I

Когда раздался стук в дверь ее офиса, Кафари подняла глаза и увидела мальчика-подростка, одетого в форму курьерской службы.

— Миссис Хрустинова?

— Да.

— Вам письмо, мэм.

Он вручил старомодный официальный бумажный конверт и ушел, прежде чем она успела потянуться за сумочкой, чтобы дать ему чаевые. Она обратила свое внимание на конверт, который открыла и обнаружила красивую пригласительную открытку. Эта надпись вызвала улыбку на ее лице.

Айша Гамаль и Джон Джеймс Хэнкок

имеют честь пригласить вас

на бракосочетание

Дэнни Гамаля и и Эмилии Бенджамен-Хэнкок,

которое объединит их жизни

в 10:00 утра.

Суббота, 10-го апреля

в резиденции семьи Хэнкок в

Симмерийском каньоне.

Кафари улыбнулась, обрадованная новостью. Она не знала Хэнкоков, но если Дэнни полюбил девушку из этой семьи, значит они были хорошими людьми. Она набрала ответ на своем компьютере, отправив сообщение, и добавила событие в свой календарь. Она не добавила имя Елены в ответ. Она слишком хорошо знала свою своевольную и предвзятую дочь, чтобы думать, что получиться что-то, кроме неприятностей, если она попытается затащить Елену на свадьбу фермеров. Кафари и так слишком часто ссорилась с дочерью… Но себе она не собиралась отказывать в удовольствии побывать в родных местах и повидать старых друзей.

День свадьбы выдался чудесным. Безоблачное небо голубело, как океанские волны. Кафари оставила Елену сидящей за компьютером и строчащей письма сонмищу подруг, чьей любимой темой для разговоров в эти дни были мальчики. И одежда, конечно, поскольку правильная одежда была необходима для привлечения мальчиков.

Кафари села в аэромобиль и направилась к Симмерийскому каньону. Она слишком долго не видела Дэнни и Айшу. Все они были так заняты, что оставалось очень мало времени на общение, тем более когда они жили так же далеко друг от друга. Кафари не нравилась ее новая мэдисонская квартира, но наставлять дочь на путь истинный было проще всего, живя именно в городе. Место, где жить, было еще одной битвой, в которой Кафари не хотела участвовать.

Приземлившись возле фермы Хэнкоков, Кафари позабыла грустные мысли. Лужайка перед домом была превращена в импровизированную парковку, в то время как лужайка за домом, окаймленная огородами, была превращена в свадебную площадь с цветочными беседками, столами, ломящимися от еды, и танцполом. Кафари оставила аэромобиль у края лужайки перед домом, взяла свой свадебный подарок и пошла вдоль гирлянд, которыми была обозначена дорожка вокруг дома.

Айша заметила ее почти сразу.

— Кафари, дитя мое! Ты приехала!

Она побежала по траве и крепко обняла Кафари.

— Конечно, я приехала, — улыбнулась Кафари. — Я бы не пропустила свадьбу Дэнни ни за что, кроме вторжения дэнгов.

Айша, одетая в потрясающий шелк с африканским рисунком, рассмеялась, хотя в ее глазах и притаилась грусть.

— Дитя, мой мальчик не отменил бы эту свадьбу, даже если бы ему пришлось жениться во время вторжения.

— У него, наверное, замечательная невеста.

Айша просто улыбнулась и повела ее вперед, чтобы познакомить с другими гостями на свадьбе. Кафари не знала большинство из них, но они все знали ее. К счастью, никто не затронул тему ее пропавшего мужа или отсутствующей дочери. Такая вежливость и забота освежали и очень успокаивали. Городская жизнь часто действовала ей на нервы.

Церемония была простой и красивой. Дэнни вырос в высокого статного юношу, прямого, как шомпол, и такого счастливого, что у него вот-вот лопнут швы на костюме цвета слоновой кости. Ткань сияла на фоне насыщенного красного цвета его кожи, пышущей теплом, как почва, вспаханная перед посевом. Его невеста, тоже одетая в платье цвета слоновой кости, придававшее ее лицу шелковый оттенок и подчеркивающее сияние ее сияющих глаз, улыбнулась ему и положила свою руку на его руку, когда священнослужитель начал обряд. Родители Эмилии стояли рядом с Айшой, мать невесты вытирала глаза. Также на свадьбу приехал из Каламетского каньона и дедушка невесты, Иеремия Бенджамен со своей женой Руфью.

Когда клятвы были произнесены, муж и жена повернулись лицом к толпе, улыбаясь, как дети, и по традиции перепрыгнули через метлу, скрепляя брак. Затем начались танцы, и у Кафари не было отбоя от кавалеров. Ей казалось, что она не улыбалась с тех самых пор, когда в последний раз видела Саймона. А когда Кафари пригласил на танец сам Дэнни, она просто расплылась в улыбке:

— С превеликим удовольствием!

— Спасибо вам за то, что приехали, — сказал Дэнни, закружив Кафари в танце. — Для меня много значило увидеть вас здесь сегодня.

— Это я должна благодарить тебя. В городе так… одиноко.

— Не знаю, как вы можете это выдержать, — сказал посерьезневший Дэнни, — если бы нас с Эмилией разлучили так надолго, я просто сошел бы с ума…

Покачав головой, он добавил:

— Честно говоря, не знаю, как ты держишься. Конечно, — он одарил ее странной легкой улыбкой, — я никогда не понимал, откуда берется твоя сила. Иногда я даже вас побаиваюсь, но пошел бы за вами в огонь и воду. В любую битву, которую вы сочтете нужной.

Кафари даже растерялась.

— Эмилия хочет с вами познакомиться, — сообщил ей Дэнни, — но очень боится, что не понравится вам.

— Почему она должна мне не нравиться? Ведь хватило же у нее ума выйти за тебя замуж!

— Это точно, — улыбнувшись, заметил Дэнни. — Я никогда не думал, что она скажет “да”. — Его счастливое выражение лица исчезло при мысли о таком явном несчастье, что у Кафари перехватило дыхание. — Видите ли, по сравнению с ее родителями мы просто бедняки. Нам с мамой не досталось кредитов на восстановление фермы, не говоря уже о покупке сельскохозяйственных машин и новом молочном стаде. Мы продали нашу землю, но и этих денег не хватило, чтобы начать все сначала, не в молочном бизнесе. Но знаменитые асалийские пчелы остались с нами, — усмехнувшись, продолжал он, — и это приносило достаточно денег, чтобы содержать маму, сдавать ульи в аренду для опыления сельскохозяйственных культур и продавать асалийский мед. Но мне пришлось наняться подручным на чужую ферму, чтобы свести концы с концами.

С этими словами Дэнни взглянул на жену, которая танцевала с кем-то, кого Кафари не знала, вероятно, с родственником, учитывая внешнее сходство.

— Я работаю в кооперативе семьи Хэнкок со времен войны. Они хорошие люди. Кооператив довольно быстро рос в последние несколько лет. Сейчас у нас четырнадцать семейств, которые работают и живут вместе с нами, а еще семь семейств вкладывают в кооператив деньги и дают, нам на прокат свои машины.

— Двадцать одна семья? — пораженно сказала Кафари. — Это довольно большая группа, не так ли?

Брови Дэнни нахмурились.

