Я пробуждаюсь, когда с моих внешних датчиков приходит рефлекторный сигнал тревоги, проносящийся через процессоры оценки угрозы. Я полностью просыпаюсь и мгновенно осматриваю окрестности. Саймон стоит рядом с моей правой гусеницей. Он вовлечен в дискуссию с тремя мужчинами, ни одного из которых я не узнаю. Все трое только что вошли в мою зону отчуждения, вызвав автоматический рефлекс в моей системе боевой готовности. Я предполагаю, что Саймон намеренно завел их в эту зону с явной целью разбудить меня.
Один из незнакомцев вооружен, у него спрятанный пистолет в наплечной кобуре под пиджаком. Несмотря на наличие скрытого оружия, я пока не открываю огонь и внимательно наблюдаю за развитием событий, поскольку Саймон не подал мне сигнала по персональной связи, чтобы я принял меры против враждебных злоумышленников. Поэтому я не реагирую с полной отдачей, но сохраняю бдительность, поскольку мой Командир не носит личного оружия.
Трое посетителей в моем ангаре одеты как гражданские. Двое из них мускулистые, с массивными торсами. Они больше похожи на грузчиков космического дока, чем на исполнительных помощников президента Джефферсона, как гласит код, переданный пропусками посетителей, прикрепленными к их курткам, что позволяет им посещать запретные зоны базы “Ниневия”. Третий вооруженный человек занимает большую часть моего внимания, пока я автоматически просматриваю каналы бригады в поисках пассивного VSR, ожидая развития событий и инструкций Саймона.
В документах, удостоверяющих личность этого человека, указано, что он главный советник президента, Сар Гремиан. Он выше Саймона, с плотными, тяжелыми костями, которые поддерживают мышцы, достаточно хорошо развитые, чтобы квалифицироваться как боксер-профессионал в тяжелом весе. Он лыс, а его недовольное, злое лицо изрыто оспинами так, словно в молодости советник президента страдал угрями. Выражение его лица меняется от угрюмого до свирепого, а грубый голос напоминает мне кадровых сержантов, которые, как я видел, тренируют новобранцев.
Происходящий разговор кажется враждебным, поскольку признаки стресса — учащенное сердцебиение и дыхание в сочетании с выражением лица — указывают на то, что идет сердитый спор. Возможно, это объясняет действия Саймона, приведшего этих людей в зону, где я автоматически пришел бы в сознание, с явной целью заставить меня слушать? Саймон говорит, очевидно, отвечает на вопрос, который я проспал.
— …абсолютно нет! Я уже сказал “нет”, когда вы звонили из Мэдисона, с тех пор мой ответ не изменился.
Двое громил, сопровождающие президентского советника, приходят в ярость, их лица краснеют, пальцы сжимаются в предвкушении, как когти, но они не делают видимых движений в сторону моего Командира, поэтому я выжидаю и изучаю разворачивающуюся ситуацию. Советник президента лишь прищуривает глаза.
— Вы отказываетесь выполнять приказ президента?
У Саймона на скулах заиграли желваки.
— Вы пока еще не президент Джефферсона, Сар Гремиан. Главный советник президента не имеет полномочий распоряжаться Боло.
— Тогда я получу разрешение. — Он тянется к своему коммуникатору.
— Не трудитесь. Я откажу Жофру Зелоку точно так же, как отказал Джону Эндрюсу, когда он потребовал чего-то подобного. Вы не используете Боло для подавления беспорядков среди гражданского населения. Сынок не офицер полиции, он машина войны. Это, — добавляет Саймон с едкими нотками в голосе, — существенное отличие.
Поразмыслив, Сар Гремиан решает не беспокоить пока президента.
— Позвольте мне попытаться объяснить вам ситуацию, Хрустинов. Толпа протестующих у здания Ассамблеи отказалась расходиться, несмотря на неоднократные приказы разойтись. Демонстранты блокировали улицу Даркони. Сейчас нельзя пройти ни по Парку имени Лендана, ни по Парламентской площади. Они распоясались до того, что воздвигли баррикады у всех входов и выходов в зал Ассамблеи. Депутаты и сенаторы заперты в здании, а президент Зелок не может покинуть свою резиденцию.
Саймон пожимает плечами.
— Это его проблема, не моя. В Мэдисоне полно полиции для такого рода работы. Только на этой базе ежегодно обучается пять тысяч полицейских курсантов в течение пяти лет. Если я еще не разучился считать, то в вашем распоряжении двадцать пять тысяч офицеров государственной безопасности. Учитывая, сколько денег приходится тратить на обучение, питание и размещение их всех, я предлагаю вам воспользоваться ими.
Гнев мелькает на покрытом шрамами лице Сара Гремиана.
