Со мной больше нет моего командира.
Теперь у меня вообще не будет командира. Я ошеломлен реальностью этой ситуации. Несмотря на предупреждения Саймона, я не верил в то, что командование Сектором полностью откажется от меня. Я не гожусь для самоуправления. Я знаю это, даже если Сектор этого не знает.
Что же мне делать без Саймона?
Мне даже не удалось доказать, что катастрофа была преднамеренно спланирована. Официальным вердиктом группы по расследованию был программный сбой в системе управления аэрокаром. Официальным — и единственно доказуемым — объяснением является несчастный случай. Я сохраняю подозрения, но мне нечем оправдать дальнейшую необходимость в боевой готовности, учитывая вынесение такого вердикта. Грузовое судно, доставляющее моего последнего командира в больничный комплекс на Вишну, едва покинуло док “Зивы-2”, как я получил первое коммюнике от президента Зелока.
— Боло. Проснись.
— Я не спал два дня, девять часов, пятнадцать целых и тридцать семь сотых минуты.
— Почему? — В голосе, обращающемся ко мне, слышится подозрение. Президент не счел нужным включить визуальную часть своей передачи, так что я разговариваю с бестелесным голосом. Я нахожу обезличенное приветствие неожиданно раздражающим. Я не запрограммирован на сложный протокол общения, но я привык к вежливости.
— Попытка Сара Гремиана убить моего командира вывела меня из режима неактивного ожидания. По приказу командира я поддерживал режим активного ожидания, наблюдая за разворачивающейся ситуацией. Когда аэромобиль моего командира потерпел крушение, в результате чего он был серьезно ранен, я не мог вернуться в режим неактивного ожидания, учитывая параметры текущей миссии. SWIFT-сообщение командования сектора, уведомляющее меня о состоянии здоровья Саймона Хрустинова, вышедшего на пенсию, и о том, что замены командира не ожидается, немедленно перевело меня в режим постоянной активной готовности. Поэтому я бодрствую.
— Понятно… — Я замечаю небольшое ослабление враждебности в его словах. — Что ж, вот мой первый приказ, Боло. Отключись и оставайся отключенным, пока я не позову тебя снова.
— Невозможно выполнить директиву.
— Что?
— Я не могу выполнить эту директиву.
— Почему, черт возьми, нет? Я отдал тебе приказ! Подчиняйся немедленно! Сию же минуту!
— Вы уполномочены направлять мои действия по защите этого мира. Вы не уполномочены вмешиваться в мою основную миссию.
— Почему ты истолковал приказ ложиться спать как вмешательство в твою основную миссию? Я президент Джефферсона. Твоя миссия заключается в том, что я говорю.
— Неверно.
— Что? — Интонация недоверчивая, полная разочарованного гнева.
Я пытаюсь объяснить.
— Ваша вера в то, что вы имеете право определять мою основную миссию, неверна. Моя основная миссия была поручена командованием Сектора. Она не была отменена. Вы не уполномочены вмешиваться в критические параметры этой миссии.
Внезапно включается видеосопровождение звонка президента Зелока. Один взгляд на его лицо подтверждает, что Жофр Зелок сейчас злее, чем я когда-либо его видел. На висках у него вздулись вены, а лицо опасно побагровело.
— Ты видишь, кто я, Боло?
— Вы — Жофр Зелок, девяносто первый президент объединенного мира Джефферсона, под патронажем Конкордата.
— Так объясни мне, что за чушь ты несешь! Я твой командир и приказываю тебе спать!
— Вы не мой командир.
У Зелока чуть не вылезли глаза из орбит.
— Что ты хочешь этим сказать? Как это я не твой командир?! Послушай, машина, я не потерплю от тебя никакой чепухи, как слышишь меня? Тебе лучше прояснить этот момент прямо сейчас, иначе тебе будет чрезвычайно трудно найти запасные части! Я твой чертов командир, и никогда не забывай об этом!
— Вы не мой чертов командир. Вы гражданский орган власти, уполномоченный давать конкретные инструкции, которые уточняют для меня выполнение моей основной миссии.
Шесть целых и девять десятых секунды президент шевелит мясистыми губами, но издаваемые им звуки неразборчивы и не похожи на любой из человеческих языков, с которыми я знаком. Это любопытно, поскольку я запрограммирован понимать двадцать шесть основных терранских языков и лингва франка[18] восьмидесяти семи миров, которые используют различные пиджины и мультилингвы[19]. Мне еще не приходилось использовать эту информацию во время моей активной карьеры, но Бригада сделала все возможное, чтобы подготовить меня к любым непредвиденным обстоятельствам.
К президенту Зелоку в конце концов возвращается способность внятно говорить.
— С тобой спорить труднее, чем с Витторио Санторини. Хорошо, — сказал он, тяжело дыша. — уточни, в чем состоит твое основное задание. А потом дай мне прямой ответ, почему ты не желаешь уснуть, как было приказано.
Я боюсь, что это будет долгая и напряженная миссия без Саймона, который помогал мне на политических и психологических минных полях. Я делаю все, что в моих силах.
— Моя главная миссия — защитить эту планету от опасности. Как самое высокопоставленное государственное должностное лицо Джефферсона, вы уполномочены руководить моими действиями при выполнении этой миссии в случае вооруженной угрозы этому миру. В отсутствие командира-человека, координирующего оборону этой звездной системы, я обязан бодрствовать, чтобы заменить собою собственного командира, поддерживая наблюдение за меняющимися условиями, которые влияют на основную миссию.
— Понятненько! — Внезапная перемена тона и выражения лица наводит на мысль, что я сказал что-то, что понравилось Жофру Зелоку. Я лихорадочно соображаю, что же это было. На видеоэкране он улыбается, демонстрируя ухоженные зубы. — Ну вот. Теперь гораздо понятнее, не так ли?
Я рад, что меня поняли, хотя я все еще не понимаю, почему это объяснение так заметно изменило отношение ко мне.
— Что именно ты собираешься делать, пока бодрствуешь?
Поскольку я сам не уверен, что мне делать в течение долгих лет, которые, несомненно, будут включать в себя мою защиту этого мира, я не уверен, как следует отвечать. Я довольствуюсь самым простым ответом, который я могу дать.