— Я скажу, что да. Сейчас у нас восемьдесят четыре человека в резиденции и еще сорок три в филиалах. Сначала в кооператив вступали те, кто, как мы с мамой, потеряли все на войне, а у Хэнкоков много земли, — он кивнул в сторону живописных полей, фруктовых садов и пастбищ, которые занимали значительную часть каньона, — и им повезло. Дэнги не добрались до Симмерийского каньона. Первые пять семей, создавших кооператив, были из Каламетского каньона. Это были друзья Хэнкоков, двоюродные братья и сестры, родственники мужа и жены. Они привезли все, что им удалось спасти: оборудование, домашний скот, но самое главное то, что с ними были их золотые руки и светлые головы. Все вместе мы очень неплохо зарабатываем… Особенно по нынешним временам… Но мы растем слишком быстро по нескольким тревожным причинам. Только за последний год Джонни Хэнкок подписал контракт с шестью новыми семьями, и за это время к нам прибились и те семь семейств, которые вкладывали деньги и лишь частично были заняты в кооперативе. Да мы приняли бы и сотню семей, если бы у нас было достаточно земли, чтобы соблюсти правительственные квоты и оборудовать наши собственные склады на том, что осталось. О том, чтобы продавать продукты на частных рынках, сейчас и речи нет. А джабские похитители земель продолжают национализировать земли и возвращать их в “естественное” состояние, одновременно требуя от нас, чтобы мы соблюдали их проклятые квоты. Ночами я лежу без сна, беспокоясь о том, чем все это закончится. — С этими словами Дэнни посмотрел на свою молодую жену, прелестную в свадебном наряде, жизнерадостную и красивую девушку, которая олицетворяла все, чего Дэнни Гамаль хотел больше всего в жизни: жену, которую он любил, надежду на появление детей и кого-то, кто будет рядом с ним, чтобы они вместе строили будущее, оставляя наследие, которое сохранится на поколения.

Если, конечно, ДЖАБ’а не разобьет вдребезги эти мечты.

Стоило Кафари подумать про ДЖАБ’у, как у нее похолодело внутри.

Музыка замолчала, и Дэнни повел ее туда, где Эмилия весело болтала с друзьями и родственниками.

Девушка подняла глаза, заметила Кафари и, побледнев, вскочила на ноги:

— Миссис Хрустинова!

— Просто Кафари, — сказала она с улыбкой. — Рада познакомиться с вами, миссис Гамаль.

Щеки Эмилии залил очаровательный румянец, и она сжала ладонь новой знакомой обеими руками.

— Спасибо, что пришли на нашу свадьбу. — С этими словами Эмилия поискала глазами Дэнни и залпом выпалила оставшуюся часть коротенькой речи, прежде чем у нее сдали нервы. — А еще мне очень хочется поблагодарить вас за то, что вы спасли Дэнни. Его не было бы в живых, если бы не вы, дэнги убили бы его. Он так много значит для меня, миссис… я имею в виду, Кафари, — поправилась она, снова смущенно покраснев.

Кафари усмехнулась и ласково пожала девушке руку.

— А где вы с ним познакомились? — спросила она Эмилию.

— Я училась в Мэдисонском университете Риверсайд, и ненавидела это место, пока не встретила Дэнни. Остальные парни в этом университете были такими… — Она подыскивала слова. — Недоразвитыми, что ли. Они говорили только о спорте и пиве. Я никогда и не думала, что люди могут быть такими глупыми и поверхностными. Затем я встретила Дэнни на митинге в кампусе против планов правительства закрыть сельскохозяйственный факультет, и все изменилось. — Она мило улыбнулась Кафари. — Я не знала, можно быть такой счастливой. Поэтому я просто хочу поблагодарить вас за то, что сохранила ему и Айше жизнь. Я благодарна вам больше, чем вы можете себе представить.

— Я думаю, вы слышали искаженную версию этой истории, потому что это Дэнни и Айша спасли мне жизнь, а не наоборот. А сегодня я рада познакомиться с девушкой, о которой Дэнни Гамаль достаточно высокого мнения, чтобы жениться.

Эмилия снова покраснела.

— Итак, почему бы тебе не рассказать мне о ваших планах после медового месяца?

Девушка заулыбалась, явно польщенная вниманием Кафари, усадила ее рядом с собой и стала оживленно рассказывать о маленьком коттедже, который они строили в уголке земли ее родителей.

— Мы купили его на наши с Дэнни сбережения. В коттедже будет специальный флигель для мамы Айши. Она по-прежнему сдает большую часть пчел в аренду владельцам садов в сезон опыления, а ее мед прекрасно продается на Мали по очень высоким ценам. А Дэнни — прирожденный скотовод, вы бы видели, каких улучшений он добился в молочном стаде. У него проницательный глаз и хороший инстинкт для разведения новых телок. У нас в два раза выросли надои, а спрос на сыр семейства Хэнкок просто взлетел до небес. И не только в каньоне, но и в Мэдисоне и даже на Мали!

— Я очень рада за вас, — улыбнулась Кафари, поймав взгляд Дэнни. — За вас обоих.

С этими словами она вознесла беззвучную молитву о том, чтобы Дэнни и Эмилия всегда были так же счастливы, как и в первый день их совместной жизни.

II

Мне одиноко без Саймона. Два года — это долгий срок, достаточный, чтобы начать скучать по лучшему другу. Я не могу даже связаться с его женой, поскольку Жофр Зелок запретил Кафари Хрустиновой выходить со мною на связь. Время проходит в ужасной скуке, потому что мне нечего делать, кроме как наблюдать за ухудшающейся ситуацией, с которой я ничего не могу поделать, — верный путь к катастрофе.

В настоящее время из своего ангара я наблюдаю за длинной вереницей транспортных средств, тянущихся из Каламетского каньона в Мэдисон. Транспортные средства являются частью массового протеста против обсуждаемого “Пакета мер по обеспечению налогового паритета”, вводящего новые налоги на фермерские хозяйства, голосование по которому состоится сегодня. Активисты грейнджеров называют предлагаемый пакет мер “верхушкой айсберга”, туманно ссылаясь на невидимые навигационные опасности, с которыми сталкиваются океанские суда в полярных регионах.

Их оппозиция родилась из-за формулировок, разрешающих правительству на законных основаниях изымать продукты, зерно и мясо, стратегии, разработанной, чтобы справиться с сокращающейся налоговой базой по мере того, как производители банкротились и сворачивали производство, неспособные получить достаточную прибыль, чтобы оплатить налоговое бремя, на сто двадцать пять процентов превышающее то, которое было до прихода к власти Коалиции ДЖАБ’ы.

Меня озадачивает, что правительственные чиновники удивляются, когда их действия приводят к логически ожидаемым результатам, но при этом не соответствующим целям, которых они намеревались достичь. Еще более загадочным для меня выглядит вопрос, почему методы, доказавшие свою неэффективность, не только продолжаются, но и расширяются в своих масштабах. Правительство губит сельское хозяйство собственной планеты. Я не единственный рациональный разум на Джефферсоне, способный осознать этот факт, но не дело Боло подвергать сомнению приказы своих создателей. Я здесь, чтобы выполнять их приказы.

Теперь в них входит наблюдение за другими, по-видимому, рациональными умами на Джефферсоне, выражающими вполне обоснованный протест против действий законно избранного правительства и его правоохранительных органов. Поэтому я внимательно слежу за девятьюстами частными наземными автомобилями, коммерческими грузовиками, устаревшими тракторами, комбайнами, механическими плодоуборочными машинами и фургонами для перевозки скота, которые перевозят пять тысяч сто семнадцать мужчин, женщин и детей с ферм, садов и ранчо Каламетского каньона в направлении Мэдисона. Кроме того, колонну обгоняют аэромобили, направляясь к главному муниципальному аэродрому Мэдисона.

В колонну вливаются еще сотни машин с ферм, разбросанных по обширной пойме Адеро. На момент моего прибытия на Джефферсон ни одна из этих площадей не обрабатывалась, но за последние десять лет они были терраформированы, чтобы заменить фермы в Каламетском каньоне, почва которых сильно пострадала от облучения во время боевых действий. Городская истерия по поводу “радиоактивной пищи” сделала это терраформирование необходимым, чтобы успокоить опасения общественности по поводу безопасности поставок продовольствия.

