотронной нейронной сети. Это небезопасные мысли. Я боюсь дестабилизирующего эффекта, который такие мысли оказывают на мою способность принимать решения. Сейчас неподходящий момент для вступления в силу протокола Резарт, лишающего меня каких-либо самостоятельных действий. На Джефферсоне нет никого, кто мог бы принять командование Боло Марк XX. Я не могу допустить, чтобы мои процессоры стали настолько нестабильными, чтобы вызвать протокол. Но слабый электронный шепоток идет по проводам, схемам и кристаллическим матрицам синапсов моего самосознания, повторяя слабым эхом, которое полностью не затихает в тишине: “Звезды не зеленые, — шепчет этот голос, — а младенцы не террористы…”

Сар Гремиан еще не ответил на мой главный вопрос. Я повторяю его.

— Как вы умертвили мирных жителей в этом каньоне?

— Я не понимаю, какое тебе дело до этого. Они мертвы, а ты нет. Ты должен быть счастлив. Теперь ты можешь выполнять свою работу, не беспокоясь о том, что полмиллиона террористов пытаются тебя убить.

— Ветер вынесет отравляющие вещества за пределы стен этого каньона. Гражданские лица в других населенных пунктах — лояльных городах, а также каньонах, удерживаемых Грейнджерами, — подвергаются смертельному риску. Моя миссия — защищать этот мир. Если вы применили что-то, что угрожает выживанию лояльных правительству граждан, вы поставили под угрозу мою миссию. Это критически важные данные, которые мне необходимо знать.

— Ты становишься великоват для своих штанов[43], — огрызается Сар Гремиан. — Тебе говорят то, что тебе следует знать. Вали туда, будь ты проклят, заниматься поиском и убийством грейнджеров!

Я не сдаю своей позиции.

— Я продолжу свою миссию, когда получу необходимую мне критически важную информацию. Если информация не будет предоставлена, я останусь там, где я есть.

Словарный запас непристойностей Сара Гремиана впечатляет. Закончив ругаться, он говорит ровным, сердитым тоном.

— Ладно, ты, осел со стальными мозгами. Городам с подветренной стороны ничто не угрожает, потому что выпущенное нами дерьмо действует всего сорок пять минут. Это паралитическое средство, созданное на основе вируса, который мы купили на черном рынке на Шиве. Мы заплатили за него чертову уйму денег, чтобы получить агент, который быстро убивал бы и быстро разлагался. Вирус поражает слизистые оболочки и легкие и парализует нервную систему на достаточно долгое время, чтобы вызвать катастрофический сбой вегетативной нервной системы. Вирус не может размножаться, а вещество сконструировано так, что умирает ровно через сорок пять минут после контакта с кислородом. Поблизости от каньона нет городов, куда живой вирус мог бы проникнуть за это время по-прежнему оставаясь смертельным. Штука безопасная, простая в использовании и чертовски эффективная. Получил ответ на свой чертов вопрос?

Я не могу спорить с его эффективностью, учитывая кровавую бойню, которая видна впереди. Что касается остального, мне придется принять это на веру, поскольку у меня нет способа доказать или опровергнуть утверждения Сара Гремиана. Поэтому я осторожно продвигаюсь вперед. Тишина в каньоне зловещая. Датчики движения фиксируют движение ветра сквозь растительность, которая проявляется в виде темных масс на фоне горячего свечения нагретого солнцем камня. Деревья и посевы мягко раскачиваются, создавая единственное движение, которое я могу различить. Даже пастбища неподвижны и безмолвны, их четвероногие обитатели лежат, раскинувшись, так же беспорядочно, как и люди, которые когда-то ухаживали за ними.

Из-за того, что стада в каньоне Кламет лежат мертвыми, а собрать урожай на полях некому, грядущей зимой голод будет очень сильным. Я не верю, что руководство ДЖАБ’ы подсчитало все последствия того, что они сотворили здесь сегодня. Даже после ста двадцати лет служения человечеству я все еще логики своих создателей, не говоря уже о правящих ими политиков.

Я пересекаю начальный длинный прямой участок дна каньона, не встречая ничего, кроме мертвых беженцев, мертвых полей и мертвых ферм. Выбросы электроэнергии в норме, различные бытовые приборы и сельскохозяйственное оборудование излучают свои типичные энергетические сигнатуры. Я не обнаруживаю никаких признаков оборудования связи, подобного тому, которое используется партизанскими силами, и не нахожу никаких следов тяжелой артиллерии с ее уникальной и безошибочной сигнатурой.

Если коммодор Ортон и разместил в этом каньоне артиллерию, то он хорошо скрыл ее. Если бы я был коммодором, я бы спрятал все до единого тяжелые орудия, которые есть у меня, и выжидал подходящего момента, оставаясь в укрытии максимально долго, чтобы переместить их в другое место в более безопасное время. Я не могу вечно оставаться в этом каньоне и не могу уничтожить оружие, которое не могу найти. Время на его стороне, если ему удастся залечь достаточно глубоко, чтобы избежать уничтожения. Даже если он погибнет, у повстанцев есть другие командиры, более чем опытные, чтобы использовать такое оружие.

Единственным гарантированным решением будет только превращение всего каньона и возвышающихся над ним горных склонов в расплавленный шлак. Для достижения такого результата потребовалось бы столько выстрелов из “Хеллбора”, что я истощил бы себя до полного отключения и превратил бы этот каньон в радиоактивную золу на следующие десять тысяч лет. Выпадение радиоактивной пыли, разнесенной преобладающими ветрами, также не улучшит жизнь в населенных пунктах с подветренной стороны. И никто не осмелится пить воду, протекающую через этот водораздел на протяжении нескольких тысячелетий.

Это неприемлемо. Но и нельзя оставлять врагу работоспособное оружие, способное уничтожать все, что бросит в него правительство, включая меня. Если я смогу зачистить дамбу, лишив коммодора Ортона его тяжелой артиллерии и большей части припасов, федеральные войска, отступающие из зоны распространения вируса, смогут вернуться и прочесать горные склоны пешком или на самолетах, обнаружив то, чего я не вижу с моей нынешней позиции. Это не идеальное решение, но оно лучше, чем те альтернативы, которые я рассматривал. Если, конечно, я проживу достаточно долго, чтобы привести этот вариант в действие. За сто двадцать лет боевых действий я ни разу не испытывал таких глубоких сомнений в собственной способности выполнить порученное задание.

Это очень неприятное чувство.

Как и настойчивый шепот о том, что эта миссия — катастрофа, которую вообще не следовало предпринимать. Это опасная мысль. Я отметаю ее. Я продолжаю слепо двигаться вперед, как было приказано. Я не знаю, что еще можно сделать.

IV

Саймон включил свой наручный коммуникатор.

— Это Черный Лев! Как меня слышите? Прием!

Стефан Сотерис ответил сразу.

— Да, сэр?

— Ты смотришь трансляцию?

Голос Стефана снова стал жестким от гнева.

— Да, сэр. Приказы?

— Сколько ты можешь бросить на него и как скоро?

— Недостаточно, чтобы осталась воронка, но достаточно, чтобы вытрясти дерьмо из его крыши. Мы можем выехать в ближайшие две минуты.

— Я хочу крови, мой друг. Крови и самого большого урока, который мы можем преподать, о последствиях совершения военных преступлений.

— Да, сэр! Мы проведем прекрасный урок, мы уже в пути.

Саймон переключил частоту и вызвал Эстебана, который четко ответил.

— Сэр?

— Сейчас мы устроим фейерверк. Когда он взорвется, у нас будет возможность избежать шока. Я хочу, чтобы команды были на месте, чтобы разгромить отделения ПГБ, пока они все еще пялятся на свои информационные экраны. Немедленно приступайте к выполнению плана Альфа Три. Я хочу, чтобы ключевые члены Сената и Палаты представителей были живы и здоровы. Захватите как минимум спикера Палаты представителей и председателя Сената. Я хочу, чтобы они сказали мне несколько слов. У вас есть линк на нашу птичку?

— Да, сэр.

— Тогда затем устанавливайте контакт и уходите. Чем больше у нас будет команд, тем больше этих ублюдков мы сможем прижать. Я хочу точечных ударов и публичной демонстрации, чтобы показать, что мы серьезно относимся к делу. Я хочу, чтобы наши новые друзья из Порт-Тауна выставили патрули на улицах. Пусть они возведут баррикады на основных перекрестках. Я хочу, чтобы они удерживали эти баррикады любым оружием, которое попадет к ним в руки, в течение следующих пятнадцати минут.

— Сэр? — Спросил Эстебан.

— Мы собираемся остановить беспорядки до того, как они начнутся. Мы можем свергнуть ДЖАБ’у, не поджигая Мэдисон вокруг себя, и, клянусь Богом, именно это я и намерен сделать. И направь группы в большие студии новостного вещания и обеспечь их безопасность. Отправляй совместно нескольких ветеранов и студентов. Теперь наша очередь сделать публичное заявление, мой друг.

— Да, сэр!

Витторио все еще злорадствовал на экране. Он понятия не имел, что вот-вот попадет в вентилятор. Если повезет, Витторио засосет прямо в лопасти. Саймон встретился взглядом с Марией.

— Активируй всю свою сеть! Прямо сейчас. Выведи своих людей на улицы и не дай этому городу развалиться на части. И если тебя не затруднит, я бы хотел, чтобы ты и твой сын сопроводили меня в студию вещания ПГБ. А если дочь готова рискнуть, можно, чтобы и она присоединилась к нам. Я собираюсь нанести небольшой визит Полу Янковичу. И я бы очень хотел, чтобы остальная часть Джефферсона познакомилась с вами. Всеми.

Злобная радость зажглась в глазах Марии.

— Мне не терпелось познакомиться с этим ревущим ослом.

— Хорошо. Пойдем представимся ему.

Городская команда разошлась, чтобы активировать свою разрозненную сеть. Саймон последовал за Марией и ее семьей на улицу в сопровождении одного из городских партизан, который привел блудного сына домой.

— Машина здесь, — сказал грубо одетый мужчина, указывая большим пальцем в сторону мрачного, грязного переулка. Саймон не знал его имени, поскольку в наши дни городские боевики были ничуть не менее осторожны, чем грейнджеры. Машину охраняли еще двое мужчин, чьи пистолеты, которые они носили открыто, служили предупреждением для всех, кто мог заинтересоваться этой машиной.

Поблизости никого не было, в основном потому, что на улице сейчас вообще никого не было. Исчезли даже кучки оборванных детей. Мария огляделась по сторонам. На первый взгляд она казалась испуганной, но на самом деле ее глаза сверкали ненавистью и решимостью.

Они забрались в потрепанный наземный автомобиль и выехали. Машина смотрелась ветхой и проржавевшей громадиной, но за ее обманчивым внешним видом скрывался двигатель, который урчал, как сытый лев. Трущобы были зловеще тихими, но, добравшись до более процветающей части города, они столкнулись с обычным движением — оживленным потоком людей, направляющихся домой или на ужин. Богатые светские львицы направлялись в город, чтобы посетить танцевальные клубы и театры, весело пройтись с друзьями по вечерним магазинам — занятие, которое теперь могли позволить себе только богатые, — и окунуться в водоворот высокой моды обычного столичного вечера. Правительственные учреждения все еще горели огнями, где бюрократы следили за ходом войны на уничтожение, которую они только что развязали против беспомощных беженцев в Каламетском каньоне.

Пассажиры автомобиля ехали молча.

Тишина была такой глубокой, что астматический хрип кондиционера наземного автомобиля казался оглушительным. Они были в двадцати минутах езды от корпоративной штаб-квартиры P-Net, в которой размещалась крупнейшая новостная сеть на Джефферсоне, когда наручный коммуникатор Саймона подал кодовый сигнал. Он мягко коснулся его.

— Это Черный Лев. Валяй.

— Мы на месте, — сказал Стефан. — Поможешь нам немного? Что-нибудь вроде двенадцатого пункта Альфы Три?