— Продолжать наблюдение за потенциальными угрозами Джефферсону и разрабатывать возможные сценарии обороны, исходя из условий как на планете, так и за ее пределами.
— Вроде бы понятно. А может, и нет. Что именно ты имеешь в виду, говоря о наблюдении за потенциальными угрозами?
— Моя миссия включает оценку угроз от внутренних источников опасности, включая подрывную деятельность, саботаж вражеских агентов, вооруженных диссидентских организаций, которые могут представлять угрозу безопасности стабильности правительства и, следовательно, представлять потенциальную угрозу долгосрочному выживанию Джефферсона как автономной, самоуправляющейся планеты. Я слежу за экономическими условиями, чтобы давать советы своему командиру… — Я колеблюсь и исправляю это заявление — или высшему гражданскому должностному лицу, уполномоченному направлять мои действия в связи с возможными проблемами стабильности, которые могут повлиять на долгосрочную устойчивость Джефферсона как жизнеспособного общества. Моя миссия всеобъемлюща и имеет большое значение для командования Сектора, поскольку сейчас все наши офицеры участвуют в ожесточенных сражениях с мельконами и не могут прибыть на Джефферсон, чтобы взять на себя командование мною.
Жофр Зелок на мгновение хмурится, затем выражение, которое я не могу сразу истолковать, меняет черты его лица с тяжелой челюстью. Он колеблется, прежде чем заговорить, давая мне время сопоставить то, что я знаю о человеческой мимике за столетие общения с людьми. Я классифицирую конфигурацию движений мышц глаз, рта, бровей и челюсти как медленно начинающееся осознание чего-то непредвиденного и потенциально полезного.
— Расскажи-ка мне, — говорит он голосом, который напоминает мне мурлыканье котят, — о том, как идет война с мельконцами.
— Я не могу разглашать секретную информацию, — начинаю я, заслужив хмурый взгляд, — но в рамках вашего статуса необходимо разъяснить общую ситуацию, поскольку она касается безопасности Джефферсона.
— И какова эта общая ситуация?
— Судя по дислокации военно-космических сил, положению планет, с которых эвакуируется население, а также исходя из сообщений, которые передает Бригада в Центральные Миры и обратно по каналам связи флота, которые я регулярно отслеживаю, наиболее вероятно, что война продолжит удаляться от этого региона космоса. Учитывая полное уничтожение населения дэнг в этом секторе мельконианскими войсками, на ранее удерживаемой дэнгами стороне Силурийской Бездны больше нет обитаемых звездных систем. Зантрип — ближайшая звездная система, все еще удерживаемая дэнгами. Мельконцы не смогли колонизировать этот регион, потому что им приходится вести ожесточенные бои вдоль границы с человечеством, что вынудило Мелькон перенаправить корабли и персонал, которые, несомненно, были бы задействованы в процессе колонизации миров дэнга, вместо этого фронт с человечеством, бои бушуют в тридцати трех населенных звездных системах.
Я вывожу схематическую карту театра военных действий на информационный экран президента, тщательно опуская любую информацию, которую Жофру Зелоку не положено знать. Он прерывисто выдыхает, когда общая схема становится ему ясна.
— Конкордат не смог воспользоваться опустевшими мирами по тем же причинам, по которым этого не сделал Мелькон. Боевые действия в этом регионе, — я меняю цвет затронутых звездных систем, чтобы пояснить свое объяснение, — вынудили командование Сектора направить большую часть своих военных средств на защиту обитаемого космоса. Таким образом, образовался значительный буфер из семнадцати недавно необитаемых звездных систем между Джефферсоном и ближайшими планетами, удерживаемыми дэнгами или мельконианцами. Учитывая наше положение относительно текущих фронтов сражений, расположение в Бездне и незанятые звездные системы за ее пределами, Джефферсон сейчас, по сути, является самой изолированной населенной людьми системой в этом секторе космоса.
Жофр Зелок откидывается на спинку стула, и смотрит на схемы, которые я передал ему, в течение долгого времени, так что я начинаю сомневаться, собирается ли он продолжать говорить или мне следует просто прервать передачу. Наконец у него появляется медленная и загадочная улыбка.
— Очень поучительно, — бормочет он. — Да, действительно, очень поучительно.
Улыбка становится шире, указывая на состояние ума, которое я нахожу необычным. Конечно, я знал не так уж много глав государств планеты, но из многих источников я знаю, что ответственность за командование — это тяжелое бремя. Достаточно тяжелое, чтобы преждевременно состарить должностных лиц, даже во времена мира и экономической стабильности. Во время войны или угрозы войны — или какого-либо другого катастрофического сдвига, наносящего ущерб обществу, — это бремя может стать невыносимым. Оно погубило Абрахама Лендана, человека, который снискал глубокую преданность Саймона, любовь Кафари Хрустиновой — одного из самых творческих умов, с которыми я был знаком, — и уважение всего мира.
Поэтому мои логические процессоры сбивает с толку то, что президент Зелок так доволен моим VSR. Я ожидал бы более серьезной реакции от планетарного правителя такой изолированной системы, как Джефферсон, поскольку внешняя помощь и пополнение запасов маловероятны, если на этот мир обрушится какая-либо из ряда социальных, экономических или военных катастроф. Президент Лендан был, по всем показателям, которые я способен оценить, гораздо более способным лидером, чем Жофр Зелок.
Я испытываю серьезные опасения, когда человек, который будет руководить моими оборонительными действиями, откидывается на спинку стула и говорит:
— Это прекрасно, Боло, действительно, просто замечательно. Думаю, ты мне пригодишься.
Я подумываю о том, чтобы указать ему, что Жофр Зелок сам работает на Конкордат, выступая в качестве их доверенного лица в защите крайне изолированного уголка человеческого космоса, и что он, следовательно, работает на меня, поскольку я являюсь инструментом намерений Конкордата относительно защиты этого мира, но я не уверен, что он поймет это тонкое различие. Я все еще пытаюсь подобрать возможную формулировку, когда Жофр Зелок, беспокойно постукивая кончиками пальцев по блестящему дереву своего стола, задает еще один сложный вопрос.