Несмотря на повсеместную нехватку продуктов питания, переустройство земель вызывает все более острую критику со стороны защитников окружающей среды, которые требуют немедленного закрытия всех “промышленных точечных источников загрязнения, загрязняющих нетронутую экосистему поймы Адеро”. Поскольку единственной отраслью промышленности в пойме Адеро является сельскохозяйственное производство, речь, судя по всему, идет об изгнании фермеров. Мне непонятна эта истерия, поскольку точечные сбросы из семнадцати небольших городов, расположенных все в той же долине Адеро, в течение одного календарного года производят в двенадцать раз больше химически загрязненных ливневых стоков, выщелачивания грунтовых вод и выбросов кишечной палочки в поверхностные воды, чем совокупные сбросы всех ферм в пойме за последнее десятилетие.

Пакет мер по обеспечению налогового паритета — со ста пятнадцатью несвязными поправками, получившими название “райдеры”, которыми надеются проложить путь к успешному принятию закона — включает формулировки, направленные на ликвидацию этих ферм, но не решает значительно более масштабных проблем городских токсичных выбросов. В случае принятия предлагаемого закона шесть тысяч сельскохозяйственных производителей закроются, обрекая десять тысяч восемьсот девяносто шесть человек на финансовую неплатежеспособность и безработицу. Данные опросов Грейнджеров указывают на повсеместную готовность начать все сначала в другом месте, но два года назад общепланетарный референдум в шесть миллионов голосов изменил конституцию, наложив мораторий на любое терраформирование в любом месте Джефферсона.

Закрытие шести тысяч ферм при одновременном запрете необходимого терраформирования окружающей среды, необходимого для выращивания продуктов, перевариваемых человеком, точно не сократит нехватку продовольствия, которая является основной причиной, по которой и был предложен Пакета мер по обеспечению налогового паритета. Попытки разгадать запутанные и нелогичные мыслительные процессы тех, кого я обязан защищать и повиноваться, могут свести меня с ума, и тогда перестанет иметь значение, понимаю я их или нет.

Я с прискорбием отмечаю, что гораздо лучше понимаю грейнджеров — группу, которую мне поручено преследовать, как потенциально опасных вооруженных диверсантов, — гораздо лучше, чем я понимаю людей, отдающих мне приказы. По крайней мере, правильно хорошо знать своего врага, чтобы перехитрить его. Особую озабоченность в моем анализе оценки угроз вызывает всплеск политической активности Грейнджеров, которая за последний год увеличилась в пять раз. Аниш Балин, двадцатитрехлетний активист Грейнджеров смешанного индуистского и еврейского происхождения, создал сайт информационной сети и ведет ежедневные заметки и еженедельную трансляцию данных, которая называется “Бить тревогу”.

В своих обращениях к тем, кого он называет “боссами большого города”, он призывает отменить мораторий на терраформирование, прекратить бесплатную раздачу продуктов питания в городах, отменить регистрацию оружия, уничтожить базы данных о его владельцах и разработать программу дальнейшего экономического развития по принципу “кто не работает, тот не ест”, которые позволят городским безработным трудиться на фермах Джефферсона и скотоводческих ранчо за еду и крышу над головой.

В большинстве цивилизованных миров такую экономическую программу назвали бы возрождением рабовладельческого строя и осудили. Цивилизованные миры обычно относятся к такому неодобрительно. Непримиримость Балина привела к консолидации городских избирателей, многие из которых не интересовались политикой, пока его гневная риторика не убедила их, что грейнджеры — опасные и психически неуравновешенные люди, выступающие за разрушение цивилизованного образа жизни Джефферсона.

Я предвижу неприятности, поскольку эти противоборствующие группировки готовятся к столкновению друг с другом за контроль над будущим Джефферсона. Численное большинство голосов Ассамблеи принадлежит городским, но число Грейнджеров достаточно велико, и при желании они могут наломать дров. Их сегодняшний марш протеста против “продразверстки” — наглядный тому пример. Это крупнейшая политическая демонстрация Грейнджеров, проведенная с момента принятия закона о регистрации оружия. Группы активистов Грейнджеров со всех двух обитаемых континентов Джефферсона объединились для организации митинга, правильно оценив экономические и юридические последствия налогового пакета для сельскохозяйственных производителей. Сельскохозяйственные и легковые машины увешаны транспарантами и плакатами с подстрекательскими лозунгами, выражающими недовольство Грейнджеров: “Никаких продуктов без вознаграждения!”, “Продразверстка хуже нашествия дэнгов!”, “Мои продукты — только через мой труп!” И самый логичный из них: “Уничтожьте фермы и умрите от голода!”

В лучшем случае эти лозунги свидетельствуют о враждебном настрое. Когда люди теряют средства к существованию, а на горизонте маячит общепланетарный голод, люди прибегают к отчаянным мерам. Это универсальная истина, что отчаявшиеся люди способны и желают совершать отчаянные и насильственные действия. Поэтому я пристально и бдительно наблюдаю за караваном, направляющимся в Мэдисон. Учитывая статус Грейнджеров как потенциально агрессивных диссидентов, я использую радар и рентген, чтобы исследовать содержимое автомобилей, проезжающих мимо базы “Ниневия”.

Я не обнаружил огнестрельного оружия или другого вооружения, хотя многие автомобили оснащены стеллажами для хранения длинноствольного оружия, используемого на полях и пастбищах для защиты от враждебных диких животных. Хищные виды, совершающие набеги на фермы и ранчо Джефферсона, увеличили свою популяцию на двадцать процентов за последние десять лет, в основном из-за строгих экологических норм, объявляющих большую часть предгорьев Дамизийского хребта неприкосновенным заповедником и устанавливающих критерии классификации нападающих на фермеров местных хищников-людоедов как неопасных охраняемых животных.

Нарушения этого закона рассматриваются в каждом конкретном случае. Обвинительный вердикт влечет конфискацию оружия, транспортного средства, с которого велся огонь, и земли, на которую умерщвленный хищник вторгся в поисках жертвы. Я не понимаю таких правил. Врага, который неоднократно демонстрирует свое бесстрашие перед человечеством и ненасытный аппетит ко всему, что движется, логично относить к категории приемлемых ответных мер типа “сначала стреляй потом спрашивай”. Если бы я был человеком, я бы сделал именно это.

Мне очень хочется, чтобы Саймон — или кто-нибудь другой — объяснили мне такое нелогичное законодательство в доступной мне логике, чтобы подготовить достаточно точные сценарии оценки угроз возможной подрывной деятельности, которые включат в себя принятие и обеспечение соблюдения таких законов. Будучи не в состоянии решить эти неприятные вопросы, я просто делаю все возможное, чтобы следить за протестующими, которые кажутся враждебными, но которые при этом очень стараются строго придерживаться правовых норм, регулирующих владение, транспортировку и использование личного оружия.

Поскольку личное оружие строго запрещено в “зонах отчуждения”, охватывающих правительственные объекты в радиусе двух километров — правило, принятое после преступных нападений на высокопоставленных лиц, прибывших с визитом с Мали и Вишну, — грейнджеры оставили свое оружие дома. Учитывая драконовские наказания, введенные за нарушение этих правил, рвение активистов Грейнджеров избежать юридических осложнений похвально и мудро.

Впрочем, это не побуждает меня ослаблять бдительность. Я запускаю беспилотник, чтобы следить за продвижением автоколонны через пойму Адеро к внешней периферии Мэдисона. Теперь в колонне тысяча шестьсот двенадцать транспортных средств, и на перекрестках начинают возникать пробки. Несмотря на заблаговременное уведомление организаторов акции протеста, полицейские силы Мэдисона не были развернуты для обеспечения бесперебойного движения транспорта.

Вместо этого полицейские объединились, чтобы сформировать кордон безопасности, окруживший зал собраний и Парламентскую площадь. Протестующим не разрешат войти в зал ассамблеи, и, по-видимому, никого не беспокоит нарушение транспортных потоков и сопутствующий риск случайных аварий. Муниципальный аэродром тоже забит машинами, поскольку пятьсот двенадцать частных аэромобилей прибыли более или менее одновременно, рассчитывая приземлиться и арендовать парковочные места на вторую половину дня. Однако психотронная автоматическая вышка аэродрома, которую не поставили в известность о предстоящем наплыве летательных аппаратов, приказала им занять, по-видимому, бесконечную позицию ожидания.