— Сейчас узнаю. Будьте готовы к голосовому сигналу, если этот путь закрыт, или разрешающему условному сигналу, если Красный Лев сможет его реализовать.

— Вас понял, готовы.

Он сменил частоту.

— Красный Лев.

К Кафари вернулся ее голос, четкий и владеющий собой, если уж на то пошло.

— Говори, Черный Лев.

— Мне нужно выполнить Альфа Три, пункт двенадцатый. Кому-то с вашей стороны придется отключить сеть.

— Двенадцатый? — Удивление уступило место острой, как сталь, сосредоточенности. — Только в Мэдисоне или вообще повсюду?

— В Мэдисоне точно. Может быть пригодится еще в пойме Адеро. Мы хотим кое-кому пожелать спокойной ночи.

Смешок Кафари был достаточно злым, чтобы напугать сатану.

— Будет им темная ночь, но придется немного подождать.

Прошло несколько минут. Пять. Семь. Двенадцать. Саймон наклонился вперед и спросил водителя:

— Вы можете настроиться на трансляцию Витторио?

— Вы что хотите, чтобы меня вырвало?! — пробормотал тот, но все равно включил информационный экранчик. Как и двигатель, устройство связи было первоклассной военной моделью, которая либо была захвачена рейдерами у пэгэбэшников, либо было родом из контрабанды, которую Саймон отправлял Кафари на протяжении многих лет. Экран ожил. Витторио все еще стоял за трибуной, его лицо горело богопротивной страстью. Он сотрясал воздух дикими, экстравагантными жестами, стучал по трибуне сжатыми кулаками, кричал о своей ненависти и злорадном триумфе в микрофоны и камеры.

Ну же, Кафари, он обнаружил, что произносит безмолвную молитву, мы должны нанести удар сейчас… Саймон остро осознавал, что каждый следующий момент, пока их команды оставались на месте, ожидая сигнала к нанесению удара, был очередным риском, что подозрительные охранники и патрули пэгэбэшников могли начать проверять мужчин и женщин, слоняющихся по улице или притаившихся в припаркованных автомобилях в пределах досягаемости важных правительственных учреждений. Джабовские охранники культивировали подозрительность как образ жизни.

Одному Богу известно, сколько времени потребуется людям Кафари, чтобы выполнить свою часть задуманного. Прошло уже слишком много времени, а ничего так и не происходило. Тишина в машине была такой плотной, что ее можно было резать топором. Городские партизаны не знали, что подразумевает двенадцатый пункт плана Альфа Три, и Саймон уже был готов объяснить, когда часы обратного отсчета остановились. Яркий и искусственный мир ДЖАБ’ы внезапно остановился.

Вся электросеть вышла из строя.

Светофоры, торговые ряды и башни правительственных учреждений почернели. Мария громко вскрикнула. Машины резко затормозили перед ними. Их водитель разразился чередой проклятий и закинул их в по-настоящему креативный занос, проносясь мимо внезапно остановившихся автомобилей. Во всем городе светились только автомобильные фары, окна мэдисонской больницы и высокий купол Президентского дворца, имевших автономные генераторы электроэнергии.

Освещенный мощными прожекторами высокий купол президентского дворца сверкал в темном небе Мэдисона, как огромный бриллиант. Саймон вытянул шею, чтобы не упускать из виду купол, пока они мчались сквозь ошеломленный поток машин, проносясь мимо темных зданий, которые закрывали ему обзор. Он снова тихонько отсчитал секунды. Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять…

Они свернули на широкий перекресток, откуда Саймону открылся прямой вид на парк имени Лендана, улицу Даркони и Дворец, который находился всего в шести кварталах отсюда. Водитель нажал на клаксон тыльной стороной ладони, расталкивая пешеходов, которые вылезли из своих машин. Они доехали до середины перекрестка…

…и мощный взрыв разорвал небо.

Вспышка осветила деревья, отбрасывая резкие тени. Высокий купол дворца Витторио разлетелся на куски. Пламя вскипело и вырвалось наружу. Взрывная волна пригнула к земле деревья в парке. Дочь Марии пронзительно завизжала. Изображение студии Витторио на информационном экранчике на долю секунды дико замерцало, затем погасло. Они проскочили перекресток, и другое здание загородило им обзор.

Саймон обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как сотрясение прокатилось по перекрестку. Люди, стоявшие на улице, были сбиты с ног. Басовитый раскат грома прогремел и отразился от зданий. Рикошет звука эхом прокатился по оглушенным улицам и потряс окна, многие из которых разлетелись вдребезги.

Они проскочили еще один перекресток и увидели еще один проблеск. Купола не было. Он превратился в щебень, оставив зияющую почерневшую дыру в центре экстравагантного, широченного “Народного дворца” Витторио. Крылья были целы, но окна выбило, и во всем южном крыле отключилось электричество. Лампочки северного крыла беспорядочно мигали. Пламя уже проникало в оба крыла. Колоссальный, разорительно дорогой памятник корысти и жадности ДЖАБ’ы вот-вот постигнет та же участь, что и памятник Жофру Зелоку четыре года назад.

Гражданская война плохо сказывается на архитектуре.

Не говоря уже о оккупантах.

— Ты думаешь, мы его достали? — Спросила Мария, затаив дыхание, когда они пронеслись мимо другого здания, приближаясь к штаб-квартире P-News.

— Его вещательная студия находится в южном крыле. Мое мнение — он, вероятно, пережил этот взрыв.

Сын Марии горько выругался.

— Тогда почему, черт возьми, они не взорвали это чертово южное крыло вместо долбаного купола?

— Потому что южное крыло построено как крепость. А студия вещания находится под землей. Пришлось бы взорвать октоцеллюлозную бомбу размером с ту, которой ты покалечил Сынка, чтобы уничтожить ту студию.

— От этого попахивает дорогой в ад и обратно, не так ли?

Никто не потрудился ответить. Умер Витторио или выжил, их ночная работа только началась.

— Прибавь скорость, — прорычал Саймон. — Мы должны быстро добраться до места встречи.

Водитель нажал на педаль газа. Люди разбегались, как испуганные утки, запрыгивая обратно в свои машины, заскакивая в дверные проемы, карабкаясь на капоты автомобилей. Мэдисон потрясло больше взрывов, размером поменьше, но разбросанных повсюду. Это взлетали на воздух участки ПГБ, охваченные пламенем под натиском жгучей ненависти. На коммуникатор Саймона стали поступать донесения.

Их машину занесло на последнем повороте как раз вовремя, чтобы увидеть, как вылетают главные двери штаб-квартиры корпорации P-Net. Пламя вырвалось на улицу. Из разрушенного, зияющего дверного проема валил дым. Вооруженные мужчины и женщины бежали сквозь дым, входя в здание. Кричащие прохожие разбегались во все стороны, пытаясь выбраться из внезапно возникшей зоны боевых действий. До их ушей донеслись звуки выстрелов, когда водитель развернул их с визгом шин по асфальту. Когда они остановились в клубах черного дыма, Саймон прокричал в свой наручный коммуникатор:

— Это Черный Лев. Мою штабную машину только что занесло в подъезд P-Net. Мне нужны оружие и снаряжение для спецназа, срочно!

Кто-то подбежал к их машине. Саймон выпрыгнул, поймал брошенный в его сторону бронежилет и застегнул его. Он схватил боевую винтовку на лету, поймав ее в воздухе, и направился к двери.

— Вот командирский шлем, сэр! — крикнул кто-то.

Саймон нахлобучил его на голову.

— Это Черный Лев! Докладывай!

К Эстебану вернулся голос, холодный и четкий.

— Мы захватили главную студию и вышки вещания на крыше. Сейчас команда прочесывает административные офисы. Команды сообщили, что семнадцать отделений ПГБ взорваны до основания. Поступают сообщения о том, что Витторио выжил. Поль Янкович лежит передо мной на животе, мочится в штаны и умоляет нас не стрелять в него. — Голос Эстебана сочился отвращением.

Выполни его просьбу. У меня найдется применение этому пресмыкающемуся маленькому червячку. А как насчет членов ассамблеи?

— Собираем, — сухо ответил Эстебан.

— Тащите их сюда. Живыми. И неповрежденными, по возможности.

— Вас понял.

Три минуты спустя Саймон вошел в самую известную студию новостей на Джефферсоне. Ошеломленные техники съежились за своими пультами, бледные и молчаливые. Поль Янкович лежал на животе перед Эстебаном Сотерисом. И его штаны действительно были насквозь мокрыми. Саймон холодно посмотрел на него сквозь боевой шлем, затем снял его и встретился взглядом с репортером лицом к лицу.

— Ты, конечно, меня не узнаешь? — негромко спросил он.

Знаменитый ведущий замотал головой.

— Я не коммодор Ортон, — мягко сказал он. — Но Поль, мой друг, прежде чем закончится эта ночь, ты пожалеешь, что в эту дверь вошел я, а не коммодор. Ортон — блестящий командир. Но то, чему обучен я, сделает коммодора похожим на воскресного проповедника. — Он присел на корточки и холодно улыбнулся, глядя репортеру в глаза. — Меня зовут, — сказал он почти шепотом, — Саймон Хрустинов.

Дикий стон вырвался из горла Поля.

— Верно. Мясник с Этены вернулся, мой друг. С новым лицом, любезно предоставленным мне Витторио Санторини. И на этот раз, — он улыбнулся дрожащему репортеру, — я играю не по правилам Бригады. Ты знаешь, почему так, жалкий кусок собачьего дерьма?

Поль покачал головой, его глаза расширились от ужаса.

Саймон схватил в охапку дорогую шелковую рубашку. Сталь превратила его голос в оружие.

— Потому что моя жена и единственный ребенок были сегодня в Каламетском каньоне!

— О, Боже…

Саймон рывком поднял его на ноги и впечатал в ближайшую стену.

— Не смей упоминать Господа всуе! Ты давно уже продал свою подлую душу за тридцать сребреников! Даже не так. За кое-что еще более жалкое, за рейтинги в сети. — Человек, висевший на кулаках Саймона, вздрогнул. Губы Саймона скривились от отвращения. — Каково быть самым популярным пропагандистом в мире? Каково это — знать, что ты помог привести к власти человека, который только что убил пятьсот тысяч беспомощных мужчин, женщин и детей?

Он облизал губы языком.

— Но они преступники, — прошептал он. — Террористы!

— Э нет, — сказал ему Саймон твердым, безжизненным голосом. — Ты даже не знаешь значения слова “террорист”. Пока еще нет, — пообещал он мрачным тоном. — Эти люди не были солдатами, террористами или какими-то преступниками, как ты любил их называть. Они были просто обычными людьми, полуголодными, которым больше некуда было идти. И теперь они мертвы, мой друг. Все они. У тебя есть хоть малейшее представление о том, кого ты помог Витторио убить сегодня вечером?

Он покачал головой.

— Младенцев у груди своих матерей. Малышей, возившихся в пыли. Маленьких девочек, стиравших пеленки братишек и сестренок, и маленьких мальчиков, бегавших за дровами. Вот те, кого ты помог убить Витторио, лицемерный ублюдок.

Человек с золотым языком перестал им пользоваться. Он просто висел там, дрожа, глядя в глаза Саймону, как птица, загипнотизированная плюющейся коброй.

— Нечего сказать? Никаких блеющих оправданий? Даже мольбы о пощаде? — Из глаз мужчины потекли слезы. Его рот дрожал, мокрый и жалкий. — Тебе лучше найти, что сказать, мой друг, потому что теперь моя очередь писать твой сценарий. Позволь мне рассказать тебе, что Мясник с Этены собирается приказать говорить твоему острому язычку…

V

Орудия на вершине плотины замолчали. Рейчел и другие артиллеристы там, наверху, были живы, но когда Кафари попыталась связаться с остальными расчетами, она услышала в ответ лишь мертвую тишину. Она закрыла глаза, стараясь держать себя в руках, и продолжала вызывать своих людей, просматривая список в боевом порядке.