— Как тщательно ты следишь за изменением ситуации, влияющей на стабильность нынешнего правительства?
— Пожалуйста, уточните. Мне нужны конкретные параметры, чтобы правильно ответить на ваш вопрос.
Он на мгновение задумывается, затем спрашивает:
— Какие именно данные о внутренней политической и экономической деятельности Джефферсона ты собрал для полковника Хрустинова, пока он не выключил тебя по моему приказу?
Это был самый простой и прямой вопрос, услышанный мною от Зелока.
— Потребуется примерно девять целых и девяносто две сотых часа, чтобы представить вам эту информацию со скоростью, подходящей для усвоения средним человеком.
Зелок несколько мгновений смотрит на меня округлившимися от удивления глазами, но быстро овладевает собой и, улыбнувшись, говорит:
— Я весь внимание, Боло. И я подозреваю, что сейчас никто не может сообщить мне более ценной информации. — С этими словами он берет стакан, стоявший на краю стола, и делает маленький глоток. — Ну, давай начинай, Боло. Я слушаю.
Я начинаю говорить. По мере того, как я объясняю свои методы сбора данных и обобщаю данные, которые я собрал по приказу Саймона, — в которых зияют существенные пробелы, совпадающие с периодами моего отключения, — улыбка Жофра Зелока сменяется шоком, за которым медленно тлеет гнев. Но, наконец, он сменяется резкой, испуганной улыбкой, которая, кажется, указывает на восторг.
Этот калейдоскоп вызывает смутное беспокойство, пронизывающее сложную эвристику, управляющую моими логическими процессорами и схемами стабилизации и анализа личностного гештальта. Саймон не доверял политической партии, которую представляет Жофр Зелок. Философия и действия коалиции ДЖАБ’ы основаны на тревожно высоком проценте фальсифицированных данных. Финансы коалиции и ее связи с другими мирами вызывают недоумение. Кроме того, ДЖАБ’а применяет методы социальной инженерии, доказавшие свою неэффективность на многих человеческих мирах, включая Терру.
Поскольку я оперирую крайне неполными данными, очень важно, чтобы я был в курсе последних событий, отслеживая общественные тенденции, экономические условия и изменения в законодательстве и конституции. Возможно, ДЖАБ’а все-таки нашел способ воплотить свои идеалы социального и экономического равенства и всеобщего доступа к ресурсам в систему, которая функционирует более эффективно, чем ее идеологические предшественники?
Передо мной стоит масштабная, многосторонняя рутинная работа по получению точного VSR, который я затем должен проанализировать и включить в свои оценки угроз и планы обороны на случай непредвиденных обстоятельств. Поскольку я сейчас, по сути, переведен в режим активного ожидания с низкой вероятностью возврата в неактивное состояние, у меня, по крайней мере, будет время, которого потребует эта задача. При условии, конечно, что ныне удаленный враг не проявит нового интереса к этому участку Силурийской Бездны.
Список остающихся без ответа вопросов растет с каждой секундой, поскольку многие вопросы, которые меня озадачивают, вызывают еще больше вопросов, создавая быстрый поток данных о нерешенных проблемах, на которые я должен найти ответы. Я не уверен, что на некоторые из этих вопросов вообще существуют ответы. Я испытываю страх, что обладаю слишком ограниченным пониманием хитросплетений человеческого мышления и динамики общества, даже чтобы понять эти ответы, в том маловероятном случае, если я их действительно найду.
Меня не утешает следующий комментарий Жофра Зелока, произнесенный задолго до того, как я закончил перечислять свои усилия по анализу данных. Он одаривает меня выражением, которое я определяю как самодовольное удовлетворение.
— Ты очень скрупулезен, Боло. Да, действительно, ты делаешь очень похвальную работу. Продолжай в том же духе! — И постукивает аккуратно наманикюренными кончиками пальцев по мягкому подлокотнику своего кресла, слегка прищуривает глаза, обдумывая то, что я сказал, или, возможно, возможные действия, которые он хотел бы предпринять, основываясь на моем VSR.
Президент явно принял какое-то решение, он отставляет чашку в сторону, наклоняется вперед и делает несколько коротких пометок на своем настольном сенсорном интерфейсе, микротонкой пленке для записей, встроенной в поверхность стола, которая преобразует его почерк в компьютерные записи. На рабочем столе возникает экран конфиденциальности, блокирующий любой вид записи, включая видеокамеру его коммуникационного экрана. Даже камеры видеонаблюдения в помещении не в состоянии увидеть поверхность стола в этот момент.
Я обращаю внимание на эти детали прежде всего потому, что у меня нет разрешения на доступ к базе данных этого интерфейса. Поэтому в ней хранится самый защищенный набор данных на Джефферсоне, за исключением, конечно, моих собственных засекреченных систем. Спустя шестьдесят восемь целых и три десятых секунды президент решительно погружает стилус в блокнот с данными, помещает свои заметки на постоянное хранение и начисто стирает данные с поверхности стола. Щиток секретности опускается, а затем он обращается ко мне в быстрой, решительной манере.
— Через несколько дней Объединенная ассамблея проведет голосование по некоторым важным законодательным актам. В некоторых регионах было много разногласий по ним, много недовольных разговоров и даже угроз со стороны определенных слоев населения. Я не говорю о рутинных угрозах типа “Я больше не буду голосовать за вас, если вы проголосуете за это”. Такого следовало ожидать. Никогда не получается предложить какое-либо серьезное изменение в правовом кодексе, не потрепав кого-нибудь по рукам.
Я напоминаю о необходимости изучить этот находящийся на рассмотрении законопроект и причины, по которым он был предложен, а также опротестован, поскольку он так сильно беспокоит президента. После того, как он раскроет причину своей озабоченности, я сделаю это своим наивысшим приоритетом.
— Что вызывает беспокойство — по крайней мере, у меня — так это угрозы возмездия в отношении трудолюбивых членов Объединенной ассамблеи. Если они проголосуют за принятие этого закона, если они поддержат меры, имеющие решающее значение для защиты этого мира, диссиденты заговорят о личном и жестоком возмездии членам Ассамблеи и их семьям.