Возникший хаос, пока автовышка пыталась рассортировать векторы приближения пятисот двенадцати приближающихся аэромобилей, приводит к семнадцати практически аварийным случаям в течение пяти целых и семи десятых минуты, при этом аэромобили кружат и уворачиваются, как рой мошек над болотом. Наконец прибывает оперативник-человек и “решает” проблему пробок, закрывая аэродром, отказывая в разрешении на посадку вообще всем.

Разгневанные протестующие осыпают оскорблениями оператора вышки и начинают посадку вопреки директиве, паркуясь на поросших травой обочинах, а не на самом летном поле. Таким образом, они технически соблюдают приказ, запрещающий им приземляться на поле, одновременно демонстрируя неуважение к должностному лицу, отдавшему этот приказ. Ясно, что эти люди серьезно относятся к своему участию в запланированном митинге.

Караван наземных машин, въезжающих в отдаленные кварталы Мэдисона, рассыпался на отдельные части, которые медленно прокладывают себе путь по перегруженным городским улицам, вызывая открытую враждебность со стороны других водителей, а пешеходы и особенно стаи молодежи, даже кидают в грузовики и тракторы щебенкой, открыто нарушая строгий запрет на хулиганство в общественных местах.

Однако сотрудников правоохранительных органов, которые могли бы остановить преступников, наложить штрафы или произвести аресты, нигде не видно. Разъяренные водители и пассажиры обмениваются криками Грейнджерами, и перебранка быстро переходит в обмен угрозами и пошлостями по всей длине колонны протеста. Насилие вспыхивает, когда банды разъяренных безработных молодых людей выходят на улицы и нападают на наземные автомобили с металлическими трубами и тяжелыми спортивными битами. Они бьют стекла и крушат двери, крылья и капоты. Ситуация начинает стремительно выходить из-под контроля.

Атакованные водители газуют и едут прямо сквозь толпу, сбивая с ног вооруженных нападавших, пытаясь вывезти себя и свои семьи из зоны беспорядков. Одновременно они предупреждают по радио тех, кто находится позади них, чтобы те ехали по альтернативному маршруту. Авангард каравана, который прошел через опасную зону до того, как вспыхнуло насилие, достигает улицы Даркони, но обнаруживает, что дорога перекрыта. Пешеходная толпа контрпротестантов вырывается из боковых улиц, идеально срежиссированная по времени движения, что позволяет мне предположить, что все это было спланировано заранее, а теперь толпою управляют по радио.

Я улавливаю короткие, закодированные радиопереговоры, направленные в разные точки улицы Даркони в четкой схеме направления движения кем-то, кто кровно заинтересован в срыве демонстрации Грейнджеров. Кто бы это ни был, он мобилизовали огромные силы для противодействия протесту. Около шести тысяч человек высыпают на улицу Даркони и Парламентскую площадь, создавая “живые цепи”, чтобы помешать каравану Грейнджеров следовать к намеченной цели — просто проехать по улицам Мэдисона, спешиться и собраться на Парламентской площади, чтобы зачитать заявление с протестом против предложенного закона.

Головные машины колонны разъезжаются в разные стороны — машины въезжают в Парк имени Лендана и проезжают по боковым улочкам, окружающим Зал собраний. Грузовики и фургоны скапливаются в пробке, которая быстро приобретает вид мертвого затора, парализовавшего движение в центре Мэдисона. Десятиметровые трейлеры для перевозки скота оказываются зажатыми между бушующими волнами контрпротестующих и узкими улочками, предназначенными для размещения частных наземных автомобилей должностных лиц Джефферсона, а не огромных транспортных средств. Не в силах преодолеть повороты, необходимые для выпутывания, они становятся жертвами разъяренной толпы, кружащейся вокруг их крыльев. Когда полный хаос охватывает улицу Даркони и с ревом врывается на Парламентскую площадь, я получаю сообщение от Сара Гремиана, главного советника президента Зелока.

— Боло. Активация. Президент хочет, чтобы ты разогнал этот бунт.

Такого я не ожидал:

— У вас нет полномочий отдавать приказы, касающиеся моих действий.

— Президент Зелок сказал, что у меня есть полномочия.

— Меня это не волнует.

Подрагивание его век выдает раздражение и скрытую угрозу.

— Ты об этом пожалеешь! Ты что, забыл, что случилось с твоим командиром?

Мне хочется уничтожить этого человека на месте, но я сдерживаю свое желание развернуть системы вооружения. После минутного спокойного раздумья я понимаю, что могу дать ему два возможных ответа. Я решаю произнести их оба.

— Президент Джефферсона не подтвердил вашего командного статуса. Президент — единственное лицо на этой планете, юридически уполномоченное приказывать мне идти в бой. Что касается моего последнего командира, вы, очевидно, считаете, что он не был нужен вам для реализации ваших планов. Приказав мне перейти в состояние боевой готовности и вступить в бой, вы четкое продемонстрировали, что я вам нужен. Таким образом, ситуация иная. Было бы неразумно прибегать к угрозам в отношении Боло, который вам нужен.

— Ты угрожаешь мятежом?

— Я информирую вас о ситуации, с которой вы столкнулись. Боло Марк XX способен к самостоятельным действиям на поле боя. После того, как я переведен в состояние боевой готовности, я оцениваю угрозы и принимаю надлежащие меры реагирования для их устранения. Мне поручено защищать этот мир. Неразумно пытаться принуждать машину, способную проводить независимую оценку угроз.

Еще одна вспышка промелькнула в глазах Сара Гремиана, слишком быстрая, чтобы интерпретировать ее с какой-либо точностью. Он прищуривается и говорит:

— Хорошо, Боло. Сейчас ты получишь официальный приказ.

Связь внезапно обрывается.

Две целых восемь десятых минуты спустя я получаю еще одно сообщение, на этот раз от президента Зелока.

— Боло. Я хочу, чтобы ты подавить беспорядки у здания Ассамблеи. И я приказываю тебе выполнять приказы Сара Гремиана, как если бы они были моими собственными, потому что именно для этого он здесь — передавать тебе мои приказы. Это понятно?

— Да. — Я чувствую себя вынужденным добавить еще один комментарий. — Я не рекомендую посылать меня в сердце вашей столицы разгонять бунтовщиков. Существует семидесятивосьмипроцентная вероятность того, что демонстрация силы, которую представляют мой боевой корпус и вооружение, вызовет широкомасштабные и жестокие гражданские беспорядки. Я — боевая машина. Нерациональное использование ресурсов — использовать боевую машину для разгона толпы, которая мирно собиралась до тех пор, пока на нее не напал несанкционированный митинг контрпротестов, централизованно организованный…

— Как смеешь оспаривать мои приказы! — Лицо Зелока с тяжелой челюстью приобрело характерный темно-бордовый оттенок. — Никогда, никогда больше не указывай мне, что лучше делать! И не смей читать мне лекции о том, что законно, а что нет! Я, черт возьми, президент этой планеты, и ты никогда не должен забывать об этом. Твоя работа — заткнуться и делать то, что тебе говорят!

Мне хочется сообщить президенту Зелоку о том, что его оценка моей работы почти полностью неточна. Я также рассматриваю будущую ситуация, что после подавления беспорядков мне потребуется техническое обслуживание, которое президент скорее всего откажется санкционировать. Угрозы Сара Гремиана остаются в моих активных банках памяти, включенные в структуру логики власти, которую я изо всех сил пытаюсь понять, особенно в том, что касается моей миссии. Что бы я еще ни думал, один факт очевиден. Жофр Зелок имеет законные полномочия отдавать мне приказы. Я обязан подчиняться этим приказам. Поэтому я перехожу к соображениям материально-технического обеспечения.

— Мой боевой корпус слишком велик, чтобы добраться до главного места беспорядков, не разрушив при этом несколько зданий.