— Не заговаривай мне зубы, Хрустинов! Президент Зелок хочет, чтобы этот Боло, — он тычет пальцем в мою сторону, — был активирован для того, чтобы разогнать эту шайку преступников и агитаторов.
— Так, значит, “преступники и агитаторы”? — спрашивает Саймон мягким голосом, который я научился ассоциировать с сильным гневом. — Интересный выбор слов в устах социального манипулятора. А ваши джабовские бандиты — ангелы?
— Вы пожалеете об этих словах, полковник! — с побагровевшим лицом сипит Сар Гремиан.
— Это вряд ли! — невозмутимо отвечает Саймон.
Сар Гремиан сжимает и разжимает кулаки, явно пытаясь совладать со своим гневом. Наконец он приходит в себя настолько, чтобы вернуться к первоначальной теме разговора.
— Эти сумасшедшие угрожают расправиться с сенаторами и депутатами из-за незначительного законопроекта, направленного на борьбу с преступностью. Президент Зелок не потерпит, чтобы его шантажировала толпа погромщиков. Немедленно отправляйте туда ваш Боло.
— До сих пор не понял, Гремиан? Вы не используете сложнейшую боевую машину весом тринадцать тысяч тонн, чтобы разогнать неудобную вам политическую демонстрацию, законно проводимую гражданами, свободными выражать свое мнение в общественных собраниях. Эти протестующие имеют полное право отказаться разойтись. Любой приказ им разойтись является незаконным в соответствии с конституцией Джефферсона. Использование Боло в качестве угрозы и средства для разгона мирной манифестации незаконно и представляет собой посягательство на собственность Конкордата. Кроме того, это вообще глупо. Если вы бросите Боло против безоружных людей — это ничего не даст, только подорвет доверие к правительству и вызовет более широкую волну протестов.
— Более того, — саркастическим тоном добавил Саймон, — такой поворот событий может даже воспрепятствовать принятию закона, который вы, очевидно, считаете хорошей идеей. Хотя я нахожу, что предусматриваемые им меры не понизили уровень преступности ни в одном из населенных людьми миров.
— Мне наплевать, что вы думаете о преступности или законах! Это наши проблемы, не ваши. Вам был отдан приказ. Отправьте туда этого Боло. Немедленно.
— И не подумаю!
Сар Гремиан учащенно дышит в течение двух целых шести десятых секунды, затем его вспыльчивый характер дает о себе знать.
— Хорошо. Хочешь играть жестко? Что ж, сам напросился. Ты уволен, придурок.
Саймон смеется, но видимо это не та реакция, которую ожидал Сар Гремиан, судя по испуганному выражению, промелькнувшему на мгновение на его лице.
— Ты думаешь, что можешь меня уволить? Вот так просто? Хорошая попытка, мой друг, но, боюсь, у тебя нет полномочий уволить меня. Как и у Жофра Зелока. И вообще ни у кого на этом богом забытом комке грязи. Я развернут здесь в соответствии с договором. Я не могу быть смещен без прямого приказа командования Сектора. Так что руки коротки… Получается, мы с тобой в одной упряжке. И я предлагаю тебе смириться с этим. — Презрение в его последних словах поражает главного советника президента, как физический удар.
— Тебя, щенок, скоро с позором отправят в отставку! — кричит Гремиан: — И когда ты это произойдет, я лично заброшу твою тушу на следующий грузовой корабль, который причалит к Зиве-2. И забудь о получении выездных виз для своей жены и ребенка!
Лицо моего командира белеет за одно мгновение. Не от страха, Саймон разгневан. Злее я его не видел со времен нашего первого сражения на Этене. Взгляд, которым он одаривает Сара Гремиана, расплавил бы сталь. Это даже заставляет советника президента попятиться.
— Если с моей семьей что-нибудь случится, — негромко проговорил мой командир так, словно зачитывал смертный приговор, — я тебя из-под земли достану. Ты, кажется, забыл, что имеешь дело с офицером бригады, Гремиан.
В глазах Сара Гремиана отражается шок. Я предполагаю, что никто за всю его жизнь никогда еще не разговаривал таким тоном. Когда шок проходит, на его месте вспыхивает ярость. Он ругается и хватается за короткоствольный пистолет, спрятанный у него под пиджаком. Активация моего боевого режима происходит прежде, чем его пальцы успевают сжать рукоятку.
Каждое установленное на носу орудие отслеживает его движение. Стволы орудий вращаются с приглушенным шипением в гулком пространстве моего ангара. Я включаю системы, все они сигнализируют о близкой цели. Кровь отливает от изрытого язвами лица Сара Гремиана. Он замирает, непроизвольно ослабляя хватку на пистолете. Он смотрит на мои почерневшие от боев стволы, видя в них свою неминуемую смерть.