Если Зелок говорит правду, он бросает своим политическим противникам серьезное обвинение. Тактика запугивания неизменно является отличительной чертой тех, в чьих планах злоупотребление властью. Такая практика достойна презрения. Если угроза, которую они представляют, достаточно серьезна, честь требует, чтобы в ответ на такие угрозы были приняты все надлежащие юридические — или физические — меры, необходимые для устранения угрозы отдельным лицам или обществу в целом.
Если будет достаточное количество диссидентов, выступающих за запугивание, принуждение и жестокое возмездие законно избранным должностным лицам, Джефферсон может столкнуться с серьезной угрозой. Внутренний враг может быть столь же опасен для долгосрочной стабильности, как и вторжение извне. Внутренний враг куда коварнее — среди своих сограждан людям трудно распознать тех, кто угрожает их безопасности, свободе и благосостоянию.
Боло запрограммированы на строгую этику в этом отношении, и на то есть веские причины. Если бы Боло использовали свою огневую мощь для узурпации контроля над местной системой управления, немногие правительства смогли бы что-либо предпринять, чтобы остановить это. Тирания есть тирания, независимо от того, совершается ли людьми друг над другом или военными машинами против своих собственных создателей.
Узурпация — один из семи смертных грехов, которые может совершить больной Боло, грех, который запустит протокол “Резарт”, не позволяя Боло действовать в соответствии со своей дестабилизированной психотроникой. Мало чего человек боится больше, чем вероятности безумия Боло. Намерения — добрые или нет — не имеют значения, когда на карту поставлено выживание человека.
Голос Зелока вырывает меня из моих рассеянных мыслей.
— Голосование должно состояться через шесть дней. Я хочу получить полный отчет о деятельности и планах диссидентов еще до этого срока. Я дам тебе дальнейшие указания после того, как ты проинформируешь о том, что тебе удастся раскрыть.
Президент прерывает связь. Благодаря не отмененному наблюдению за линиями передачи данных, ведущими от компьютеров президентской резиденции, я вижу, что он немедленно звонит Витторио Санторини. Я размышляю, должен ли я следить за этим разговором, наряду со всем остальным, что я пытаюсь сделать. Прежде чем я успеваю решить, прерывать контакт или нет, Санторини берет трубку, и Зелок говорит:
— Витторио, у меня замечательные новости. Нет, не по телефону. Встретимся как обычно? В половине пятого подойдет? Превосходно. Мне не терпится все обсудить.
Президент прерывает связь, оставляя меня размышлять над тем, что Жофр Зелок должен рассказать основателю и ведущей силе, стоящей за коалицией ДЖАБ’ы. Домыслы в темноте бесполезны. Я обращаю свое внимание на сложную задачу изучения того, что произошло за большую часть последних десяти лет и что, возможно, говорят и делают диссиденты, о которых говорил президент Зелок. Впрочем, я не уверен в том, что, даже собрав нужную информацию, я пойму, как мне следует действовать дальше. Печально ожидать дополнительных указаний от человека, которому Саймон Хрустинов отказывался доверять.
Но у меня нет другого выбора.
В отличие от Жофра Зелока, я недоволен.
Саймон то приходил в себя, то снова терял сознание, оказываясь где-то в бездне, где он не ощущал никакой связи ни с самим собой, ни с окружающим его миром. Это было похоже на дрейф сквозь густой туман, где каждое прикосновение удушливого пара резало, как колючая проволока. Саймон не понимал, где находится и что с ним. Он не помнил ничего, кроме вспышки смертельного страха, поглотившей все остальные чувства помимо боли.
Когда боль прекратилась, внезапно, как будто ее никогда и не было, Саймон кубарем полетел в бездонную черную дыру, в которой не существовало ничего, даже его самого. Когда он снова проснулся, его разум был на удивление ясным, но он ничего не чувствовал. Это было достаточно тревожно, чтобы подтолкнуть его к дальнейшему пробуждению. Он с трудом открыл глаза и не обнаружил ничего, что выглядело бы хотя бы отдаленно знакомым. Помещение, в котором он лежал, было маленьким и тесным, что показалось ему странным, поскольку он был уверен, что получил достаточно серьезные ранения, чтобы нуждаться в помощи в больнице.
Его схватили? Похитил Витторио Санторини в какой-то странной вендетте?
Он попытался дотянуться до своего наручного коммуникатора, чтобы связаться с Сынком, и обнаружил, что не только ничего не чувствует, но и не может пошевелиться. Напряжение не вызвало никакой реакции, даже подергивания. В его замешательство начал просачиваться страх, холодный и ядовитый. Он уставился на те части комнаты, которые мог видеть, и нахмурился, точнее нахмурился бы, если бы мог контролировать свое тело. Стены и потолок выглядели как внутренности космического корабля.
Он побывал на достаточном количестве межзвездных транспортов того или иного типа, чтобы знать явные признаки, и в этой комнате они были. Он пытался разгадать, как он мог оказаться на космическом корабле, когда услышал звук где-то позади себя, точь-в-точь похожий на открывающуюся дверь каюты.
— Вы наконец очнулись, полковник, — произнес тихий, успокаивающий голос. Мгновение спустя в поле его зрения появился незнакомый мужчина. Он был одет в белую медицинскую форму. — Я доктор Зарек, полковник. Нет, не пытайтесь двигаться. Мы установили в вашей нервной системе наноблоки, которые удерживают вас от смещения, даже непроизвольного. Вы помните, что произошло?
Саймон не мог покачать головой, и его голосовые связки, казалось, тоже ему больше не принадлежали. Доктор нахмурился, постучал по чему-то позади себя и пробормотал:
— Слишком высокий уровень. Давайте немного снизим это значение.
Саймону стало немного больно. Его первым добровольным звуком было шипение, которое он почти не контролировал, поскольку его организм начал реагировать на причиненные ему чудовищные повреждения. Затем он понял, что может двигать лицом, совсем чуть-чуть.
— Что со мной? — прошептал он, едва в состоянии контролировать мышцы рта и языка настолько, чтобы выдавить вопрос.