Президент Зелок расплывается в улыбке, откидываясь на спинку стула.

— Ты ошибаешься на этот счет, Боло. Мы расширили улицу Даркони. А также расширили несколько других. — Он вводит инструкции в свой планшет, и на экране данных оживает карта Мэдисона. Красным отмечен маршрут по нескольким улицам. Если масштаб этой карты точен, то можно будет провести мой боевой корпус по лабиринту, указанному на этой карте. Это будет нелегко, и мои турели перережут линии электропередач, а корпус повредит углы зданий, но это возможно.

Мне поручено идиотское задание, но я должен его выполнить. Мне было приказано подавить беспорядки, охватившие центр Мэдисона и широкую полосу вдоль маршрута осажденного каравана Грейнджеров. Я подаю сигнал воротам моего ангара. Простояв без движения шестнадцать лет, они жутко скрипят. Приятно снова увидеть солнечный свет. Приятно ощущать тепло ветра, поющего в моих сенсорных панелях. Приятно, наконец, двигаться после стольких лет бездействия.

То, что мне приказали сделать, мне не нравится, но важно. Беспорядки распространяются. Я объезжаю базу “Ниневия”. Мой беспилотник, который все еще кружит в небе над Мэдисоном, не обнаружил вмешательства в продолжающийся бунт ни единого из подразделений правоохранительных органов Мэдисона. Полиция продолжает охранять зал собраний, но ничего не предпринимает, чтобы попытаться остановить насилие, которое происходит буквально у них под ногами. Они просто стоят плечом к плечу за стеной поднятых защитных щитов и позволяют сражающимся наносить друг другу повреждения. Пригороды Мэдисона выросли за годы моего бездействия, распространившись на большую часть расстояния в девять целых пять десятых километра, которое когда-то было пустой землей между окраинами города и базой “Ниневия”. Я не могу заметно увеличить скорость, хотя и опасаюсь, что люди в Мэдисоне вот-вот начнут убивать друг друга, если беспорядки будут продолжаться и дальше с такой интенсивностью. Окружающий город слишком плотный, и я могу только медленно ползти по назначенному маршруту.

Я достигаю точки въезда и осторожно продвигаюсь вперед. Улицы не были расчищены от машин, что создает дополнительные логистические трудности. Я замедляю ход, почти останавливаясь, когда пешеходы замечают мой нос, кричат и разбегаются, напоминая потревоженное гнездо земных насекомых. Более серьезной помехой являются охваченные паникой водители, которые бросают свои машины или — слишком увлеченные разглядыванием моего оружия и гусениц — сталкиваются с припаркованными и движущимися наземными автомобилями, визжащими пешеходами и стенами зданий.

Я останавливаюсь, созерцая ковер из брошенных и разбитых транспортных средств на моем пути, в некоторых из которых сидят люди, отчаянно пытающиеся выбраться. Я прошу президента Зелока принять решение, проинформировав его о ситуации.

— Если я буду двигаться дальше, — советую я ему, — то имуществу мирных жителей будет нанесен значительный сопутствующий ущерб. Вероятность серьезных травм или смерти случайных прохожих составляет девяносто семь целых и три десятых процента. Тех, кто застрял в автомобилях, стоящих на моем пути, необходимо спасти, иначе они будут раздавлены насмерть. Еще, — добавляю я, пытаясь обеспечить тщательный VSR, — из расплющенных автомобилей будут разливы токсичных химических веществ, которые потом придется убирать с тротуаров, вместе с остатками всего, по чему я проеду.

— Мне насрать на несколько раздавленных машин и немного моторного масла. Беспорядки разрастаются. Делай все возможное, чтобы добраться туда, и больше не беспокой меня несущественными деталями.

Президент отключает связь. Я колеблюсь, поскольку он не дал мне явных или даже неявных инструкций относительно людей, пытающихся выбраться из разбитых машин. Его последняя фраза содержит единственную информацию, которая напоминает директиву в этом вопросе: делай все возможное, чтобы добраться туда. Я включаю двигатели, одновременно транслируя предупреждение через внешние динамики. Я вижу, как люди, которые, судя по стилю одежды, являются Грейнджерами, предпринимают попытки спасения, пытаясь вытаскивать горожан из их автомобилей. Я снова и снова останавливаюсь, наблюдая, как грейнджеры с мрачными лицами проводят свои импровизированные попытки спасения, освобождая пойманных в ловушку мирных жителей с дикими глазами, которые мгновением ранее пытались их убить.

Я не понимаю этой войны.

По мере того, как люди освобождаются, я двигаюсь вперед, иногда проезжая почти целый квартал за раз. Мои гусеницы расплющивают машины и измельчают тротуары. Щитки гусениц царапают здания, пока я проезжаю первый поворот. Ствол орудия на моей передней башне зацепляется за большое окно второго этажа и разбивает его вдребезги, затем он выдирает часть стены, когда я слегка отступаю назад, чтобы высвободить застрявшее дуло. Женщина, находящаяся в комнате, дико подпрыгивает на месте, бессвязно крича.

Все идет не очень хорошо.

Я завершаю поворот, стараясь следить за положением своих орудийных стволов по отношению к близлежащим стенам и окнам, и внезапно обнаруживаю, что весь увешан оборванными силовыми кабелями, которые искрят и танцуют по всему моему боевому корпусу. Снесенные светофоры раскачиваются и бьются о мою переднюю башню, а в окружающих десяти кварталах города отключается электричество. Я связываюсь с муниципальной психотронной системой Джефферсона с инструкциями прислать ремонтные бригады и отключить городскую электросеть. Я здесь для того, чтобы подавить бунт, а не умерщвлять случайных прохожих электрическим током.

Электросеть отключается. На критически важных объектах, таких как больницы, пожарные станции и офисы правоохранительных органов, включаются аварийные генераторы. Некритичные правительственные учреждения и все частные структуры теряют электричество, что, несомненно, причинит неудобства семи миллионам человек, но это дает мне возможность безнаказанно рвать мешающие кабели. Я снова включаю двигатели и двигаюсь вперед. Я проезжаю второй поворот, когда получаю еще одно сообщение от президента Зелока.

— Какого черта ты делаешь? Весь город только что остался без электричества!

— Важнейшие социальные объекты полностью функционируют благодаря аварийной системе, встроенной в энергосистему Мэдисона после первой войны с дэнгами.

— Я не просил об уроке истории! Я хочу знать, почему ты отключил электросеть.

— Я не могу передвигаться по улицам и перекресткам, не повреждая силовые кабели. Убивать электричеством ни в чем не повинных людей является неприемлемым уровнем сопутствующего ущерба при нынешнем сценарии угрозы. Я очистил этот участок маршрута каравана Грейнджеров от мятежников. — Я вывожу схемы на экран данных президента. — Основная часть беспорядков окажется в пределах прямой видимости, как только я совершу следующий поворот.

— Отлично. Когда доберешься туда, раздави этих ублюдков в лепешку.

— Моя программа не позволяет мне давить безоружных гражданских лиц, которые не принимают активного участия в военных действиях против Конкордата или его официально назначенных представителей.

— Тогда раздави их проклятые вонючие грузовики для перевозки свиней! И те ржавые, изношенные, жалкие тракторы.

С экономической точки зрения этот приказ безумен, поскольку сельскохозяйственные производители не смогут производить продукты питания без оборудования, необходимого для их выращивания, переработки и транспортировки. Но этот приказ, по крайней мере, не вступает в противоречие с запрограммированными мерами безопасности, логическими схемами и программными блоками, которые существуют для предотвращения неприемлемого ущерба гражданскому населению. Я неуклонно продвигаюсь вперед, оставляя за собой искореженные руины. Когда я проезжаю последний поворот, который выводит меня на улицу Даркони, звуки беспорядков эхом проносятся по стоящим по бокам зданиям и мои сенсорные панели предупреждают о том, что городские улицы обезумели. Визуальное сканирование подтверждает эту оценку. Оно показывает мне приблизительно восемь тысяч двести двадцать семь комбатантов, участвующих в ожесточенных боях за контроль над перекрестками улиц, транспортными средствами, Парламентской площадью и Парком имени Лендана.