Я прерываю свое долгое молчание.
— Ваши действия указывают на предполагаемую смертельную угрозу моему командиру. Мои орудия заряжены и наведены на вашу черепную коробку. Если вы вытащите пистолет, который держите в руке, из наплечной кобуры, вы не доживете до выстрела.
Сар Гремиан стоит неподвижно — мудрое решение для человека в его ситуации. Я замечаю струйку жидкости, показывающую девяносто восемь целых семь десятых градуса по шкале Фаренгейта, стекающую по его левой штанине. Я предполагаю, что он никогда раньше он не был так серьезно напуган.
— Я бы посоветовал, — мягко говорит ему Саймон, — чтобы ты вынул руку из кармана. Очень, очень медленно.
Главный советник президента подчиняется, двигая рукой по четвертинке сантиметра, пока она не повисает, пустая, у него на боку.
— Ну что ж, Гремиан. Сегодня ты, кажется, не умрешь. А жаль… А теперь убери свою жалкую задницу с моих глаз. И никогда не возвращайся.
Злобный взгляд, который он бросает на моего командира, побуждает меня открыть огонь. Этот человек опасен. Меня удовлетворило бы устранение угрозы, которую он представляет для моего командира. Однако в отсутствие явной и непосредственной опасности мои программные протоколы не позволяют мне действовать. Это дает Сару Гремиану время организовать свое отступление. Он разворачивается на каблуках и выходит из моего ангара технического обслуживания, захлопнув дверь тыльной стороной ладони. На том месте, где он стоял, остается пахучая желтая лужа. Его лакеи бегут за ним, один из них поскальзывается в луке, а другой так торопится выскочить из ангара, что удаляется лбом о косяк двери.
Наконец тишина раскатами грома прокатывается по моему ремонтному цеху.
— Сынок, — мягко говорит мой Командир, — этот человек не успокоится, пока не расправится со мной. Зафиксируй идентификационные сигналы моего коммуникатора и устройства Кафари. И устройства Елены, пожалуйста. Эти три идентификационные подписи — единственные, разрешенные в радиусе ста метров от моего дома. Пока я не отменю этот приказ, постоянно контролируй все три сигнала и сообщай о любой явно смертельной угрозе в радиусе тех же ста метров.
Он хмуро смотрит на пустое место на стене, которое находится на прямой линии с задней дверью его личных апартаментов.
— Ну все, как последний дурак, я открыл этим головорезам возможность шантажировать меня. Будь я трижды проклят, если стерплю это. Но я им не позволю это сделать, и мне поможет Конкордат.
Я понимаю, что перед глазами моего командира снова замелькали призраки Этены, и стараюсь по возможности его успокоить.
— Я не потерплю угроз или шантажа, мешающих мне выполнять мою основную миссию здесь, Саймон.
Заметная дрожь пробегает по телу Саймона Хрустинова, что меня озадачивает. Он не уточняет ее причину.
— Иногда, — говорит он вполголоса, что указывает на то, что он говорит скорее сам с собой, чем со мной, — ты говоришь вещи, которые пугают меня до смерти.
— Я не хочу пугать тебя, Саймон. А вот Сар Гремиан — тот человек, которого я напугал до смерти. Должен ли я включить автоматический опрыскиватель из системы обеззараживания, чтобы смыть экскременты с пола?
— Ты — прелесть! Вот что я люблю в тебе, ты, переросший сын осиротевшего линкора. — Внезапная усмешка немного рассеивает тьму в глубине глаз моего Командира. — Да, смой отсюда эту грязь. — Улыбка исчезает. — Если я заранее не дам устного разрешения для посетителя, запрограммируй свои рефлекторные датчики так, чтобы они переключали тебя с неактивного режима ожидания на активное оповещение, если какие-либо несанкционированные визитеры — с идентификатором или без него — будут обнаружены в пределах твоей стометровой зоны отчуждения. Если же ты обнаружишь какую-либо систему вооружения внутри этого периметра или даже движущуюся по приближающейся траектории, чтобы нанести удар, включай боевую тревогу и устрани угрозу. И Сынок…
— Да, Саймон?
— Ты только что спас мне жизнь, за что я тебе бесконечно благодарен. К сожалению, эта маленькая безобразная сцена, скорее всего, только что положила конец моей карьере.
Я размышляю над этим восемь целых семь десятых секунды, рассчитывая последствия, которые мне не нравятся. Саймон — прекрасный офицер. Он не заслуживает увольнения из-за моих действий. К моему удовлетворению, это доказывает, что мне не следует доверять действовать в одиночку, без руководства и мудрости человека, способного ориентироваться в ловушках сложных межличностных отношений. Я никогда не работал без командира. Я для этого просто не предназначен.