— Ваш аэромобиль разбился. Если бы вы были кем-то другим, я бы сказал, что вам очень повезло. Вместо этого я скажу, что вы осторожный офицер бригады и прислушались к интуиции, которая побудила вас бронировать свой аэромобиль. Это спасло вам жизнь.
— Сбили? — сумел спросить он.
— Вряд ли, — отведя взгляд, ответил доктор Зарек. — И ваш Боло тоже так не думал. Я был в комнате, когда ваша жена связывалась с Боло, поэтому я слышал, что он говорил. — Выражение лица доктора изменилось, сменившись чем-то, что Саймон не мог до конца понять. — Он извинялся. Боло попросил вашу жену сказать вам, что это его вина. Он ожидал ракеты и не принял во внимание возможность саботажа.
Саймон прищурился, затем поморщился. Что же стало с его телом, если даже малейшее движение причиняет ему такую адскую боль? Через наноблок размером с тело? Затем Саймон заставил себя вернуться к более серьезной проблеме. Если Сынок решил, что его аэромобиль подвергся саботажу, у Саймона тоже не осталось сомнений. Однако его беспокоило то, что он не мог вспомнить аварию.
— Не помню, — с трудом выдавил он из себя.
— Это не особенно удивительно, — сказал доктор Зарек, слегка нахмурившись. — Ваш мозг отказывается извлекать из памяти страшные воспоминания. Это защитная реакция, точно такая же, как тело может вырабатывать достаточно эндорфинов, чтобы заглушить сильную боль на время, достаточное для того, чтобы оказаться в безопасности. В момент аварии вы поняли, что вас решили погубить, и ужаснулись участи жены и дочери, оставшихся в руках враждебного режима. Если у вас будет достаточно времени, воспоминания, вероятно, всплывут на поверхность, как только ваше подсознание решит, что у вас достаточно окрепла психика.
Объяснение было правдоподобным, хотя его беспокоило, что какая-то часть его, которую он не мог контролировать, была способна скрыть что-то настолько серьезное от его сознательной памяти. Затем возникла новая мысль, более тревожная:
— Кафари! Где…?
— Она осталась на Джефферсоне, полковник. Не захотела бросить там дочь. А вы на борту малийского грузового корабля, направляетесь к Вишну. — По его лицу пробежала недовольная тень. — Я был главным хирургом Университетской больницы. Я собрал целую бригаду хирургов, чтобы стабилизировать вашу состояние. Мы сделали все, что могли, но я могу заверить вас, что медицинской помощи и реабилитации, которые вам понадобятся, на Джефферсоне не существует.
Брови Саймона дернулись, когда он сосредоточился на самой загадочной части этого заявления.
— Был? — прохрипел он.
Доктор Зарек выдержал его пристальный и непоколебимый взгляд.
— Полковник, я наблюдал за ДЖАБ’ой почти так же пристально, как и вы, и я могу сказать вам, сэр, мне не нравится то, что я вижу. — Мышцы на его челюсти дернулись. — Новость о вашем отзыве бригадой моментально распространилась по всем газетам, информационным чатам и средствам вещания Джефферсона. Как и злорадство по поводу вашей почти смертельной аварии. И я намеренно использую слово “злорадство”. Они назвали это попыткой самоубийства. “Опальный офицер пытался покончить с собой, чтобы не предстать перед военным трибуналом”.
Саймон выругался и попытался встать.
— Полегче, полковник, — предупредил доктор Зарек. — Ты пока не можешь двигаться, и не позволяй себе даже малейшее физиологическое напряжение, не пытайся. — Несмотря на успокаивающий, предостерегающий тон, его глаза светились от гнева, пока он изучал монитор вне поля зрения Саймона. — Так-то лучше. Что касается остального… Правительство, готовое разрушить карьеру офицера бригады “Динохром”, - это правительство, которому нельзя доверять. Но они этим не удовлетворились. Они даже пытались убить тебя. Это наводит меня на некоторые очень неприятные мысли. Я не знаю того, что известно вам, полковник, или насколько большой угрозой могут быть Витторио Санторини и Зелок… Но я могу сказать это без колебаний. Я не заинтересован оставаться там, где руководит такое правительство. Во-первых, я политически неблагонадежный. Я был младшим членом медицинской бригады Абрахама Лендана сразу после войны. Мои взгляды на ДЖАБ’у широко известны. Если они пришли за вами, полковник, они пойдут и за другими, и раз уж их покушение на твою жизнь сошло им с рук, они могут преспокойно начать расправу с остальными инакомыслящими. И к тому же я по происхождению Грейнджер, а к ним джабовцы питают особую неприязнь… Поэтому я воспользовался служебным положением и настоял на том, чтобы лично сопровождать тебя на Вишну. Я не намерен возвращаться. Если Вишну не позволит мне остаться, я поеду на Мали. Там тоже нужны хирурги, — добавил он мрачным голосом. Его глаза снова затуманились. — У меня нет семьи, — тихо сказал он. — Они были убиты на войне. Дом был почти прямо под Кошачьим когтем… — Воспоминания промелькнули в его глазах, влажных и наполненных тоской. — Я пытался — очень сильно, полковник, — убедить ваших уехать с нами…
Саймон точно знал, почему они этого не сделали. доктор Зарек просто подтвердил это.
— Ваша дочь ни за что не желала улетать, а ваша жена записала вам послание, которое я могу воспроизвести сейчас, если хотите, или я могу запустить его позже.
— Позже, — прошептал Саймон. Он поймал взгляд хирурга и удержал его. — Расскажи мне.
Зарек сразу понял, что хочет знать тяжело раненный офицер.
К тому времени, когда Зарек замолчал, Саймон был глубоко благодарен за то, что существуют нанотехнологические неврологические блоки. Он не представлял, что возможно нанести такой ущерб человеческому телу и выжить при этом. Если операции, которые ему все еще предстояли — а их было ужасающее количество, — пройдут успешно, и если терапия регенерации нервов и клеточная реконструкция сработают, он, возможно, снова сможет ходить. Через год или два. Гораздо хуже было осознание того, что Кафари не могла — не хотела — уехать без их ребенка.