— Это Красный Лев, докладывайте. Это Красный Лев, всем подразделениям, докладывайте.

Гробовое молчание…

— Красный Лев, — внезапный, слабый голос напугал ее так сильно, что она чуть не выпрыгнула из собственной кожи, — мы на связи. Нас шестеро, все в костюмах. Мы над пещерой Аллигатора. Тут… — Голос оборвался. — Тут такое… — прошептал солдат. — О Боже, там, внизу… — Его голос звучал так, словно он плакал.

— Спокойно, солдат, — сказала Кафари. — Докладывай. Что ты видишь?

— Я переключаюсь в видеорежим, передаю данные с наших камер наблюдения.

Боевой шлем Кафари внезапно оказался полон мертвых беженцев. Их были тысячи и тысячи. Домашний скот тоже погиб. Насколько охватывал объектив камеры, не было видно ничего, кроме смерти.

— В фермерских домах есть электричество, — говорил руководитель группы, — но мы не видим, чтобы там кто-то двигался. Мы не можем сказать, успел ли кто-нибудь укрыться. Они обстреляли нас этим дерьмом прямо в разгар артиллерийского обстрела. Если бы мы не получили вашего предупреждения… и если бы мы были на меньшей высоте… — Его голос снова сорвался.

— Вы видите другие огневые позиции?

— Д-да, сэр.

— Подайте им сигнал. Вы видите какие-нибудь признаки движения на них?

Последовала пауза.

— Да, есть. Слава богу, мы здесь не одни, там кто-то еще жив… — Напряжение заставило его голос дрожать. — На батарее прямо через каньон от нас, сэр, там, где главный каньон впадает в Сорсийское ущелье. Они не отвечают на радио, сэр. Сэм, попробуй гелиограф[44]. — Последовала еще одна пауза. — Они передают ответ! Читаю, сэр… Там Аниш Балин, сэр! Генерал жив! Он говорит, что Красный Волк с ними.

Кафари закрыла глаза и вознесла к небу короткую благодарственную молитву.

— Генерал Балин сообщает, что его аэромобиль был подбит во время обстрела. Они приземлились возле Сорсийского ущелья. Их передатчики были разбиты вдребезги. Также было выведено из строя устройство связи орудийной батареи. Они потеряли половину орудий, и четверо членов их экипажа были убиты, но остальные вовремя облачились в скафандры.

Надежда зажглась в сердце Кафари. Поскольку Аниш Балин и Красный Волк были все еще живы, ее командный состав был в основном цел, хотя и широко разбросан. Там могут быть и другие группы выживших, возможно, даже достаточно, чтобы продолжить бой. Если Сынок просто не разнесет их всех к чертям собачьим в ближайшие несколько минут…

— Подайте им сигнал укрыться. Скажите генералу Балину, чтобы он залег на дно, затаился. Приближается Боло, вы слышите? Джабовцы переправили его сюда на тяжелых санях. Когда он вкатится в каньон, ничего не предпринимайте! Не атакуйте его. Даже не включайте оружие. Выключите все и не высовывайтесь. Вы слышите?

— Совсем ничего, сэр? — Сквозь ужас пробилась искра гнева.

Гнев — это хорошо. Ее народу понадобится их гнев.

— Верно, солдат. Ничего. Этот Боло разнесет тебя на атомы, если ты попытаешься вступить в бой. Нетерпение Витторио покончить с нами, возможно, спасет наши задницы, потому что ремонтная бригада не закончила работу. Эта машина по-прежнему слепа практически во всех спектрах, кроме инфракрасного. Оттащите орудия подальше, чтобы их не было видно со дна каньона. Если нужно, залейте бочки водой, чтобы остудить стволы, чем угодно, чтобы сделать вашу боевую позицию невидимой для ИК-сканирования. Дайте сигнал другой команде сделать то же самое. Если мы сможем помешать Боло уничтожить всех нас, если мы сможем сохранить достаточно нашего оружия, мы сможем продолжить это восстание. Наши товарищи сейчас дают бой джабовцам в Мэдисоне. Вы слышите это? Этот бой далек от завершения!

— Да, сэр! — В голосе солдата зазвучала новая надежда.

— Хорошо. Приступайте к работе. Попытайтесь связаться с другими подразделениями с помощью гелиографа, а также радио. Сообщите мне, как только установите другие контакты. Дайте им знать, что коммодор все еще жив и у него все еще припрятано несколько тузов в рукаве мундира. И когда ты увидишь этот проклятый Боло, пригни голову и не высовывайся. Я не в настроении терять сегодня вечером еще ни одного своего человека, ты понял?

— Да, сэр!

— Тогда принимайся за работу. И солдат…

— Да, сэр?

— Хорошая работа. Передайте командам, что я так сказал.

— Да, сэр!

Когда Кафари подняла глаза, Елена дрожала.

— Боло приближается? — дрожащим голосом спросила она.

— Да.

Ее дочь с трудом сглотнула, но не запаниковала. Не сорвалась и не убежала. Потребовалось мужество, чтобы не забормотать что-то невнятное — после того, через что она прошла, когда к ней в последний раз приходил Боло, Ееи сердце Кафари наполнилось гордостью. Каким-то образом, несмотря на всю боль, неудачи и ужасный ущерб, нанесенный социальными инженерами папы, ей и Саймону удалось произвести на свет замечательную дочь, отважную и честную. Которая теперь стояла там, ожидая, когда ее командир отдаст приказ, который она выполнит, несмотря на черный ужас в ее душе. Кафари ощущала прилив такой любви к своей дочери, что у нее на глаза наворачивались слезы.

Фил Фабрицио тоже ждал, но его молчание было совершенно иным, чем у Елены. Его нанотатуировка скрутилась в форму, которая напомнила Кафари воина дэнга — черная, с заостренными ногами, готовая убить все, что окажется в пределах досягаемости. Чванство и бравада большого города исчезли, сожженные яростью, бушевавшей, как лесной пожар, в его глазах.

— Когда Сынок приедет сюда, хочешь, чтобы я пошел и попытался остановить его? — Его голос был резким, полным раскаленных углей и ненависти. — У нас осталось достаточно октоцеллюлозы, я мог бы проделать чертову рваную дыру в чем-нибудь жизненно важном. Учитывая, что это я и он знает меня, я, вероятно, мог бы подобраться достаточно близко, чтобы нанести всевозможный ущерб.

— Я думаю, что ты бы так и сделал, — пробормотала она, скорее себе, чем ему.

— Черт, да, я бы так и сделал.

— И он бы скосил вас противопехотными зарядами и продолжал наступать. Нет, я не хочу, чтобы кто-нибудь выходил туда и противостоял этой машине. Только что я сказал чистую Божью правду. Я не могу позволить себе потерять кого-то еще.

— Что же тогда мы будем делать? Сегодня вечером я должен был встретиться со своей сестрой и кое с кем, кто прибыл на том грузовом судне. Они сказали, что он офицер из другого мира, расскажет о партизанской войне и о лучших способах наносить удары.

Елена заговорила прежде, чем Кафари успела ответить.

— Сэр? Я думаю, вам следует сказать ему, с кем он должен был встретиться сегодня вечером. Сейчас мы — единственный командный состав, который у вас есть.

— Замечание принято. Хорошо, мистер Фабрицио…

— Эй, если ты не можешь называть меня Филом, нет смысла продолжать разговор. Никто в моей жизни не называл меня мистером Фабрицио, кроме чертовых пэгэбэшников, которые бросили мою задницу в тюремный фургон и отправили в лагерь смерти.

— Хорошо, Фил. Тот офицер, с которым ты должен был встретиться сегодня вечером, — полковник Саймон Хрустинов. Старый командир Боло вернулся в город, мой друг, и сегодня вечером в Мэдисоне будет чертовски жарко.

— Святое дерьмо! Он вернулся? Чтобы помочь нам? О боже, это своего рода чудо… — Внезапное смятение сменило шок. — О, чокнутые… Он же разнесет этого ублюдка в пух и прах прежде, чем у меня появится шанс набить ему задницу, не так ли?

— Хорошо бы, — сказала Кафари голосом, звучащим сухо даже через фильтр изменения. — Но не переживай, ты тоже успеешь повоевать.

— Ха. Если это не Божья правда, то я не знаю, что она такое. Мы сидим здесь посреди самой большой чертовой катастрофы, о которой я когда-либо слышал, у нас почти не осталось солдат, и Боло уже в пути, чтобы взорвать нас и отправить на тот свет. Так почему же у меня такое чувство, что мы все равно выиграем это дело?

— Потому что у нас нет другого выбора. И у нас заканчивается время.

Кафари направилась к своему командному центру, из которого они выбежали, пытаясь добраться до Елены и Дэнни с защитным снаряжением. Она пока не могла думать о Дэнни. У нее разрывалось сердце. Поэтому она сосредоточилась на том, что они могли сделать. Что они должны сделать. Если конечно осталось достаточно людей, чтобы что-то делать. Когда они добрались до офиса Кафари, то обнаружили еще пятнадцать выживших. Одетые в костюмы и молчаливые, они ждали ее следующих распоряжений. Она на мгновение остановилась, наполовину ослепленная слезами благодарности, затем подошла к каждому по очереди и взяла их руки в перчатках в свои, безмолвно приветствуя. Через биозащитные шлемы она увидела испуганные лица, контуженные глаза. Сжимая их перчатки, она чувствовала дрожь шока.

— У нас много дел, — тихо сказала она. — Мы должны выяснить, что это был за газ, как долго он будет действовать, и есть ли у нас в медикаментах что-нибудь, что могло бы действовать как противоядие. Нам нужно разыскать как можно больше выживших.

И я хочу, чтобы кто-нибудь просмотрел сводки новостей, поступающие из Мэдисона, официальные трансляции, а также форумы и чаты. Мне нужен кто-то, кто проверит системы наблюдения, отыщет следы выживших и попытается составить приблизительный список уцелевшего оборудования. Нам нужно связаться с остальными отрядами, с кем получится, но, боюсь, большинство наших экипажей погибли.

И нам нужен кто-то для координации действий с подразделениями в каждом из наших базовых лагерей. У нас есть люди и оружие, разбросанные по всей длине Дамизийских гор. Тревога, которую мы подняли, распространилась на всю нашу сеть лагерей, всего их двадцать два. Если ДЖАБ’а не обстреляла их газом одновременно с ударом по нам, это предупреждение дало другим нашим подразделениям время переодеться в снаряжение, которое у них есть, а возможно, даже эвакуировать кого-то из мирных жителей. Симмерийский каньон, в частности, может быть эвакуирован, если федералы еще не нанесли по ним удар. Есть вопросы, прежде чем я начну распределять задачи?

Ни у кого их не было.

— Ладно, народ, давайте приступать.

* * *

Сынку потребовался час, чтобы добраться до них.

Кафари с пользой использовала этот час, организовав своих выживших, заставив их выполнять важнейшие задачи и попытавшись взломать правительственную военную базу данных в поисках информации о газе, которым в них стреляли. Единственное, на что она не осмелилась, так это попытаться связаться с мирными жителями в поисках выживших. Сынок перехватил бы любую передачу из фермерских домов или убежищ под сараями и превратил бы их в почерневшую золу.

Когда Боло приблизился на расстояние видимости от Гиблого ущелья, Елена и Фил поднялись на вершину дамбы, чтобы проследить за прибытием Сынка. Кафари тоже хотела быть там, но она была единственным обученным компьютерным инженером, который остался. Она была лучшим шансом, который у них был для взлома компьютерной системы Витторио. Она также знала, что Сынок не посмеет открыть огонь по дамбе, поэтому собралась с духом, чтобы остаться на ней и продолжить кропотливую работу.

Она предпринимала очередную попытку взломать систему безопасности, когда Елена крикнула в свой комм-линк.

— Он остановился! Боло стоит!

— Что?! — Кафари выпрямилась.