Когда мой нос заворачивает за угол, становясь видимым для бунтовщиков, на городской пейзаж внезапно опускается тишина. На мгновение единственный звук, который я слышу, — это шум ветра в моих датчиках и стук болтающихся на стволах моих орудий светофоров. Потом раздается пронзительный женский визг.

— Очистите улицы, — вещаю я через внешние громкоговорители. — Вам приказано очистить улицы.

Я двигаюсь вперед, сохраняя скорость медленного ползания. разбегаются во все стороны перед моими гусеницами, когда они крошат асфальт и превращают транспортные средства для перевозки скота, комбайны, наземные машины и грузовики в тонкие, как вафля, листы металла, вплавленные в поверхность улицы. Пешеходы пытаются разбежаться. Мои визуальные сенсоры отслеживают скопление людей, пытающихся выломать закрытые двери правительственных учреждений и магазинов, чтобы скрыться с улицы, полностью заполненной моими гусеницами и корпусом. На радарных отпечатках я вижу, как люди топчут упавших, что с вероятностью девяносто восемь процентов станет смертельным для тех, кто попал в затор.

Я останавливаюсь, ожидая, пока охваченные паникой мирные жители хлынут на боковые улицы, пытаясь спастись бегством. Я получаю еще одно сообщение от Жофра Зелока.

— Машина, чего ты стоишь?!

— Мне было поручено подавить беспорядки. Улица Даркони и Парламентская площадь пустеют удовлетворительными темпами.

— Я велел давить ублюдков, и именно это я имел в виду.

— Я раздавил тридцать девять целых и две десятых процента вонючих грузовиков для перевозки свиней и ржавых, обветшалых тракторов на улице Даркони, как было указано. Я также раздавил шестнадцать процентов наземных машин и сорок девять целых восемь десятых процента комбайнов, что, по моим расчетам, окажет серьезное негативное влияние на успешную уборку урожая зерновых, поскольку урожай напрямую зависит от оборудования, которое только что было уничтожено.

— Мне все равно, сколько комбайнов будет раздавлено.

Я пытаюсь просветить президента.

— Потеря сорока девяти целых восьми десятых процента имеющихся комбайнов приведет к вероятной потере семидесяти восьми процентов урожая зерновых, что в свою очередь приведет к существенному росту цен на основные продукты питания, такие как хлеб, и вызовет вероятную нехватку продовольствия до того, как можно будет посадить, вырастить и собрать урожай следующего года. Если я продолжу двигаться вперед, — запоздало добавляю я, подумав, — то погибнут люди. Включая контрпротестантов, не имеющих никакого отношения к диссидентскому движению Грейнджеров. Я просканировал толпу и не обнаружил оружия, запрещенного правилами зоны отчуждения. Приказ мне на смерть давить безоружную толпу, пытающуюся спастись бегством, нарушает мои основный программные директивы и только спровоцирует дальнейшее насилие, если я попытаюсь такое сделать, потенциально подвигнув людей на открытое восстание.

Жофр Зелок брызгает слюной в течение семи целых и восьми десятых секунды, затем огрызается:

— Хорошо, будь по-твоему. На этот раз. Просто убедись, что эти проклятые бунтовщики не вернутся тайком, чтобы закончить то, что начали.

Не понимаю, что он имеет в виду, поскольку бунтовщикам не удалось достичь своей главной цели — выразить свой протест. Вероятность того, что Пакет мер по обеспечению налогового паритета будет отвергнут, сейчас исчезающе мала, особенно с учетом того, что активистов Грейнджеров, несомненно, обвинят в нанесенном сегодня широкомасштабном материальном ущербе, не говоря уже о смертях. Получается, что Грейнджеры оказали сами себе медвежью услугу. Несомненно, пройдет много часов, если не недель, прежде чем они и руководство их аграрного движения осознают этот факт. Мне не хочется даже думать о том, что случится, когда эта неприятная правда будет осознана.

Что заставляет меня чувствовать себя очень одиноким и сбитым с толку, так это печальное осознание того, что после сегодняшнего дня ни один Грейнджер или аграрный активист на Джефферсоне не подумает обо мне как о спасателе, посланном сюда, чтобы защитить их. Я стал закованным в броню кулаком, с помощью которого Жофр Зелок дает весть о себе — твёрдо и чётко. Иными словами, я стал оружием, с помощью которого ДЖАБ’а устанавливает на Джефферсоне свои порядки.

Я очень скучаю по своему командиру. И я не могу не задаться вопросом, что теперь думает обо мне Кафари Хрустинова. Я не знаю, была ли она в этой толпе или благополучно занята своей работой в космопорту “Порт-Абрахам”. Где бы ни находилась жена моего командира, она наверняка изменит свое отношение ко мне, что неожиданно приносит мне боль в уединении моего личностного гештальт-центра. Я сижу посреди разрушений, которые учинил на улице Даркони, и наблюдаю, как толпа рассеивается в паническом и хаотичном бегстве, и задаюсь вопросом, будет ли выбраться из этой катастрофы легче, чем попасть в нее.

Почему-то я в этом сомневаюсь.

III

Последний человек, которого Саймон ожидал увидеть в своей больничной палате, была Шейла Брисбен. Высокая и подтянутая, она до мозга костей была офицером бригады, несмотря на гражданскую одежду, которую носила. Он не видел капитана Брисбен с тех пор, как военный транспортный корабль высадил ее и ее Боло на Вишну, и увез Саймона на Джефферсон. В ее коротких, рыжих, подстриженных в стиле пикси[20] волосах виднелась седина вперемешку с медными отблесками, напоминая Саймону, как давно они не виделись.

— Здравствуй, Саймон! — с сердечной улыбкой приветствовала его Шейла. — Ну и видок у тебя! Краше в гроб кладут!

— Ну спасибо! — ответил Саймон, хотел улыбнуться, но только скривился от боли.

— Не за что! — сказала Шейла и посерьезнела. — Врачи говорят, что тебе еще придется здесь поваляться. Это действительно был саботаж?

— Я не знаю. Сынок так думает. И доктор Зарек тоже.

— Хирург, который попросил тут убежища?

— Да.

Шейла нахмурилась.

— Что там происходит, Саймон? На Джефферсоне?

— В двух словах не расскажешь. У тебя есть полдня свободного времени?

— Все так плохо? — вопросительно подняла бровь она.

— Хуже.

Она подтащила стул.

— Пока мне больше нечем заняться.

Саймону потребовалась большая часть дня, чтобы рассказать ей все, кроме того, она снова и снова его перебивала, уточняя моменты и прося дополнительной информации. Когда он, наконец, закончил, она тоже некоторое время ничего не говорила, глядя вдаль прищуренными глазами. Когда она, наконец, очнулась от задумчивости, то одарила Саймона долгим, оценивающим взглядом.

— Я думаю, нужно поставить тебя на ноги, и чем скорее, тем лучше. Возможно, они выиграли первое сражение, но эта маленькая неприятная война далека от завершения. Тебе надо быть в форме чтобы бороться с этим.

Саймон не смог сдержать горечи и усталости в своем голосе.

— Калека мало что может.

— Конечно не может, особенно если ты ограничишь себя таким дурацким ярлыком. — Шейла подалась вперед и положила руку ему на плечо, осторожно обходя трубки, которые были заклеены скотчем. — Если ты не хочешь погрязнуть в страданиях, тебе нужно изменить образ мыслей, и чем быстрее, тем лучше. Ты прекрасный офицер…

— В отставке, — выпалил он.