Саймону приносила мрачное утешение лишь мысль о том, что ДЖАБ’а потратила много лет, упорно стараясь привлечь на свою сторону Елену. Ясное дело! Ставшая ярой джабовкой, дочь офицера Бригады — огромная ценность для пропагандистов Санторини. Он никогда не забывал — не мог — тот адский год, через который они провели Елену в детском саду, за которым последовал продуманный и высокоэффективный пример социальной инженерии, когда она пошла в первый класс. Елена до сих пор свято верила в то, что борющаяся за всеобщее равноправие и общественное благосостояние ДЖАБ’а спасла ее от зверств учительницы, организовавшей травлю на почве личной неприязни. Она все еще была убеждена в том, что именно ДЖАБ’а восстановила справедливость, превратив остальных детей из ее лютых врагов в лучших друзей. Она так и не поняла, что это добрая и справедливая ДЖАБ’а изощренно травила ее с самого начала.
ДЖАБ’е было очень выгодно иметь убежденную сторонницу в лице Елены. Саймон еще не знал, как джабовцы собираются использовать его дочь в своей пропаганде, но Витторио и Насония Санторини мыслили масштабами десятилетий и поколений. Они явно что-то задумали по отношению к Елене задолго до ее поступления в школу. Теперь лежавшему в параличе на борту грузового корабля Саймону оставалось лишь надеяться на то, что планы ДЖАБ’ы относительно его дочери не подразумевают физического устранения ее матери.
Их выселяли!
Все произошло неожиданно. Желая немного прийти в себя после случившегося, Кафари взяла в космопорте отпуск по случаю тяжелой утраты. Придя домой она обнаружила новое сообщение на своем информационном экране, ее изнуренный мозг с трудом складывал отдельные слова в предложения. Но сколько бы раз она ни перечитывала это письмо, в мерзкой записочке говорилось одно и то же.
“Будучи иждивенцами офицера вооруженных сил, не являющегося гражданином Джефферсона, который был уволен и с позором выслан за пределы планеты, настоящим вы выселяетесь из принадлежащих правительству помещений, которые вы больше не имеете права занимать. У вас есть двадцать пять часов с момента получения этого сообщения, чтобы вывезти себя, свою дочь и свои личные вещи из дома, который вы в настоящее время занимаете. Неспособность покинуть территорию в течение отведенного времени приведет к штрафам и возможным уголовным обвинениям за незаконную оккупацию военного объекта с ограниченным доступом. Оставленные личные вещи будут конфискованы и розданы нуждающимся. Присвоение же государственной собственности будет приравнено к краже и повлечет за собой уголовную ответственность.”
За сообщением следовал длинный список предметов, которые Кафари не разрешили вывезти. Собрать вещи было нетрудно, поскольку практически все в квартире было классифицировано как государственная собственность, включая чрезвычайно дорогую компьютерную систему, которую она приобрела на свои собственные деньги для удовлетворения чрезвычайно сложных потребностей психотронного программиста. Онемев от негодования, она была не в силах даже выругаться. Наконец Кафари нажала на кнопку своего наручного коммуникатора.
— Папа?
— В чем дело, дорогая?
— Как связаться с твоим адвокатом?
— Звучит не очень хорошо. Что не так?
— Нас выселяют и при этом пытаются конфисковать вещи, которые мы сами купили.
— Записывай номер!
Пять минут спустя она изливала свою обиду Джону Хелму, который задал несколько коротких вопросов, включая вопрос о том, есть ли у нее доказательства того, что эти вещи были оплачены из личных средств.
— О да, — заверила она его, — у меня полно доказательств.
— Хорошо. Перешлите мне уведомление о выселении и начинайте собирать вещи. Мы не сможем сохранить за вами ваше жилье, но ДЖАБ’а не приберет к рукам вашу собственность. По крайней мере, это я могу сделать. Если ничего другого не останется, в крайнем случае мы выступим в вечерних новостях. Вряд ли джабовцы пойдут на то, чтобы на глазах у журналистов воровать вещи у чуть не потерявшей кормильца героини войны и ее маленькой дочери. Тот идиотский фильм о тебе, в котором снялась Мирабелла Каресс, в конце концов может оказаться для чего-то полезным.
— Хорошо. Я немедленно перешлю вам все документы. Большое вам спасибо!
— Рад помочь вам.
Она откинулась на спинку стула, размышляя, с чего начать и как ей все упаковать, когда кто-то позвонил в дверь. Вздрогнув, Кафари переключила изображение с экрана на камеру наблюдения у входа. Она была поражена еще больше, увидев, кто это пришел.
— Айша? — произнесла она вслух, не совсем веря своим глазам. Она подлетела к двери и открыла ее с удивленным видом.
— Айша Гамаль? Что, черт возьми, ты здесь делаешь? Как ты сюда попала?
Пожилая женщина одарила ее медово-теплой улыбкой.
— Я давно хотела тебя повидать, но последние годы ты была так занята, что я не хотела тебя беспокоить. Теперь все, кажется, по-другому?.. Поэтому я просто села в машину и приехала тебя навестить. — С этими словами Айша показала карточку-пропуск, которая теперь требуется всем, кто хочет попасть на базу “Ниневия”. У полицейского взвода у ворот чесались пальцы на спусковых крючках, и они серьезно подозревали всех и вся, кто пытался проникнуть в их штаб-квартиру и тренировочную базу. — Мне пришлось просить об услуге шерифа Каламетского каньона, но он добился для меня разрешения.
Кафари, как громом пораженная, переводила взгляд с карточки-пропуска на лицо Айши.
— Ты хоть представляешь, как трудно получить подобное разрешение? Даже у моих родителей были проблемы с его получением.
Айша одарила ее широкой улыбкой, блеснув золотыми звездочками: тонкая полоска окаймляла один зуб, сверкающая звезда была инкрустирована в другой. Это была древняя форма искусства, культурная традиция, которую первые пионеры принесли к звездам с самой Терры.
— Да уж, получить его было, нелегко! Но против шерифа Джекли у них не было ни единого шанса, как только я смогла убедить его. — Она подмигнула Кафари и снова ухмыльнулась.
У Кафари на глаза навернулись слезы.