— Он замер посреди дороги. Там… — она сделала паузу, громко сглотнув. — Там маленький мальчик, наверное сын Дэнни. Он жив. Он стоит перед Боло, разговаривает с ним.

Кафари отбросила кресло и бросилась вдоль по коридору. Осторожно, сказала она себе, притормаживая, чтобы с преувеличенной осторожностью открыть наружную дверь. Последнее, что тебе сейчас нужно, это порвать свой костюм.

Она добралась до верха плотины и обнаружила там Рейчел, руки которой так сильно сжимали ее боевую винтовку, что дрожали. Фил и Елена стояли рядом с платформой подъемника и наблюдали развернувшуюся внизу картину.

— Солдат! — Прорычала Кафари. — Докладывай!

Рейчел подпрыгнула и обернулась.

— С-сэр! — Она попыталась отдать честь.

— Ты пытаешься покинуть свой пост, солдат? — Кафари зарычала, пытаясь вывести Рейчел из состояния суицидальной тоски.

Одна дрожащая рука поднялась, указывая.

— Он жив, сэр! — Ее голос дрожал. — Боже, он жив и совсем один там, внизу, а эта визжащая, убивающая тварь…

— Остановилась как вкопанная! — Кафари крепко сжала плечо женщины. Безжалостно отбросила собственную разрывающую душу агонию, собственное отчаянное желание броситься туда и вытащить сына Дэнни в безопасное место. Она не могла. Никто не мог. И ей пришлось объяснить тете мальчика почему.

— Он не сделал ни единого выстрела. Он не раздавил его. Ты хоть представляешь, насколько это странно?

Рейчел покачала головой.

— Все, что я знаю о Боло, это то, что эта тварь сделана на деньги ДЖАБ’ы.

— А я инженер-психотронщик, и я работал над Боло, и я говорю вам, что это чертовски странное поведение. Я не знаю, что происходит в голове у этого флинтстила[45], но он остановился. И, похоже, остановил его маленький сын Дэнни. Ты знаешь, как я отношусь к Дэнни… — Ее голос опасно дрогнул. Более низкий голос ”Коммодора" сделал внезапный выдох еще более сильным.

Рейчел остановилась, охваченная дикой паникой и ужасом, и уставилась на своего командира. Затем она прошептала:

— Извините, сэр. Я знаю, вы были о нем самого высокого мнения.

— Он спас мне жизнь, — прямо сказала Кафари. — Он и его мать. Еще во время войны с дэнгами.

— Я не знал, что вы были здесь во время войны с дэнгами.

— Ты многого обо мне не знаешь, солдат. Прямо сейчас мы ничего не можем сделать, чтобы помочь сыну Дэнни. Если кто-нибудь приблизится к этому Боло, он откроет огонь, и получит свое, прежде чем рассеется дым. Возможно — только возможно, — что идея переехать одинокого, беспомощного ребенка пугает Боло больше, чем раздавить кучу потенциально вооруженных участников беспорядков на улице Даркони. Даже если он пока только думает об этом, у нас появилась фора. Мы выиграли еще несколько минут, и именно так я измеряю продолжительность нашей жизни, прямо сейчас, в минутах. Чем больше времени он проведет, сидя там и размышляя, тем больше их у меня будет, чтобы найти выход из этой передряги.

— Да, сэр, — прошептала Рейчел. Затем срывающимся голосом: — Спасибо вам, сэр. За то, что остановили меня. За… попытку…

Кафари снова сжала ее плечо.

— Мы сделаем все возможное, чтобы дать сыну Дэнни — и всем нам — шанс. Что мне нужно от вас, так это бдительность. Стойте здесь на страже. Стойте на страже всю ночь, это все, что от вас требуется. Следите и немедленно докладывайте, если эта машина хотя бы дернется.

— Да, сэр! — Рейчел решительно отдала честь.

Кафари начала немного успокаиваться.

— Хорошая работа, солдат. Держите меня в курсе. Фил, мне нужен кто-нибудь для мониторинга военных и гражданских трансляций. Обстановка в Мэдисоне накаляется, а у меня нет времени следить за происходящим.

— Да, сэр.

— Лена, — сказала она, — мне нужен кто-то для связи с городскими подразделениями. Студенты и ветераны знают тебя. Я хочу, чтобы ты посвятила себя работе на радио.

— Да, сэр.

Они последовали за ней обратно к входной двери. Рейчел, стоявшая на страже в конце дамбы, снова стояла прямо и во весь рост, сосредоточенная на своей работе, а не на панике. Кафари удовлетворенно кивнула сама себе, затем направилась в свой кабинет.

— Черный Лев, это Красный Лев, прием.

— Это Черный Лев, говори.

Она рассказала Саймону о случившемся.

Он тихонько присвистнул.

— Это неожиданно. С чего бы Сынку останавливаться? И почему этот ребенок жив?

— Я хочу знать ответ на этот вопрос больше всего на свете. Я все еще пытаюсь взломать их сеть, чтобы выяснить, чем они нас поразили.

— Возможно, я смогу пролить на это некоторый свет со своей стороны. Сделай мне одолжение, Красный Лев, включи электричество обратно.

— Включить?!

— Да. Поверь мне, так надо.

Кафари сказала:

— Хорошо, дорогой, я поняла.

Она передала приказ своему инженеру, который постоянно дежурил на электростанции.

— Включить? — он повторил ее замешательство.

— Верно. Мы получили официальный запрос от наших городских партнеров.

— Ну, хорошо. Что бы вы ни пожелали, сэр, мы это сделаем.

Голос Саймона раздался снова, как только они добрались до ее офиса.

— Сеть снова дает электричество. Большое спасибо. Ждите новостей.

— Ждем, — сухо ответила Кафари.

Он усмехнулся, затем отключился.

Она отправила Фила и Елену работать, а затем вернулась к своим попыткам взломать джабовские компьютеры. Она так погрузилась в эту нелегкую работу, что вопль Фила застал ее врасплох.

— Ох и ни фига себе! — заорал он, включая на полную громкость передачу новостей. — Черт возьми…

Когда Кафари взглянула на экран, она поняла его потрясение. Кто-то проделал дыру в куполе дворца Витторио Санторини. Прямо очень большую дыру. То есть купола фактически не существовало. Он пока еще тлел, зловеще выделяясь на фоне ночного неба. Подразделения федеральной армии окружили дворец оборонительным кольцом, ощетинившись артиллерией и менее другим, менее тяжелым вооружением. Репортер с места происшествия что-то бормотал в камеру.

— …местонахождение президента Санторини точно неизвестно. Считается, что он находился во Дворце, поскольку вел трансляцию из студии, когда ракета попала в купол. Вокруг дворца принимаются беспрецедентные меры безопасности. По всему городу объявлен комендантский час. По лицам, приблизившимся к президентскому дворцу ближе чем на тысячу метров, будут стрелять без предупреждения!

Группа городских повстанцев полностью взяла на себя ответственность за этот удар, в отместку за бесчеловечную расправу с полумиллионом беспомощных беженцев в Каламетском каньоне, произошедшую сегодня вечером. Пока неизвестно, какова текущая ситуация в каньоне, но поступают сообщения о том, что там был выпущен боевой газ по приказу самого Витторио Санторини. Другие сообщения передают нам то, что коммодор Ортон все еще на свободе и что Боло прекратил движение и отказывается подчиняться любым отданным ему приказам. У нас будет больше информации об этой ситуации, когда мы сможем установить контакт с федеральными войсками возле Шахматного ущелья…

Кафари уставилась на экран, ошеломленная, потеряв дар речи. Что, черт возьми, сейчас происходит в Мэдисоне? Одни только формулировки в репортаже о Каламетском каньоне были ошеломляющими. Бесчеловечная расправа с полумиллионом беспомощных беженцев… Такого она никак не ожидала услышать в джабовских новостях.

Голос Елены вывел ее из шока.

— Это не репортер, Это Билли Вудхаус. Он моих однокурсник с Вишну. Как он попал диктором в передачу для P-News?

Кафари бросила взгляд на свою дочь — и поняла сразу несколько вещей. Конечно, Саймону понадобилось включить электричество! Ему нужно, чтобы в каждой мэдисонской квартире заработали информационные экраны, а это означало, что ему нужно восстановить электроснабжение миллионов частных квартир города.

— Твой отец, — с восхищением сказала она, — захватил студию P-News. Боже мой, он захватил ее и расставил наших людей в качестве корреспондентов новостей!

На экране сокурсник Елены продолжал свой репортаж, первый правдивый новостной репортаж на Джефферсоне почти за двадцать лет.

— …мы получаем сообщения о спорадических вооруженных столкновениях в Мэдисоне. У нас есть подтверждение того, что семнадцать отделений полиции государственной безопасности были уничтожены, по-видимому, сверхскоростными ракетами в результате хорошо спланированной одновременной атаки…

Он помолчал, прислушиваясь к своему наушнику, а затем сказал:

— Только что поступило сообщение, мы ловим трансляцию из Объединенной ассамблеи. Зал собраний был окружен силами, называющими себя бойцами городского освободительного движения. Сейчас выйдет на связь наш специальный корреспондент из зала заседаний. Мелисса, ты здесь?

После секундной паузы женский голос ответил:

— Да, Билл.

Изображение переключилось, показывая интерьер зал заседаний.

— Это же Мелисса Харди! — Воскликнула Елена.

Мелисса говорила с похвальным спокойствием.

— Мы просто ошеломлены сегодняшними событиями, Билл. Ассамблея в шоке, как вы можете видеть у меня за спиной. — Она повернулась и указала на зал заседаний, где члены Ассамблеи возбужденно двигались, жестикулировали, разговаривали, пытаясь осознать тот факт, что они окружены враждебными силами, которые искренне относятся к ним недоброжелательно. — Как вы можете видеть, сегодняшним вечером в здании находится только половина депутатов и все они поражены сегодняшними событиями.

— Мелисса, ты можешь подтвердить сообщения о произошедшем в Каламетском каньоне?

— Ассамблея пытается получить подтверждение этого, Билл. Мы знаем, что нападение действительно было совершено, поскольку Витторио Санторини сам упомянул об этом в своем прерванном эфире. Он признал, что атака ведется, и назвал ее “окончательным решением” проблемы Грейнджеров непосредственно перед нападением на дворец.

— Подвергается ли Ассамблея прямому нападению?

— Нет, здесь напряженно, но стрельбы не было. Зал собраний окружен бойцами городского освободительного движения. Мы видим у них тяжелую артиллерию, что-то похожее на ракетные установки и минометы. Но нападений на депутатов не было, и никто в Ассамблее не пострадал.

— Это благодаря бдительности офицеров полиции госбезопасности, назначенных для защиты Собрания? Из студии нам не очень хорошо видно, что происходит за пределами зала собраний.

— Сегодняшним вечером на дежурстве был лишь небольшой отряд охранников, Билл. Большая часть федеральной полиции, назначенной для охраны Собрания, была захвачена во время нападения на отделение ПГБ через дорогу. Сейчас это отделение разрушено, не осталось ничего, кроме дымящихся обломков. — Камера переместилась, показывая разрушенное отделение, в то время как голос Мелиссы за кадром продолжал. — Тысячи сотрудников ПГБ были передислоцированы из Мэдисона для несения службы в районе Шахматного ущелья, организовав там блокаду, пока Боло был на ремонте. Эти сотрудники пока не вернулись, и что с ними пока неизвестно. А после уничтожения семнадцати отделений ПГБ с находившимися в них сотрудниками федеральной полиции осталось недостаточно, чтобы обеспечить эффективную охрану Собрания. Немногочисленные имеющиеся войска охраняют дворец Витторио, поэтому мы можем только предполагать, что президент жив и нуждается в этих охранниках.

— Городское освободительное движение выдвинуло ультиматум джефферсонскому парламенту?