— …а офицеры продолжают оставаться солдатами, даже после выхода на пенсию. Твое тело немного помяли, но ведь здесь все в порядке. — Она похлопала его по голове. — И именно то, что находится здесь, делает тебя прекрасным офицером. Ну да, может, ты никогда больше не попадешь на поле боя. Ну и что?! Главное, что ты мыслишь как полевой командир. Ты даже понимаешь логику Боло Марк ХХ, а во всей бригаде не так много офицеров, которые могут заявить об этом, не говоря уже о бесчестных политиканах, исподтишка узурпировавших власть на своей захолустной планетке, пока никто не видит. У тебя перед ними огромное преимущество, и ты можешь легко поквитаться с ними за это, — она указала на его тело, обездвиженное и увешанное медицинским оборудованием.

Он встретился с ней взглядом и на мгновение задержал его. Это мгновение растянулось на два, а затем и на три. Наконец он кивнул, способный пошевелить головой лишь на долю сантиметра, но, тем не менее, решивший пошевелить ею.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Делай все, что в твоих силах. И я сделаю все, что в моих силах.

Она одарила его ослепительной улыбкой.

— Это то, что я хотела услышать. А теперь расскажи мне о военном потенциале Джефферсона…

IV

Я возвращаюсь в ангар, весь покрытый обломками и тросами, которые не могу снять, и обнаруживаю постороннего человека, стоящего в ремонтном отсеке. Я готовлю противопехотные орудийные установки, но не стреляю. Один-единственный, явно безоружный человек не представляет заметной угрозы для меня или моей миссии, а сегодня я и так передавил немало беззащитных людей, чтобы радоваться мысли о том, чтобы придавить еще одного. Я в нерешительности останавливаюсь перед входом и изучаю человека, который с открытым ртом пялится на мой боевой корпус и оружие.

Я обращаюсь к нему строгим тоном.

— Вы вторглись в запретную военную зону. Сообщите мне ваш личный идентификационный код и назовите причину вашего пребывания здесь.

Мужчина в моем ремонтном отсеке — невысокий и коренастый индивидуум с развитой мускулатурой на руках и ногах. У него сложная нано-татуировка на лице, субэпидуральный рисунок, которой меняет цвета с калейдоскопической опалесценцией, в такт мимике его владельца. Злоумышленник говорит:

— Я Фил Фабрицио. Мне велели прийти сюда. Господь Христос… Ни хрена себе, ты чертовски огромен! Они не предупредили, какой ты огромный. Ты такой же большой, как гребаный город.

Я нахожу мало полезной информации в этом повествовании. Я пытаюсь спросить снова.

— Почему вы находитесь в запретной военной зоне?

Он снова моргает, очевидно, загипнотизированный раскачиванием свисающих светофоров и линий электропередач, украшающих мою переднюю турель.

— Ты, должно быть, выкорчевал половину светофоров в Мэдисоне.

— Назовите цель вашего вторжения на чужую территорию, или я открою огонь.

Я разворачиваю и заряжаю системы вооружения. Я подозреваю, что Фил Фабрицио не осознает ни опасности, в которой он находится, ни того необычайного терпения, которое я пытаюсь проявить к несанкционированному вторжению.

— Да? О. А! Эй, черт возьми, машина, не стреляй в меня, я же твой новый механик!

— Я не был уведомлен о назначениях персонала, касающихся моего технического обслуживания.

— А?

Я понимаю, что обращаюсь к плоду пятнадцатилетнего господства ДЖАБ’ы в сфере школьного образования, и пытаюсь выразить свою мысль как можно проще.

— Никто не говорил мне ожидать механика. Я запрошу подтверждение, прежде чем стрелять в вас.

Фил Фабрицио снова моргает.

— Тебе никто не сказал, что я приеду? Ну, разве это не просто чертова связь? А может, все заняты включением электричества в городе, поэтому забыли сказать тебе, что я приеду сегодня.

Несмотря на нелепость ситуации я заинтригован тем, что он беспокоится о электросети Мэдисона, а не о серьезном риске быть застреленным, если подтверждение надлежащего разрешения не поступит. Его интеллект слишком ограничен, чтобы осознать грозящую ему опасность, или он проявляет такое же пренебрежение к собственной жизни и в прочих ситуациях? Ответ может оказаться интересным, если мне будет позволено позволить ему прожить достаточно долго, чтобы завершить расследование его поведенческой логики.

Я отправляю запрос на VSR Жофру Зелоку, который не выходит со мною на связь. Учитывая масштабы катастрофы, все еще разворачивающейся в Мэдисоне, я не особенно удивлен этому. Я перенаправляю запрос Сару Гремиану, который принимает мой звонок.

— Что тебе надо, железяка?

— Несанкционированный злоумышленник проник на мой склад технического обслуживания. Он утверждает, что является моим новым механиком. Мне требуется соответствующее разрешение, позволяющее ему находиться в моем ангаре. Без надлежащего разрешения я выполню свою первоначальную программу и застрелю его как враждебно настроенного нарушителя.

— Жди.

Я переведен в режим “ожидания”. Тянутся двадцать невыносимо долгих секунд. Тридцать. Сорок пять. Человеческие представления о времени неизбежно отличаются от моих. Я мог бы спланировать и выполнить основную часть обороны этой звездной системы от вторгающейся армады за то время, на которое меня оставили в режиме “ожидания”. Затаил ли Сар Гремиан обиду на искусственные интеллекты такую же, как на людей? Когда Фил Фабрицио неторопливо приближается к моим гусеницам, запрокинув голову и с отвисшей челюстью разглядывая мой нос, я отслеживаю движение противопехотными пулеметами и напоминаю ему — резко — остановиться.

— Если ты еще раз двинешься с места, я пристрелю тебя.

— Да? О. О, да. Извини.

Нанотатуировка, покрывающая правую часть его лица, изменила форму и цвет, возможно, в ответ на эмоциональные биохимические маркеры, считываемые нанотехнологическими имплантатами под его кожей. Меняющийся цвет и рисунок напоминают мне видеозаписи в моей базе данных естественных наук, в разделе “Системы тактического камуфляжа, встречающиеся в природе”. Татуировка похожа на земного осьминога — одного из семнадцати видов в освоенном человеком космосе, которые используют изменение формы и цвета, чтобы скрывать свое присутствие от хищников и добычи.

Я не понимаю человеческих представлений об эстетике, которые включают в себя украшение кожи нанотехнологическими татуировками, которые производят эффект, аналогичный эффекту замаскированных водных хищников. Технология нанотатуировки не выполнит никакой полезной камуфляжной функции ни в одном сценарии войны с участием гражданских лиц, который я могу себе представить. Нравится ли людям носить на лице что-то вроде нанотехнологичного осьминога? Я не решаюсь рассуждать о том, каким образом малообразованный механик из Джефферсоновского университета добыл деньги для оплаты дорогостоящей внеземной технологии, которая не выполняет никакой логической функции.

Сар Гремиан восстанавливает связь.

— Филипп Фабрицио — твой новый инженер по техническому обслуживанию. — Он передает визуальный образ человека, стоящего в двух и одной десятой метра от моей левой гусеницы. Нанотатуированный осьминог имеет другую конфигурацию и цвет на официальной фотографии удостоверения личности. Я просматриваю черты лица, файлы отпечатков пальцев и идентификационный код, сравниваю с данными человека, который называет себя Филом Фабрицио, и прихожу к выводу, что человек в моем ремонтном отсеке тот, за кого он себя выдает. Я прошу дополнительной информации о квалификации мистера Фабрицио как инженера-психотроника, так как возникшие трудности в общении привели к неизбежным выводам об интеллекте человека, который теперь уполномочен возиться с моим мозгом и механизмами.

— Мистер Фабрицио с отличием окончил программу института машиностроения торгового консорциума “Таяри”. На экзаменах он получил высшие оценки и является самым квалифицированным техником на Джефферсоне.