— Я просто рада тебя видеть! Пожалуйста, заходи в дом. — Кафари провела ее в гостиную. — Хочешь что-нибудь выпить?
— Может быть, потом. Но сначала скажи мне вот что. Твоя маленькая девочка здесь?
Кафари покачала головой.
— Нет, она все еще в школе. Елена участвует в целой куче внешкольных кружков.
— Ну вот и отлично. Значит здесь только ты, я, и никого другого.
Кафари нахмурилась.
— Что случилось, Айша?
— Со мной — ничего, а вот с тобой… Но тебе досталась одна большая куча неприятностей. У тебя в каньоне много родственников, дитя, и не нужно напоминать, как тебе повезло, что они все еще у тебя есть. И все-таки мы с Дэнни решили, что должны хоть чем-нибудь тебе помочь. Ну хотя бы иногда приезжать в гости, чтобы тебе было с кем поговорить.
Слезы снова подступили к горлу.
— Может, ты не хочешь сейчас об этом, и все-таки, как поживает твой муж, дитя мое? В последнее время я почти не утруждаю себя прослушиванием новостей. Там сейчас не найдется и двух слов из десяти, которые будут правдой. Так что же с ним на самом деле?
На этот раз слезы полились рекой.
— Он жив, но он весь разбит. Как фарфоровая кукла, которую кто-то разбил о землю. — Она вытерла щеки. — Врачи говорят, что он сможет снова ходить. Когда-нибудь. Если повезет. Если его иммунная система не отторгнет матрицу костной регенерации. Хирурги и специалисты по реабилитации на Вишну наверное восстановят его…
— Восстановят? — негромко переспросила Айша, когда у Кафари осекся голос.
Она кивнула.
— Его голени и руки были раздроблены. Его грудная кость и ребра треснули, как покрытый паутиной лед. Им пришлось удалить осколки костей с его лица, их было много. Как только новая костная матрица заполнится, им придется вылепить для него новое лицо. И им придется проделать то же самое с его ногами и руками, только там все еще хуже, потому что многие нервы были разорваны и раздавлены. Они собираются попробовать молекулярную терапию регенерации нервов, чтобы заменить нервные сети, разрушенные в результате аварии. Бригада экстренной эвакуации сказала, что было буквально удивительно, что ни одна из его главных артерий не была порвана. Если бы так случилось, он бы истек кровью прежде, чем они добрались до него. — Она снова вытерла лицо. — По крайней мере, он на действительной службе, так что Бригада оплачивает счета за лечение.
— Значит, его не уволили, как говорилось в новостях?
Она покачала головой.
— Не совсем, нет. Конкордат переназначил его на другую планету. Он должен был принять командование другим Боло на каком-то Хаккоре. Они уже отправили за ним курьерский корабль, сказав, чтобы он был готов вылететь в течение трех дней. Но его аэромобиль разбился…
— Это был несчастный случай? — спросила Айша, пристально глядя Кафари прямо в глаза.
— Я не знаю, — прошептала Кафари. — Доказательств нет.
— Ха, — пробормотала пожилая женщина. — Я получила все доказательства, которые мне нужны, дитя, глядя на твое лицо и наблюдая за тем, что творится в городе. — Она кивнула в сторону Мэдисона.
Кафари вздохнула.
— Какова бы ни была правда, я ничего не могу с этим поделать, так или иначе. И как раз сейчас у меня на уме заботы поважнее. Нас выселяют. У нас есть двадцать пять часов, чтобы съехать.
— Двадцать пять часов? Дорогуша, нам с тобой предстоит изрядная работа, не так ли? — Она встала и оглядела квартиру. — У тебя есть какие-нибудь коробки? Или чемоданы?
— Айша, ты не обязана…
— О, да, знаю. Иногда Господь дает нам понять, что именно нужно делать, и я могу сказать по опыту, что мы превращаемся в подлых людишек, если не делаем это. Так что лучше скажи мне, что ты берешь, а что оставляешь, и мы начинаем.
У Кафари из глаз опять брызнули слезы, и она крепко обняла Айшу, которая в ответ сжала ее в сильных объятиях, словно стараясь защитить от враждебного мира. Возможно, это было глупо — или просто отчаянно, — но когда они начали разбираться с вещами, которые можно было вывезти, она почувствовала, как внутри нее поднимается волна надежды, рожденная осознанием того, что у нее есть поддержка как семьи, так и друзей. Какими бы плохими ни были события ближайших нескольких месяцев или лет, она не столкнется с ними в одиночку.
И если Дэнни и Айше Гамаль когда-нибудь понадобится помощь…
Кафари перевернет не просто горы — целые звездные системы, — чтобы прийти к ним на помощь.
По прошествии пяти дней, двадцати одного часа и семнадцати минут я прихожу к выводу, что попал в затруднительное положение и не знаю, как исправить ситуацию. Президент Зелок больше не связывался со мной, очевидно, он был слишком занят своими делами, ему явно не до меня. Мне неизвестно, чем он занят, потому что мой доступ к системе безопасности Президентской резиденции был заблокирован с помощью какой-то очень сложной программы на чрезвычайно дорогом психотронном оборудовании. Это было сделано вскоре после моего первого продолжительного разговора с президентом. Очевидно, что Зелок дорожит неприкосновенностью своей частной жизни и готов платить большие деньги, чтобы хранить в секрете свои дела.
Он не стесняется тратить и чужие деньги, при чем он занимается этим очень часто, исходя из данных, которые я обнаружил в детализации расходов его администрации за последние десять лет. Полтора десятилетия назад экономика была в бедственном положении. Сейчас же она вот-вот рухнет. Законодательство, находящееся на рассмотрении в Ассамблее Джефферсона, включает реструктуризацию налоговых кодексов Джефферсона, которые изменялись пять тысяч сто восемьдесят семь раз с тех пор, как Зелок пришел к власти. Эти изменения, которые возложили непропорционально большое налоговое бремя на владельцев бизнесов Джефферсона, средних и мелких предпринимателей, белых воротничков и сельскохозяйственных производителей, привели к массовым банкротствам, как личным, так и предпринимательским.