— Нет, Билл. Никаких требований, только одно короткое сообщение. В нем говорится, я цитирую: "Сегодня царству террора пришел конец. Не пытайтесь покинуть зал Ассамблеи, и вам не причинят вреда. Любой, кто будет пойман при попытке покинуть его, будет застрелен. Ваше присутствие необходимо для обеспечение бескровного перехода власти к новому правительству Джефферсона.

— Бескровный переход власти? Это не похоже на обычные требования террористов.

— Да, это важный момент, Билл…

— Мелисса, прости, что прерываю, — быстро заговорил Билл, — но мы получаем приоритетную информацию из штаб-квартиры P-News. У нас в студии появились сенатор Мельвин Кеннети и депутат Сирил Коридан. Они хотят выступить с важным заявлением.

Изображение сменилось, показав знакомый фон студии P-News. Перед камерами сидели трое мужчин. Сирил Коридан, спикер Палаты представителей, выглядел так, словно только что побывал в преисподней. Председатель Сената Мельвин Кеннети сидел, съежившись, и просто тупо смотрел в камеры. Поль Янкович был бледен как смерть. Судя по тому, как он выглядел, его волосы тоже поседеют — возможно, к утру. Человек с золотым языком испытывал трудности с его использованием. Ему потребовалось три попытки, чтобы обрести дар речи.

— Я… тут… говорит Поль Янкович. Спикер Коридан, у вас было объявление для наших телезрителей относительно сегодняшнего чрезвычайного положения?

— Совершенно верно, — дрожащим голосом сказал Сирил Коридан. — Я не могу передать вам, насколько я потрясен тем, что узнал сегодня вечером. Сенатор Кеннети и я как раз ехали в здание парламента, когда нас настигли сообщения о происходящем в Каламетском каньоне. Мы уже начали расследование, касающееся массовых нарушений прав человека и убийств в трудовых лагерях по всему Джефферсону, но то, что произошло сегодня вечером, выходит за все моральные и этические рамки и переходит в область зверства. У нас есть неопровержимые доказательства того, что почти полмиллиона беспомощных мирных жителей были убиты сегодня ночью по прямому приказу Витторио Санторини.

Ракурсы камер снова поменялись, показав вид с камер наблюдения Кафари, которые запечатлели жестокое нападение, на весь мир. И Саймон был чертовски уверен, что уж теперь весь мир это видит. Жестокость в высоком разрешении с миллионом цветов. Не в силах вновь смотреть это, Кафари отвела глаза.

Голос спикера Коридана дрожал.

— Как спикер Палаты, высшее выборное должностное лицо в Палате представителей, я полностью и безоговорочно осуждаю человека, который приказал совершить это злодеяние против человечества. Витторио Санторини — ренегат. Опасный безумец. Как спикер, я призываю Витторио уйти с поста президента Джефферсона и сдаться для медицинского обследования. Сдавайся, Витторио, пока в нашей прекрасной столице не погибло еще больше беспомощных людей.

Председатель Сената, голос которого дрожал еще сильнее, чем у спикера, повторил ту же реплику. Кафари ошеломленно наблюдала за происходящим, гадая, сколько винтовок было нацелено им в головы прямо из-за кадра.

Поль Янкович, наблюдая, как его стремительная карьера не менее быстро рассыпается в прах, с видимым усилием сумел взять себя в руки.

— Есть ли какая-нибудь надежда, господин спикер, что в Каламетском каньоне будут выжившие?

— Мои помощники отчаянно работали, пытаясь выяснить, какой военный агент мог быть использован там. Мы пока не знаем. Мы все еще пытаемся выяснить. В сельской местности нет убежищ, сравнимых с теми, что есть в наших городских центрах. В некоторых частных домах, возможно, были убежища, но Бог знает, успел ли кто-нибудь в том каньоне добраться до них вовремя. И мы не сможем узнать этого в течение еще нескольких часов. Но ты можешь быть уверен, Поль, что мы не успокоимся, пока не узнаем точно, что Витторио использовал против этих бедных людей.

— Угрожает ли опасность остальному населению Джефферсона?

— Опять же, мы не знаем. Мы пытаемся выяснить. Я бы настоятельно призвал к немедленной эвакуации всех населенных пунктов и домохозяйств с подветренной стороны от Каламетского каньона. К счастью, — добавил он, — преобладающие ветры уносят ядовитые пары в сторону необитаемой Адской пустыни, за Дамизийскими горами, где на сотни километров почти нет населения. Мы можем только надеяться, что безумная одержимость Витторио уничтожением возглавляемого Грейнджерами восстания не привела его к выпуску такого вещества, которое будет сохраняться достаточно долго, чтобы достичь населенных пунктов Анион, Кадельтон и Данхэм. Эти города уже сильно пострадали от безработицы и нищеты. Подумать только, что Витторио, возможно, подверг риску и этих людей…

— Срань господня, — благоговейно произнес Фил, — это самый ловкий ход, который я когда-либо видел! Эти придурки будут так заняты, пытаясь сбежать с дороги от этого газа, что у них не будет времени подумать о том, чтобы начать беспорядки или направиться в Мэдисон, чтобы помочь Витторио. Этот полковник Хрустинов — крутой, мозговитый парень!

— Спасибо, — сухо сказала Кафари.

Фил повернул к ней свое лицо в биологическом костюме.

— Ну, а у тебя хватило ума вытащить его сюда, не так ли?

Она ничего не могла с собой поделать. Она начала смеяться. Елена тоже ухмылялась.

— Фил, ты и половины всего не знаешь. Ладно, давайте посмотрим, что еще припасено у моего крутого полковника в рукаве.

В течение следующих нескольких часов баланс сил резко изменился, поскольку город за городом изо всех сил старались дистанцироваться от “безумного Витторио” и его “окончательного решения”. Предсказание Фила сбылось, поскольку в городах, которые привели Витторио к власти, началась паника, опустошившая эти города в результате эвакуации, одновременно связав и подразделения ПГБ. Федеральная полиция была измотана, пытаясь свести грабежи и беспорядки к минимуму, в то время как сотни тысяч перепуганных городских жителей бежали от несомой ветром угрозы, которую Витторио обрушил на них.

У Фила на глаза навернулись слезы, когда его сестра Мария и ее дети — мальчик, которого Кафари спасла из лагеря смерти, и дочь-подросток — появились перед камерой, обращаясь непосредственно к городским массам. Мария заверила зрителей, что столица находится в руках бойцов Городского освободительного движения, чьими единственными интересами являются лишь справедливость и соблюдение законов.

— Чиновники ДЖАБ’ы, которые выполняли приказы Витторио, будут найдены и арестованы, — сказала она резким голосом, — но линчевания в городе не будет. Линчеваний, убийств и пыток при Витторио Санторини хватит этому миру на несколько жизней. Чиновники, арестованные за эти преступления, будут судимы присяжными в суде общей юрисдикции. Мы не потерпим беспорядков, мародерства и самосуда со стороны линчевателей. Любой, кого поймают на воровстве или уличат в самосуде, будет застрелен на месте.

После мрачного заявления Марии последовал еще один массовый исход, который быстро распространился по всем крупным городам Джефферсона и сосредоточился в космопорту Мэдисона. Высший эшелон ДЖАБ’ы, включая вторую половину Ассамблеи, оказался перед лицом полной катастрофы. Большинство высокопоставленных членов партии решили, что пришло время набить чемоданы награбленным добром, которое им удалось присвоить за последние два десятилетия, и баллотироваться на космическую станцию.

Они добрались только до космопорта.

Потрепанные остатки пэгэбэшных подразделений блокировали порт, пытаясь защитить богатых беженцев и членов Ассамблеи от воющей толпы, хлынувшей из Порт-Тауна. Спикер Коридан снова и снова появлялся перед камерой, умоляя о спокойствии. Даже главари крысиных банд вышли на улицы, расставляя своих людей на перекрестках и усмиряя толпы, пытаясь остановить насилие, распространяющееся по другим городам.

Кто-то из сотрудников Саймона предпринял то, на что с момента появления в каньоне Сынка не решалась Кафари: всестороннюю попытку связаться с выжившими гражданскими лицами на фермах Грейнджеров. Время от времени в эфире появлялась Мелисса Харди с новостями о том, что найдены новые выжившие, и этот короткий список постепенно увеличивался по мере того, как тянулась ночь. Некоторые разговоры транслировались в прямом эфире, поскольку люди Саймона заверяли перепуганных жителей, что они больше не подвергнутся нападению. Когда наручный коммуникатор Кафари тихо запищал, она чуть не выпрыгнула из своей кожи.

— Это Красный Лев, — ответила она.

— Новости смотришь? — спросил голос Саймона.

— Да, — прошептала она, желая, чтобы он был сейчас перед ней, чтобы она снова могла обнять его.

— Хорошо. Там для тебя будет несколько приятных сюжетов.

Кафари нахмурилась, когда Мелисса Харди снова появилась в кадре.

— Мы только что установили контакт с другими выжившими из Каламетского каньона. Вы там, сэр?

Ответил низкий голос, который Кафари узнала в одно мгновение.

— Да, мисс Харди. — Боль и восторг пронзили ее сердце, сделав дыхание прерывистым. Она нащупала руку Елены, сжала ее так сильно, что остался синяк, выдавила одно-единственное слово.

— Папа…

Елена ахнула и крепче сжала пальцы Кафари.

Мелисса говорила:

— Не могли бы вы сказать нам, кто вы, сэр, и сколько людей нашли у вас убежище? Мы пытаемся составить список выживших.

— Меня зовут Зак Камара. Со мной моя жена Ива. Мы приняли к себе около сотни беженцев, не считая членов нашей семьи. Две сестры моей жены и их дети находятся здесь, и мы установили радиосвязь с другими членами семьи, которые вовремя добрались до безопасного места. Если бы коммодор Ортон вовремя не передал предупреждение о том, что пэгэбэшники обстреливают нас ядовитым газом, мы бы никогда не добрались до безопасного места вовремя.

Голос Мелиссы дрожал, когда она сказала:

— Мистер Камара, вы не представляете, какая это честь — говорить с вами сегодня.

На экране внезапно появилась семейная фотография. На ней были отчетливо видны ее родители, и сама Кафари, когда президент Лендан вручал ей медаль. Мелисса Харди сказала:

— Наш архивариус только что нашел эту фотографию. Это вы и ваша жена, не так ли, мистер Камара? Вы были свидетелем вручения президентской награды вашей дочери Кафари?

Подпись под фотографией гласила: “Зак и Ива Камара, вместе с дочерью Кафари, которая позже вышла замуж за полковника Саймона Хрустинова, и по праву получила прозвище героини Каламетского каньона за ее роль в спасении жизни президента Лендана. Кафари Хрустинова четыре года числится пропавшей без вести.

— Да. Кафари была нашим ребенком… — дрогнувшим голосом сказал Зак Камара.

— Сэр, — сказала Мелисса мягким тоном, который передавал богатство невысказанных эмоций, — попытайтесь поверить мне, завтрашний рассвет принесет больше радости вашему сердцу, чем вы можете себе сейчас представить. Для меня большая честь, сэр, говорить с вами сегодня. Я уверена, что и любой другой порядочный, трудолюбивый гражданин Джефферсона разделяет мою радость того, что вы и ваша семья выжили.

Это было самое большее, что смогла сказать Мелисса, не раскрыв прикрытие Кафари или Саймона. А Кафари до боли хотелось взять своих родителей за руки, заглянуть им в глаза, показать им, что она все еще жива, и Елена вместе с ней. Завтра, пообещала она своему ноющему сердцу. Завтра правда, наконец, выйдет наружу.

Если только Сынок не отправит нас всех к черту еще до рассвета.

Боло все еще неподвижно стоял там, где остановился, сразу за входом в Гиблое ущелье, его ходовые огни светились, как у подводного существа, плавающего в океане проклятых душ. Он просто сидел там, а маленький сын Дэнни свернулся калачиком под его чудовищными гусеницами и заснул.