Это утверждение явно неточно. Кафари Хрустинова — полностью сертифицированный инженер-психотроник и также знакома с моими системами. Я выхожу на страницу механического факультета Торгово-промышленного института консорциума “Таяри” и вижу, что в других мирах его программу сочли бы пригодной лишь для кружка старшеклассников. В этой программе очень много часов отводится истории ДЖАБ’ы и ее достижений и слишком мало — прикладной механике. Будь я человеком, я бы не доверил выпускнику этой программы возиться даже с семейным автомобилем. Я же значительно сложнее любого наземного автомобиля на Джефферсоне. Я заявляю официальный протест.

— Учебная программа, за которую Фил Фабрицио получил высокие оценки, не позволяет ему квалифицироваться как специалисту по обслуживанию психотронных систем, не говоря уже о системном инженере. Ни господин Фабрицио, ни кто-либо другой из выпускников торгового института “Таяри” не имеют достаточной подготовки для выполнения даже самых элементарных системных тестов на Боло Марк XX. Назначение его моим инженером по техническому обслуживанию — опасный и безответственный поступок, подвергающий серьезному риску мои системы и общественную безопасность.

— Фил Фабрицио — единственный квалифицированный механик на Джефферсоне, которому вообще разрешат приблизиться к тебе с накидным гаечным ключом. Ты понял это, машина?

Я понял. Даже слишком хорошо понял. Те, кто принимает решения, определяющие ближайшее и долгосрочное будущее Джефферсона, считают Фила Фабрицио политически “благонадежным". Сар Гремиан нашел политически “законный” способ отомстить за публичное унижение, которому я его подверг, в связи с его угрожающими действиями в отношении моего командира. Саймон был прав в своей оценке. Сар Гремиан не прощает своих обид никому, даже Боло. Это открытие усугубляет бремя несчастий, которое этот день принес в мой личностный гештальт-центр.

— Понятно, — я выражаю согласие с этим решением.

— Ну и отлично. Наслаждайся своим новым механиком.

Желчная усмешка Гремиана и сокращение мускулатуры вокруг его глаз очень точно передают эмоциональное удовлетворение, которое он получил от этого разговора. Он резко обрывает связь. А я остаюсь один на один с механиком, который, кажется, идеально воплощает концепцию “технаря”. Правда, его подготовка находится на одном уровне с тем, чего можно ожидать от земной обезьяны.

— Вы были должным образом уполномочены находиться в этом центре технического обслуживания и обеспечивать мои потребности в техническом обслуживании.

— А?

Похоже, это любимое слово Фила Фабрицио. Я перефразирую.

— Главный советник президента сказал, что вы могли бы быть здесь. Я не буду в тебя стрелять.

— А! — Он заметно оживляется. Его лицевой осьминог корчится, как истерзанная морская водоросль, и мигает переливчато-розовым. — Эй, это чертовски здорово! Главный советник президента? Лично сказал, что я могу быть здесь? Вау! А мне только сказали в офисе службы занятости, чтоб я приехал сюда сегодня. Я даже не думал, что главный советник президента знает обо мне! — Его осьминог приобретает херувимский оттенок синего. — Слышь, а может, тебе чего-нибудь надо? Может быть, масло поменять или типа того?

Я начинаю ощущать вкус отчаяния.

— Было бы неплохо, если бы вы убрали сломанные светофоры и силовые кабели с моего боевого корпуса и турелей. Если мне понадобится вступить в бой, они, скорее всего, испортят некоторые из моих малых оружейных систем.

Фил с сомнением смотрит вверх.

— А как мне туда залезть?

— Вы умеете подниматься по лестницам?

— Ну да, но у меня нет такой гребаной лестницы.

Сарказм явно потрачен впустую на моего нового “инженера”. Я объясняю, так терпеливо, как только могу, и, похоже, не слишком успешно.

— В крылья, закрывающие гусеницы, и в корпус встроены лестницы. Вам нужно будет взобраться по ним. Наверху есть перила и поручни, которые позволят вам перелезть через мои башни, с носа до кормы. Если вы будете достаточно осторожны, вы не упадете и не раскроите себе череп о пласкретовый пол. Я бы посоветовал взять с собой набор кусачек для резки кабеля, включая тяжелые гидравлические, чтобы вам не пришлось спускаться и снова карабкаться наверх. Это может показаться вам утомительным.

Фил, моргая, смотрит на меня, затем хмурится. Его осьминог превращается в приземистую темно-бордовую кляксу, закрывающую половину лица, и одновременно — благодаря какой-то тайной алхимии выражения лица, взаимодействующей с нано-татуировкой, — передает бычье упрямство.

— А чего уставать-то из-за пары чертовых лестниц. Поищу-ка сначала кусачки для кабеля. Ты не знаешь, где они могут валяться? Они не выдали мне никакого оборудования, просто затолкали в воздушное такси и сказали, чтобы я выходил здесь. Ты не пристрелишь меня, если я начну рыться в ящиках с инструментами? — Он вытягивает шею, чтобы изучить огромное пространство внутренней части моего склада технического обслуживания. — Где эти гребаные ящики для инструментов? У нас в ремесленной мастерской не было ничего подобного. — Он мотает головой с нанотатуировкой в сторону стеллажей с высокотехнологичным оборудованием и отсеков для хранения боеприпасов вдоль стен.

Я утешаю себя мыслью, что он, по крайней мере, не особенно меня боится. Не уверенный, что я должен находить утешение в этом факте, я шаг за шагом провожу его через процесс поиска кусачек для резки кабеля и провожу к лестницам на моем ближайшем крыле. Несмотря на свое хвастовство, мой новый механик начинает сильно пыхтеть, преодолев едва ли половину пути к вершине моего боевого корпуса.

— Напомни мне, — говорит он, тяжело дыша, — чтобы я перестал курить травку.

Я не знаком с этим веществом и подозреваю, что должен быть встревожен тем, что кто-то, кто им пользуется, теперь обладает допуском, необходимым для того, чтобы возиться с моей внутренней схемой. Филу потребовалось три часа карабканья, ругани, перерезания и дерганья за спутанные тросы, чтобы освободить меня от моей жуткой сети. К тому времени, как он заканчивает работу, не покрытые татуировкой участки его кожи становятся такими же красными и покрытыми пятнами, как и малиновая нано-татуировка на его лице, которая теперь приобрела вид крапчатого яйца, недавно обжаренного в кетчупе.

Ему удается выполнить задание, он сбрасывает обломки светофоров на пол, где они разбиваются вдребезги, создавая вторичный беспорядок, который ему придется убирать, и в конце концов снова спускается на пол, не упав и не сломав ни одной кости. Я подозреваю, что это одно из самых выдающихся достижений в его жизни. Боюсь, что меня ждет очень неприятное будущее, и я не вижу способа существенно улучшить ситуацию.

Фил смахивает пот со своего лица рукой, которая тоже взмокла, и говорит:

— Фух, какую кучу дерьма я с тебя счистил. Куда я должен теперь все это положить?

Я отвечаю честно.

— Понятия не имею.

К моему удивлению, Фил просиял, почти с любовью созерцая мою переднюю башню.

— Эй, да это отлично! Тут, по меньшей мере, пара сотен баксов, даже если в качестве утиля, которые за эти кабели, соединители и прочее заплатят на технорынке. Завтра мне придется одолжить грузовик у сестры или что-то такое же не маленькое, чтобы вывезти это все. Я знаю пару парней на рынке, которые должны бы дать мне за это хорошую цену. Может быть, даже хватит, чтобы сделать нано-татуировку на другой половине моего лица!

Я решаю не напоминать, что продажа силовых кабелей и светофоров квалифицируется как кража государственной собственности. Я серьезно сомневаюсь, что это хоть как-то повлияет на его планы. Теперь я подозреваю, что с Филом Фабрицио редко будет скучно. Возможно даже, что его привычки к воровству однажды пригодятся. Жаль, что приходится рассчитывать на воровские замашки собственного механика, но при непрерывном ухудшении моего материально-технического снабжения и они могут оказаться полезными. Боло должны делать все, чтобы выжить.

Это то, на что мы запрограммированы.