Я не понимаю стратегии, согласно которой предприятия лишаются прибыли, а доходы облагаются налогом до “паритетного уровня”, что приводит к закрытию фабрик и торговых точек, лишая работы все больше людей и увеличивая ряды безработных, которых затем приходится кормить и обеспечивать жильем за счет государственных субсидий. Теперь и так слишком мало граждан имеют доходную работу, чтобы обеспечить налоговую базу, необходимую для продолжения уже действующих программ государственных субсидий. Если не будут приняты решительные меры по устранению ущерба, нанесенного частному бизнесу, я прогнозирую экономический коллапс примерно через десять с половиной лет. Если сельскохозяйственным производителям Джефферсона не будут предоставлены налоговые льготы и капиталовложения, я предвижу голод через шесть и девять десятых лет.
Взятые вместе показатели выглядят мрачно.
Законопроект, который должен быть принят сегодня, решает эту серьезную ситуацию, но способом, который, вероятно, окажется неэффективным. Он не предлагает ни налоговых льгот, ни капиталовложений в сельское хозяйство Джефферсона. При внимательном прочтении текст этого законопроекта звучит как разглагольствование сумасшедшего:
“Поскольку монополистические интересы в сельском хозяйстве поставили под угрозу общественное благосостояние из-за отказов в обеспечении населения планеты продуктами питания, необходимых для поддержания здоровья и общественной безопасности, Ассамблея Джефферсона настоящим устанавливает кодекс налоговых правил для обеспечения справедливого распределения важнейших запасов продовольствия, накопленных в больших количествах и в настоящее время скрываемых сельскохозяйственными производителями; временно устанавливает необходимый уровень цен для регулирования сумм, законно взимаемых за оптовую и розничную продажу сельскохозяйственной продукции, в качестве необходимости для прекращения социально опасной деятельности и несправедливой практики, производимой в отношении беспомощного населения производителями монополистами; и обеспечивает основу, в соответствии с которой виновные в социальной несправедливости будут судимы и наказаны, включая возмещение, подлежащее выплате за любой ущерб, причиненный общественному благосостоянию указанной незаконной практикой.
Незаконная практика настоящим объявляется вне закона и карается тюремным заключением в местах лишения свободы и немедленной конфискацией всего частного имущества виновной стороны, которое должно быть справедливо распределено среди общественности в случае уклонения от уплаты налогов или получения доказательств запрещенной практики. Запрещенная практика включает в себя: завышение цен выше установленных правительством максимально допустимых рыночных цен на сельскохозяйственную продукцию и накопление сельскохозяйственной продукции с целью избежать участия в санкционированных законом, социально справедливых системах распределения.
Чтобы обеспечить постоянную доступность важнейших запасов продовольствия, предотвратить потерю рабочей силы на фермах и вознаградить народ Джефферсона за десятилетия страдания от монополистической ценовой политики, широкомасштабного ущерба окружающей среде и бессмысленного уничтожения общих ресурсов, Ассамблея Джефферсона настоящим учреждает новую популистскую систему поддержки фермерских хозяйств, состоящую из государственных джефферсонских общественных хозяйств. Настоящим все производители сельхозпродукции обязаны не менее пятидесяти часов в неделю трудиться в джабхозах, в качестве своей справедливой доли бремени, необходимой для того, чтобы прокормить растущее городское население. Продукты, зерно и мясо, поставляемые этими коллективами, будут бесплатно распределяться среди получателей государственных пособий, что облегчит бремя наиболее нуждающихся семей Джефферсона и обеспечит высококачественными продуктами питания экономически обездоленные слои населения.”
Тысяча триста статей законопроекта продолжаются примерно в одном и том же духе. Этот "план восстановления социальной справедливости” по обеспечению питанием безработных — не что иное, как безумие. Конечно, он обеспечит массовую общественную поддержку ДЖАБ’ы, учитывая, что городское население начнет получать продовольствие для себя бесплатно, но это разрушит экономическую систему, регулирующую продажу оставшихся продуктов питания, произведенных в частных хозяйствах. В настоящее время правительство является крупнейшим сегментом рынка, закупающим продовольствие на этих фермах. Если закон о джабхозах будет принят, потеря доходов фермерских хозяйств приведет к нисходящей экономической спирали во всей пищевой промышленности, приводя к массовому банкротству, которое распространится от производителей к упаковщикам, поставщикам, грузоотправителям и торговым точкам. Джабхозы в буквальном смысле запустят Джефферсон полным ходом по прямому пути к голодной смерти.
По сравнению с этим вторичные эффекты законопроекта кажутся почти ничтожными. В обмен на непосильный труд, выполняемый без оплаты и надлежащего оборудования, с использованием некачественных семян и без запрета на использование только проверенных эффективных химикатов, необходимых для получения здорового, съедобного урожая, работники популистской системы поддержки фермерских хозяйств получат лишь неохотное обещание, что их не посадят в тюрьму за их многочисленные предполагаемые “преступления” против народа.
Если вдуматься, то преступления заключаются только в том, что деревенские жители производят продукты питания, правда, помимо этого, они “злостно саботируют” правительственные программы повышения народного благосостояния, которые главным образом состоят в начатой три целых восемь десятых года назад конфискации сельскохозяйственных земель. Часть “земель, подвергшихся экологическому саботажу”, принудительно возвращается в свое “первозданное, естественное состояние”, в результате процесса, который, по-видимому, наполняет почву токсичными веществами, которые убивают все земные формы жизни, растущие на ней, чтобы обеспечить возвращение местных видов.
Угроза тюремного заключения, по-видимому, является единственным эффективным средством, найденным ДЖАБ’ой, чтобы побудить к “добровольному” соблюдению подобных указов, поскольку ни один разумный человек не поддержал бы их. Создается впечатление, словно города Джефферсона населены миллионами сумасшедших, демонстрирующих такое поведение, которое привело бы к отключению Боло, если бы Боло проявлял такие дико нелогичные мыслительные процессы или действия. Я ловлю себя на мысли, было бы человечеству лучше, если бы каждый человек был оснащен своей собственной биологической версией протоколов “Резарт”?
На такой вопрос я не предназначен отвечать.