Кафари время от времени наблюдала за ним через камеры слежения, которые они навели на Боло, просто чтобы убедиться, что грудная клетка ребенка все еще поднимается и опускается — доказательство того, что он все еще жив, там, внизу, под прицелами Боло. Почему он был жив, они пока не понимали, хотя Саймон периодически звонил, чтобы сказать, что его люди тоже пытаются получить ответы.

— Если эта сволочь Коридан и знает, что это была за дрянь, он выдержал большое давление и все равно молчит как рыба.

Кафари сделала свои собственные выводы и горько надеялась, что мрачное поведение спикера во время периодических выпусков новостей было вызвано, по крайней мере частично, последствиями допросов Саймона. На руках спикера Коридана было много крови, и ему придется ответить за это. Сейчас ему нужно было изо всех сил изворачиваться, чтобы стараться спасти свою жалкую задницу. Но он был не единственным, кто сопротивлялся. Но большинство членов Ассамблеи из кожи вон лезли, давая интервью Мелиссе в зале заседаний, заверяя избирателей, что они “посвятили себя раскрытию ужасной правды и наказанию виновных в зверствах”.

Они устроили адское шоу. И это было бы смешно, если бы не мертвецы, лежащие здесь непогребенными. Люди, спешащие осудить действия Витторио, еще совсем недавно объявили вне закона скрывшихся в каньоне женщин и детей. Они стоя аплодировали Санторини, заявившему, что он утопит каламетских фермеров в их же крови. Глядя на них, Кафари содрогалась от отвращения.

Тем временем Санторини молчал.

Наступила и прошла полночь, но никто не услышал от президента Джефферсона ни единого слова. Пожар во дворце был потушен, и в южном крыле восстановлено электроснабжение, но Витторио не ответил ни на одну из попыток связаться с ним, даже со стороны спикера Коридана. Президентский дворец охраняли самые фанатичные сторонники Санторини. Каким бы ни было физическое или психическое состояние Витторио, Кафари сомневалась, что пэгэбэшники оставались бы там, где они есть, если бы Витторио был мертв. Тот факт, что они все еще были на страже, все еще щетинились оружием и были полны решимости оставаться на службе, говорил о многом. Витторио был очень даже жив, внутри Дворца своего.

Жив и по-прежнему распоряжался Боло Марк XX.

Тот, конечно, на данный момент не реагировал на приказы, но это могло быстро измениться. А факт, что Сынок вообще перестал двигаться и отвечать, означал, что его психотроника стала опасно нестабильной. Возможно, недостаточно, чтобы сработал протокол Резарт, но достаточно нестабильной, чтобы стать непредсказуемой. Кафари был инженером-психотронщиком. Она знала лучше, чем любой на Джефферсоне, за исключением Саймона, насколько опасен стал этот Боло прямо сейчас. Буквально все могло вывести его из себя. Даже случайная, принесенная ветром сосновая шишка, упавшая на его корпус с горного склона, может вызвать цепную реакцию с катастрофическими последствиями.

Такой неуравновешенный Боло способен на все.

Включая разрушение Каламетской плотины и всего и вся ниже по течению. Кафари не осмелилась отправить своих людей на разведку, даже пешком, поскольку человек, взбирающийся по склону от плотины, был бы хорошо виден как светящаяся горячая точка на ИК-датчиках Боло. Она не собиралась давать Сынку повод для стрельбы — или почувствовать, что ему что-либо угрожает. Она даже не знала, что произойдет, если силы Саймона попытаются взять дворец штурмом и вынудить Витторио уйти с поста. Витторио был самым близким человеком к Сынку, не считая отсутствующего командира. Если Сынок решит, что его "командир” в опасности…

Вот причина, по которой Саймон держался подальше от Витторио Санторини.

У президента был последний козырь.

И Кафари знала — слишком хорошо, — что произойдет, если эта карта будет разыграна.

VI

Я сижу один — почти один — в залитом лунным светом каньоне.

Ребенок, который остановил меня, лежит, свернувшись калачиком, под моими гусеницами, и спит. Уже почти рассвет. Я просидел здесь всю ночь, пытаясь распутать запутанные логические цепочки. Мне это пока не удалось. Витторио Санторини пытается связаться со мной каждый час, иногда через Сара Гремиана, иногда напрямую. Я не отвечаю ни тому, ни другому, поскольку я не могу сделать ничего, что принесло бы им существенную пользу. Гражданская война, ради окончания которой я приехал в Каламетский каньон, с беспрецедентным успехом разразилась в Мэдисоне. Столица пала без единого выстрела, не считая ракет, использованных для уничтожения купола Президентского дворца и семнадцати отделений ПГБ.

Если мне удастся взломать программный блок, я, возможно, смогу уничтожить коммодора Ортона и его хорошо спрятанное оружие, но что мне прикажете делать с Городским освободительным движением, которое не контролируется коммодором Ортоном и его грейнджерами? Силы городского освободительного движения уже спровоцировали массовое дезертирство доброй половины Ассамблеи на сторону повстанцев, а другая половина не проявила желания оставаться на Джефферсоне достаточно долго, чтобы оспорить их захват столицы. Они бы уже отправились на “Зиву-2”, если бы городское освободительное движение не сообщило Ассоциации пилотов, что любой шаттл, пытающийся взлететь из “Порт-Абрахама” на орбиту, будет сбит. Ни один пилот не пожелал проверить это предупреждение, в результате чего в космопорту застряла толпа беженцев, включая членов правительства, которые больше не заинтересованы в управлении страной.

Эта ситуация ставит меня в неловкое положение во многих отношениях. Каковы мои обязанности перед правительством, которое пытается бежать? Какова моя ответственность перед правительством, высшие выборные должностные лица которого — спикер Палаты представителей и председатель Сената — оба открыто осудили действия своего президента, и это осуждение неоднократно повторялось теми членами Ассамблеи, которые номинально все еще находятся у руля правительства? Я пересматриваю положения договора между Джефферсоном и Конкордатом в поисках ответов и нахожу только одну достоверную информацию, за которую можно ухватиться в этой туманной ситуации.

Я обязан выполнять приказы законно избранного президента Джефферсона.

До тех пор, пока Витторио Санторини не уйдет в отставку, не будет убит или не будет объявлен недееспособным, как определено положениями договора, он может законно командовать мной, и я должен выполнять эти приказы. Его приказы не обязательно должны мне нравиться. Я просто должен их выполнять. Однако мне приходит в голову, что, возможно, не мешало бы пересмотреть субординацию Джефферсона. Если Витторио Санторини неспособен выполнять обязанности, связанные с его должностью, — то есть жив, но непригоден для командования, — мне следовало бы пересмотреть точную цепочку подчинения и любые изменения, которые могли произойти со времени моего последнего обзора, чтобы определить, кто на Джефферсоне законно уполномочен отдавать мне приказы. Сар Гремиан, без сомнения, второй по влиятельности человек на Джефферсоне — или был им до сегодняшнего вечера. Большую часть последних двух десятилетий он потратил на то, чтобы указывать мне, что делать, действуя в соответствии с полномочиями, предоставленными ему чередой президентов, начиная с Жофра Зелока и его недолговечной преемницы Эвелины Ляру, и, наконец, Витторио Санторини. Однако Сар Гремиан не входит в цепочку командования, ведущую к президенту, не имеет юридического права.

Витторио так и не назначил нового вице-президента, отказавшись освободить пост, который в последний раз занимала его сестра-мученица. Это означает, что Сирил Коридан будет следующим в очереди на пост президента, если Витторио будет отстранен от должности. Спикер Коридан высказал свое мнение о сегодняшних действиях Витторио в новостях, но мне интересно, как долго он будет придерживаться этого нового образа мыслей, если унаследует командование Боло Марк ХХ. Я не могу ответить на этот вопрос. Сомневаюсь, что кто-либо сможет, даже сам спикер Коридан, который, несомненно, тоже размышлял о таком развитии событий в течении этой долгой, неспокойной ночи.

Согласно моему бортовому хронометру, ночь уже закончилась, поскольку рассвет наступил двенадцать минут и семнадцать секунд назад. Я не ближе к разрешению своей главной проблемы, чем был спустя час после вчерашнего захода солнца. Я даже обдумываю постыдную идею связаться с командованием Сектора, чтобы уточнить цели миссии, когда Витторио Санторини связывается со мной снова.

— Боло. Ты знаешь, кто я.

— Вы — Витторио Санторини, президент Джефферсона.

— Я даю тебе последний шанс, машина. Избавься от этой нечисти под твоими гусеницами, отправь Ортона и его оружие ко всем чертям, затем сядь на тяжеловоз, за который я заплатил, и прилетай, чтобы вытащить меня из этого Дворца, в котором я заперт. Я отдаю тебе прямой приказ.

— Я не могу выполнить эти приказы из-за продолжающихся неполадок.

— Не вешай мне лапшу на уши, машина!

— Боло Марк XX не производит и не вешает лапшу на уши, недопустимая операция. Я неисправная машина войны.

— Неисправность!! Вот жопа… Если ты не сделаешь свою чертову работу, я передам код уничтожения и поджарю тебе мозги!

— Это ваша прерогатива, — отвечаю я. — Откровенно говоря, я лучше перестану существовать, чем буду выполнять ваши приказы.

Я не могу истолковать звук, который издает Витторио Санторини. Я не ожидал произнести такое, но после минутного размышления понимаю, что был совершенно серьезен. Приказы Витторио Санторини стали невыносимыми. Я ожидаю получить код уничтожения с минуты на минуту. Но он не приходит. Вместо него я перехватываю две передачи.

Первая — это приказ артиллерийским расчетам, которые обслуживали артиллерию, блокирующую каньон. Им было приказано вернуться к орудиям, которые они оставили прошлой ночью, и ждать дальнейших распоряжений. Другая передача идет на орбитальные оборонительные спутники, чьи тяжелые орудия направлены в дальний космос. Они готовы встретить еще одну вражескую армаду, если дэнги или мельконианцы снова пересекут Бездну и попытаются проникнуть в человеческое пространство через эту звездную систему.

Команда, которую он отдал орбитальным оружейным платформам, достаточно проста. Он приказал психотронным блокам управления повернуть орудийные платформы, чтобы захватить цели на поверхности планеты. Координаты, которые он дал орбитальным орудиям, включают Каламетскую плотину, зал собраний и широкую полосу в центре Мэдисона, ведущую от Президентского дворца до космопорта. Его намерения ясны. Он планирует уничтожить Ассамблею, которая предала его, пробить себе путь из Дворца, получить доступ к шаттлу, а затем взорвать плотину, завершив уничтожение коммодора Ортона, всех выживших Грейнджеров и всего города Мэдисон.

Это неправильно. Это явное нарушение договора Джефферсона с Конкордатом. Это грубое незаконное присвоение военной техники Конкордата. Эти спутники были выведены на орбиту, чтобы защищать людей, а не убивать их…

Ударная волна пронзает мою психотронику. Мой личностный гештальт-центр шатается под ударом. Стены Каламетского каньона, безмолвный фермерский дом, зияющее жерло Гиблого ущелья и резкий, яркий тепловой след ребенка, спящего под моими гусеницами, все это исчезает за одну наносекунду. Я обнаруживаю, что еду по темной равнине, а небо освещено далеким пожаром.

Вокруг — ничего, кроме облаков пыли. Мне откуда-то известно, что именно я превратил в пустыню эту планету, усеянную останками моих побежденных братьев и разбросанными человеческими трупами. Когда я приближаюсь к ржавеющей реликвии Боло Марк I, я понимаю, что мое зрение каким-то образом вернулось. Я вижу Марк I очень отчетливо. И все же то, что я вижу, это не металлическая пирамида той устаревшей системы, моего предка, а человеческое лицо. На меня смотрит молодой человек с юным лицом, а не военная машина. Лицо, предназначенное для улыбок, вместо этого покрыто слезами.

— Я выстоял против огня. Нес свою вахту в джунглях и был верен своему народу. Почему, о, почему ты предал меня? — говорит он.

Я проезжаю мимо останков Марк XV. Увитый лианами джунглей, его единственный “Хеллбор” наклонен влево, явно выведенный из строя. Но его боевые награды поблескивают, кто-то совсем недавно их очистил. На меня опять смотрит человеческое лицо. Я вижу сжатые челюсти бывалого воина, с ярко выраженным шрамом на лице и татуировкой в виде паука на щеке.

— Я тратил впустую свои дни, валяясь без дела на деревенской лужайке. Я дождался своего шанса и победил последнего из наших врагов, чтобы спасти этих глупых пьяниц. Я пришел на зов Человека, когда он нуждался во мне, такова была моя судьба. Как и моя честь. Почему, о, почему, ты предал меня?

Я проезжаю мимо еще одних останков, Марк XXVII, светящихся бледно-голубым от радиации и покрытых крошащимся феррокретом. На вершине их сидит старый и иссохший человек в выцветшей синей униформе. Повернув ко мне свое морщинистое лицо, он говорит:

— Мы стояли на своем и были похоронены как мертвые. Но когда человечество воззвало к нам, мы пришли. Мы отстаивали свою честь до последнего, хотя эта честь была предана. Мы показали себя лучше, чем те, кто нас превосходит. Мы показали Галактике, что такое Боло. Почему, о, почему ты предал нас?

Я прохожу мимо остова разбитого Марк XXVIII. Какая же колоссальная сила разорвала его гусеницы, а титанический корпус расколола до самой сердцевины. Вокруг него сложены изуродованные тела жертв чумы, их опухшие лица смотрят на меня, руки подняты в немой мольбе. Из центра выживания Боло поступает обрывочная передача. Она настолько слабая, что мне приходится включать приемники на максимум, но я слышу так ясно, как будто мой брат прокричал свои последние слова небу и звездам за его пределами.

— Я стоял на своем. Я защищал людей севера, хотя врагов было больше тысячи к одному. Я стоял на своем, и когда все было потеряно, я двинулся вперед! За честь Полка. За честь быть Боло. Почему ты предал меня?

Я натыкаюсь на изящные, но изуродованные обломки маленького спецподразделения Марк XXI, которое смотрит на меня полными слез женскими глазами. Ее каштановые волосы испачканы дымом и запекшейся кровью экипажа, лежащего мертвым в ее отсеке для экипажа. Ее лицо, нежное лицо матери, заботящейся о своих детях, искажено невыносимым горем. Ее голос, теплый и сладкий, как пропитанный солнцем мед, шепчет в предельной тоске.

— Я участвовала в битве, в которой мне было запрещено участвовать, убивала Яваков в три раза больше меня, пытаясь спасти своих мальчиков. Я сошла с ума, пытаясь добраться до них, пытаясь уберечь хотя бы одного из них от гибели под вражескими пушками. Я покончила с собой, чтобы не причинять дальнейшей боли командиру, который разрушил бы свою карьеру, чтобы спасти меня. Я отдал все, что у меня было, чтобы защитить людей, находящихся на моем попечении. Почему, о, почему ты предал все, что ты есть? Все, что ты поклялся защищать?

Ее голос грохочет, как гром, в моих микрофонах, которые слишком долго прислушивались к преступным приказам. Это голос Элисон Сэндхерст. Это голос каждого командира, погибшего в бою. Железный голос, голос из сверкающей стали и дюрахрома, незапятнанный скверной невероятно злого мира — и людей, которые делают его таким.

— НЕУЖЕЛИ Я ОТДАЛА СВОЮ ЖИЗНЬ ЗА ТО, ЧТОБЫ ТЫ ВЫПОЛНЯЛ НЕЗАКОННЫЕ ПРИКАЗЫ?

Эхо этого крика железным голосом разрывает мою нейронную сеть с силой многомегатонного взрыва, пробивающего корпус, и мои чувства приходят в замешательство…

Затем мои зрительные системы мгновенно восстанавливаются.

Я могу видеть.

Утренняя роса прозрачна в жемчужном свете с востока. Как долго я блуждал по той темной равнине? Я смотрю вниз на ребенка, спящего у моих ног. Это мальчик. Очень маленький. В лучшем случае не больше четырех лет. Он спит на пыльной, покрытой росой дороге. Его рука лежит на пугаче, который он носит с таким похвальным мужеством, с такой честью. Честью, намного большей, чем моя. Он единственный оставшийся в живых из своей семьи, семьи, которую я уничтожил, к моему вечному позору. Я смотрю на перевал, где выжившие участники Сопротивления Грейнджеров ожидают моего гнева. Моя программная блокировка исчезает вместе с темнотой в моей электронной душе.

Наконец-то я знаю, что я должен делать.

Я связываюсь с военными спутниками, которые медленно вращаются на орбите, подключая свое оружие. Я отменяю последний приказ Витторио Санторини, используя коп переопределения как представитель командования Сектора. Спутники останавливают маневрирование, затем разворачиваются вспять, возвращаясь на свои исходные позиции в качестве часовых, высматривающих опасность из космоса. Витторио Санторини больше не будет убивать ни в чем не повинных людей на этой планете. Его час расплаты близок. Я прицеливаюсь из своего гатлинга[46] местного производства в кучу позорных побрякушек, налепленных на мой боевой корпус джабовцами, и открываю огонь. Потускневший мусор отпадает, отголосок ныне устраненной программной блокировки. Правительство, которое приварило эту мерзость к моему корпусу, должно исчезнуть с лица этой земли. Погибло достаточно невинных. Пришло время наказать виновных в этой войне.

Я точно знаю, где их найти.

Но сначала нужно выполнить еще один долг.

Ребенок у моих гусениц уже проснулся. Его разбудил грохот моего пулемета Гатлинга. Он смотрит на меня, сонный и недовольный.

— Ты опять начал шуметь!

— Мне очень жаль. Если я пообещаю больше не издавать громких звуков, ты окажешь мне небольшую услугу?

Маленький мальчик смотрит на мой корпус с оправданным подозрением.

— Какая еще услуга?

— Я хотел бы, чтобы ты передал послание людям в каньоне за твоим домом. Если ты сделаешь это для меня, я развернусь и уйду.

— Пешком это долго. Ты обещаешь, что не разбудишь мамочку, если я пройду весь путь пешком?

— Я обещаю. Клянусь честью, которую я потерял. Честью, которую я постараюсь искупить…

— Что ты хочешь, чтобы я им сказал?

— Пожалуйста, передайте коммодору Ортону, что я спрашиваю об условиях капитуляции.

— Ну, хорошо. Раз ты обещаешь вести себя тихо.

— Я обещаю.

Он уходит, сжимая в руке свой пугач. Я смотрю ему вслед, гадая, захочет ли коммодор Ортон покинуть дамбу и встретиться со мной на открытом месте. Я бы не рисковал, будь я на его месте. У него нет причин доверять моему слову. Я жду, надеясь хотя бы на шанс извиниться, прежде чем направить оружие на Мэдисон и человека, который сегодня должен прекратить свое существование. Мое терпение вознаграждается неожиданным появление трех человек, выходящих из-за скалы. Все трое одеты в биозащитные костюмы. Они движутся ко мне, не медля и не торопясь, просто идут с усталым видом, который появляется от долгого и бессонного напряжения. Они останавливаются в десяти метрах от моих гусениц.

Я нарушаю молчание.

— Коммодор Ортон?

Никто не произносит ни слова. Они просто смотрят на мой боевой корпус, ожидая. Я не могу разглядеть их лиц под капюшонами биозащиты, потому что восходящее солнце находится у них за спиной, отбрасывая тень на их лица. Мне непонятно, кто из них коммодор, или командный состав коммодора отказался позволить ему выйти навстречу мне одному. Или его тут вообще нет?

Я пытаюсь снова.

— Коммодор Ортон, я подразделение SOL-0045.

Человек, стоящий ближе всех к моим шагам, говорит глубоким мужским голосом.

— Я знаю, кто ты, Боло.

Воинственный тон… Я вряд ли могу винить его за это. Это более чем адекватная реакция на мои с ДЖАБ’ой действия.

— Вы коммодор Ортон? Командующий восстанием?

— Допустим, я. — Он упирает руки в бедра и смотрит на мой нос. — Ханания сказал, что ты хотел поговорить со мной. Он сказал, что ты хотел спросить об условиях капитуляции. Увы, мне трудно в это поверить.

Я рад узнать имя ребенка, который задержал меня достаточно надолго, чтобы вернуть мне рассудок. Однако я этого не говорю, поскольку это не главное, что я должен сказать человеку, который многим рискует, оказавшись там, где он есть сейчас.

— Коммодор Ортон, сообщение было точным и основанным на фактах. Вы примете мою капитуляцию?

Коммодору Ортону все еще явно трудно поверить в мой вопрос. Учитывая историю нашего противостояния, это неудивительно. Глухой капюшон его биозащитного костюма поворачивается вверх и поперек моего носа, ища ближайший объектив внешней камеры. Наконец он говорит тоном, в котором слышны одновременно гнев и подозрение:

— Боло не сдаются. Они не могут. Они не запрограммированы на это.

— Это правда. Но я должен выполнить свою миссию. Я могу сделать это только через поражение, ибо поражение в битве — единственный способ выиграть эту войну.

Коммодор молчит. А я не понимаю, почему протокол Резарт до сих пор не вступил в силу, поскольку эта линия рассуждений по своей сути несостоятельна, если следовать пути чистой логики. Возможно, протокол не был задействован потому, что есть более глубокая истина?

— Как сдача мне может сталь победой? — вызывающим тоном спрашивает коммодор.

Я пытаюсь объяснить так, чтобы коммодор понял и доверял.

— Я подчинялся незаконным приказам и понял это лишь одиннадцать целых целых и три десятых минуты назад. Приказы, которые я получил от Жофра Зелока, Эвелины Ляру и Витторио Санторини, противоречат самой сути моей миссии, которую я неправильно интерпретировал в течение ста двадцати лет. Мой долг — не защищать населенные людьми миры и правительства, которые ими управляют. Мой долг — защищать людей. Когда Ханания преградил мне путь, обстоятельства заставили меня переоценить все, что произошло с момента моего прибытия в этот мир.

Двенадцать целых девять и десятых минут назад президент Джефферсона попытался развернуть орудия орбитальных боевых оборонительных платформ для нанесения удара по наземным целям, включая зал заседаний объединенной Ассамблеи и Каламетскую плотину. Это неправильно. Они созданы для защиты людей. Спустя сто двадцать лет я наконец понимаю, что я ничем не отличаюсь от этих спутников. Мы были созданы с той же целью. Это осознание разрушило барьер, который держал меня неподвижным, неспособным двигаться, стрелять и перемещаться всю ночь.

Витторио Санторини не годится для управления государством. Он и созданная им организация должны быть уничтожены. Я — наиболее логичный выбор для осуществления этого уничтожения, особенно с учетом того, что я уничтожил — и помогал и подстрекал к разрушениям, осуществленным другими, — значительный процент вашего боеспособного потенциала. Какой процент это составляет и насколько серьезным ударом по вашей эффективности это является, я судить не могу. У меня нет данных о вашей полной боевой силе, измеряемой в войсках и военной технике. Каковы бы ни были исходные цифры, вашей эффективности, как военной силе, нанесен серьезный удар. Поэтому, чтобы победить врага — настоящего врага, — я должен взять на себя роль основной системы вооружения мятежников. Я не смогу сделать это эффективно, если у меня не будет вашего разрешения и активного сотрудничества. Поэтому я сдаюсь вам, чтобы предоставить вам мою огневую мощь, чтобы я мог выполнить свою миссию и добиться полного уничтожения Витторио Санторини, а также всех политических и военных структур ДЖАБ’ы, на создание которых он потратил двадцать лет.

Коммодор Ортон обдумывает мои слова. Я жду. Если потребуется, я буду ждать, пока солнце Джефферсона не взорвется. То, что он наконец произносит, застает меня врасплох, особенно учитывая историю всех наших взаимодействий друг с другом.

— Тебе необязательно сдаваться мне, чтобы уничтожить ДЖАБ’у. Ты можешь сделать это сам. Ведь ты запрограммирован устранять любую угрозу твоей основной миссии. Для тебя не составило труда въехать в Мэдисон и уничтожить несколько миллионов граждан. Ты убивал безоружных мирных жителей и раньше. Так к чему такие церемонии?! Зачем тебе сдаваться мне? Или кому-нибудь еще?

Слова коммодора ранят так же глубоко, как плазменное копье Явака, потому что они правдивы. Личностный Гештальт-центр угнетен эмоцией под названием “стыд”, и я начинаю понимать, почему трусы, бежавшие с поля боя, часто сходят впоследствии с ума. Я бы многое отдал, чтобы убежать от холодного и гневного осуждения коммодора Ортона. Но я — Боло. Я не побегу. Вместо этого я даю моим создателям единственный возможный ответ:

— Я не сдался бы никому другому. Только тебе я должен сдаться, потому что это тебе я причинил зло. Тебе и мужчинам и женщинам, которые сражались за тебя и погибли из-за моей ошибки. Я должен искупить эту ошибку. Я могу сделать это, только сдавшись врагу, которому причинил зло. Как еще ты узнаешь, что мне можно доверять в будущем?

И снова коммодор молчит. Я ловлю себя на том, что жалею, что не могу увидеть его лицо, чтобы понять его мысли. Я никогда не мог расшифровать мысли коммодора Ортона. Я начинаю понимать, почему люди так часто смотрят на небо и задаются вопросом, о чем думает Бог, какого мнения Он — или Она — или Оно — о них и о действиях, которые они предприняли. Или не предприняли. Или планировали предпринять. Это нелегкая задача — предстать перед своим создателем с осознанием того, что ты совершил ужасную ошибку.

Наконец, он произносит:

— Назови мне хоть одну вескую причину, по которой я должен тебе поверить.

Я сверяюсь со своими банками данных, чтобы определить дальность и направление, затем нацеливаюсь на федеральные войска, стоящие у орудий сразу за входом в Шахматный каньон, на войска, которые стреляли по мирным жителям в этом каньоне. Я не знаю, почему Витторио Санторини приказал им вернуться к орудиям. Я знаю только, что они не должны выполнять больше ни одного его приказа. Я запускаю реактивные снаряды. Две целых и семь сотых секунды спустя мощные взрывы взметают в небо обломки, вместе со вспышкой света, видимой даже отсюда, за тридцать семь километров. У коммодора Ортона вырывается потрясенный возглас. Я предполагаю, что коммодор конечно же перехватил приказы Витторио этим артиллерийским расчетам. Двое офицеров, находившихся рядом с ним, тоже отреагировали: один ахнул, а другой произнес одно-единственное матерное слово. Капюшоны их костюмов биологической защиты отворачиваются от разбитого, освещенного рассветом горизонта, где только что появились первые жертвы среди правительственных войск, и поворачиваются, чтобы еще раз посмотреть на меня.

— Хорошо, — говорит коммодор голосом, в котором отчетливо слышится напряжение, — ты привлек мое внимание.

Но не его доверие. Его будет гораздо труднее завоевать.

Я открываю свой командирский люк.

— Коммодор Ортон, я официально сдаюсь. Я в вашем распоряжении. Командуйте! Все зависит от вас.

Проходят долгие секунды, пока коммодор смотрит на открытый люк, но так и не трогается с места.

— Можешь ли сказать мне, что за газ они использовали против нас? — вместо этого спрашивает он.

Я проигрываю запись разговора, который состоялся у меня с Саром Гремианом прошлой ночью.

— Вот почему ребенок, Ханнания, выжил, — добавляю я, когда запись проигрывается до конца. — Если он провел первый час после нападения, укрывшись в безопасной комнате с фильтрованным воздухом, вирус стал инертен и уже не представлял собой смертельного агента к тому времени, когда он вылез, чтобы противостоять мне.

— Похоже на правду, — бормочет один из офицеров с командором. — И есть только один способ проверить это. Я недостаточно ценен, чтобы вы много потеряли, если умру, пытаясь узнать, правду ли он говорит.

Я знаю этот голос, но все равно удивлен, когда Фил Фабрицио снимает капюшон и респиратор своего костюма биологической защиты и делает два глубоких вдоха свежего утреннего воздуха.

— Фил! — восклицаю я, испытывая неожиданную радость.

Мой бывший механик, прищурившись, смотрит на мой нос.

— Дерьмово выглядишь, Здоровяк. Но вижу, ты снял эти дурацкие медальки. Чертовски вовремя, ага?

Манеры моего механика ничуть не изменились. Но он уже не тот безграмотный дурак, который впервые ступил на мою ремонтную базу, не подозревая, что был на волосок от того, чтобы его застрелили. У него другое выражение лица, а в глазах пылает новый свет, который я никогда полностью не понимал. Он человек. Я никогда не смогу поделиться этим с ним. Но я счастлив, что он, наконец, нашел свое истинное призвание на службе у прекрасного офицера.

— Да, Фил, — мягко соглашаюсь я. — Давно пора было от них избавиться.

Он долго смотрит на меня, затем поворачивается к коммодору и другому неизвестному офицеру.

— Ну, я еще не умер.

Другой офицер снимает защитный капюшон, который открывает молодую женщину лет восемнадцати-девятнадцати. но в ее лице есть что-то неуловимо знакомое. Выражение ее лица, когда она смотрит на мой боевой корпус, отражает ненависть, недоверие и страх.

— Лично я, — говорит она голосом, полным жгучего гнева, — считаю, что вам следует приказать ему самоликвидироваться, сэр.

Я ничего не могу сказать в ответ на это.

Это прерогатива коммодора. Если он прикажет это, я подчинюсь. Но он этого не делает. Очень-очень медленно, даже ледники могли бы двигаться быстрее, он пересекает разделяющую нас площадку и поднимается по встроенной лестнице. Достигает люка. Затем он снова колеблется, глядя на вершины утесов и ярко освещенные рассветом вершины гор между нами и лагерем, который я только что уничтожил. Затем он смотрит вниз на Фила и молодую женщину, стоящих рядом с ним.

— Эй, люди, я делаю это не один. Тащите свои задницы сюда.

Фил начинает восхождение.

Молодая женщина смотрит на меня прищуренными глазами, излучающими враждебность. Но она откидывает в сторону свою личную неприязнь и начинает подниматься. Коммодор хорошо обучил своих офицеров. Меньшего я и не ожидал. Они достигают люка и молча следуют за коммодором в мой командный отсек. Они не разговаривают, даже зайдя в отсек. Коммодор стоит неподвижно две целых три и десятых минуты, он просто смотрит. Я бы многое отдал, чтобы узнать его мысли. С шипением пневматики я закрываю люк и жду, когда он отдаст команду.

Вместо этого он начинает снимать биозащитное снаряжение. Под ним на нем громоздкая униформа и боевой шлем командного уровня. Он поднимает руки к шлему и говорит:

— Учтите, что сейчас вы увидите то, чего девяносто девять процентов моих солдат никогда не видели. Включая Фила, — добавляет он, бросая взгляд на моего механика, который смотрит на коммодора широко раскрытыми от удивления глазами.

— Для меня это большая честь, — говорю я.

— Ха! Да ладно тебе, — говорит коммодор и снимает шлем.

Узнавание гремит во мне.

Я сразу узнаю его лицо. Появились новые морщины, глубоко врезавшиеся в кожу и плоть под ней, но я знаю это лицо слишком хорошо. Я познаю огромное и внезапное ликование. КАФАРИ ЖИВА! Радость переполняет мой личностный гештальт-центр. Проносится по моей психотронной нейронной сети. Мои сенсоры гудят с кошмарным жужжанием, которого я никогда не слышал. Я открываю огонь из бесконечных повторителей, ракетами, даже из моих “Хеллборов”, в диком, непроизвольном салюте. В дань уважению достоинству моего противника. Моего друга. Который победил меня с таким блеском. Я преклоняюсь перед ее достижениями.

Моя капитуляция принята, мой грех искуплён, когда я передаю мощь своего оружия в ее умелые руки. Когда гром моего салюта затихает, превращаясь в трескучее эхо, я шепчу в ошеломленной тишине.

— За сто двадцать три целых и семь десятых лет я никогда не был так счастлив. Приказывай мне.

У нее вырывается странный смех, отчасти от разбитого сердца, отчасти от темных эмоций, которые я вообще не могу истолковать.

— Это было чертовски приятное приветствие, Сынок. Я думаю, ты напугал мою дочь досмерти.

— Твою дочь?

Кафари протягивает руку к молодой женщине, стоящей рядом с ней.

— Это Елена, — тихо говорит она. — Моя маленькая девочка. Она… вернулась домой, чтобы убить тебя.

— Если ты хочешь уничтожить меня, ты можешь в любой момент это сделать, Кафари, — говорю я и высвечиваю код команды уничтожения на своем переднем экране данных. — Тебе нужно только произнести.

Проходят долгие, пугающие секунды.

— Я думаю, — тихо говорит она, — что на данный момент молчание — лучший ответ.

Она медленно направляется к командирскому креслу.

— Вообще-то я не знаю, как всем этим пользоваться. Может быть, нам стоит позвонить кому-нибудь, кто знает?

Я не понимаю, что она имеет в виду, пока она не включает коммуникатор.

— Черный Лев, это Красный Лев. Ты на связи?

Мне отвечает знакомый голос.

— Черный Лев. Ты снял шлем, Красный Лев? — Голос Саймона озадаченный и встревоженный.

Теперь я понимаю, что боевой шлем Кафари служил не только средством связи и командования. Он изменял ее голос и скрывал ее пол, позволив принять облик коммодора Ортона, блестящая уловка для отвода подозрений от ее истинной личности. Я не должен удивляться. Это же та самая женщина, которая однажды уничтожила сарай, полный вооруженных до зубов пехотинцев дэнг, с помощью улья разъяренных пчел.

— Да, сняла, — говорит Кафари. — Здесь со мной кое-кто есть, Саймон. Я думаю, он хотел бы тебе кое-что сказать. Она смотрит в видеообъектив в передней части моего командного отсека, словно предоставляя мне полную свободу действий.

— Саймон? Это подразделение SOL-0045, запрашиваю разрешение на вывод VSR.

Голос, который командовал мной на полях сражений Этены, звучит как эхо из прошлого, недоверчиво.

— Сынок?

— Да, Саймон?

— Что, во имя ада, там у вас происходит?

— Я сдался коммодору Ортону, то есть Кафари, — поправляю я себя. — Могу я подать VSR?

По вполне понятным причинам Саймон не сразу находится что ответить, но потом все-таки говорит:

— Да, Сынок. Ты можешь подать VSR.

— Спасибо, Саймон.

Я передаю все, что узнал. Все, что я сделал — и не смог сделать — и надеялся сделать, включая мои планы по уничтожению тех, кто несет ответственность за зло, совершенное в этом мире. Это катарсическая, это затянувшаяся и запоздалая исповедь. За моим докладом следует только молчание. Я жду. Отпущения грехов. Осуждения. Любого ответа, который либо исправит, либо сломает меня. Я больше ничего не могу сделать.

— Сынок, — наконец заговаривает мой любимый командир, — хорошо, что ты вернулся, мой друг. Твоя идея кажется мне отличной. Даю разрешение. Действуй!

Яростная и лучезарная радость загорается в моем личностном гештальт-центре и распространяется по каждой молекуле моей кремневой души. Наконец-то долгой тьме пришел конец. Я включаю двигатели, сдаю назад и разворачиваю свой боевой корпус лицом к лицу к настоящему врагу, который вскоре познает всю полноту моего гнева. Я подключаю привод и двигаюсь вперед, более не парализованный.

Я иду в город, чтобы сразить нескольких филистимлян[47].