Кроме того, Джефферсон находится далеко от ближайшего принадлежащего Конкордату склада снабжения бригады. Если я останусь один на один с местными властями, которые приходится принуждать к финансированию расходов, предусмотренных договором, я предвижу серьезные трудности, если мне потребуется пополнение израсходованных боеприпасов или ремонт повреждений, полученных в бою. В такой ситуации возобновление атак дэнг или мельконцев может обернуться катастрофой.
Хуже того, учитывая сложность политической обстановки на Джефферсоне, я не верю, что способен определить правильную оперативную стратегию для выполнения любой миссии, не настроив против себя политиков, чьи решения будут влиять на мою работоспособность. Мои действия по предотвращению убийства моего командира Саром Гремианом являются показательным примером. Я действовал в соответствии с надлежащим военным ответом на смертельную угрозу моему командиру и проявил значительную сдержанность при использовании своих возможностей для устранения этой угрозы.
Тем не менее, мои действия привели к нестабильной ситуации, которая может привести к прекращению карьеры прекрасного офицера. Я не вижу, какие альтернативные действия я мог бы предпринять, которые не привели бы к бóльшим трудностям для моего командира. Необходимость сообщить президенту, что я превратил его главного советника в кровавую кашу, только усугубила бы явно серьезный раскол между Саймоном и теми, кто отдает ему приказы. Я объясняю свою неспособность выявить жизнеспособные альтернативы моей запрограммированной неспособностью выполнять сложные логические операции, необходимые для дешифровки и прогнозирования ветвлений широкого спектра потенциальных реакций человека на сложный и изменчивый набор переменных. Я не Марк XXIII или XXIV, а всего лишь Марк ХХ. Я не был создан для того, чтобы выносить такого рода суждения. Беспокойство в моем личностном гештальт-центре превращается в легкую панику.
— Саймон, я оцениваю вероятность в девяносто два процента, что командование Сектора не пришлет командира на замену, если тебя отзовут. Я не создан для работы без командира-человека. Я не являюсь автономной единицей Марк XXIII или XXIV. Серия Марк XX не имеет достаточно сложных схем или программирования для принятия решений на поле боя, требующих сложных алгоритмов, приближающихся к человеческим суждениям; я не выживу без командира дольше, чем одно или два сражения.
— Улавливаю ли я намек на беспокойство, мой многоуважаемый друг? — Улыбка Саймона искренняя, но мимолетная, в целом слишком характерная для человеческого состояния. — До этого еще не дошло, а может и не дойдет. Давай будем беспокоиться об этом, когда — и если — придет время. Просто имей в виду, что в тебя заложена способность к самостоятельным действиям, Сынок. Это определяющая характеристика Марк XX. Кроме того, у тебя есть опыт, накопленный более чем за столетие службы, на который ты можешь положиться, и ты всегда можешь связаться с бригадой.
Я не нахожу это утешительным, учитывая задержку во времени, необходимую для отправки сообщения через SWIFT, и дальнейшего ожидания, пока офицер-человек проанализирует VSR, примет решение о целесообразном порядке действий в меняющейся ситуации за много световых лет от нас и передаст приказы через SWIFT обратно.
— Крайне неразумно лишать меня необходимой проницательности, которую командир-человек обеспечивает для Марк XX в неоднозначных ситуациях на поле боя. Я вынужден отметить, что ситуация на Джефферсоне стала неоднозначной после смерти Абрахама Лендана. Похоже, что условия значительно ухудшились с тех пор, как восемь лет и девятнадцать дней назад мне было приказано перейти в режим неактивного ожидания.
— Одинокий, у тебя дар по нескольким словам делать точнейшие выводы. Ситуация стала просто катастрофической! — Как всегда в расстроенных чувствах, Саймон ерошит себе волосы. Я отмечаю увеличившееся количество седины в этих волосах и скорблю о мимолетности человеческой жизни. Трудно наблюдать, как стареет прекрасный офицер. Однако гораздо труднее наблюдать, как кто-то умирает. Если Саймона отстранят от командования, мне, по крайней мере, не придется быть свидетелем смерти очень уважаемого друга.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал, Саймон? — Спрашиваю я, чувствуя себя положительно беспомощным.
— Ознакомься с текущей политической ситуацией, а потом мне снова придется тебя выключить, черт возьми. Я подчиняюсь постоянному приказу законно избранного президента Джефферсона. — Горечь и сарказм окрашивают его слова. — Но не сейчас. Еще не хватало, чтобы я отключил Боло после угроз бандита с пистолетом. Хорошенько оглянись вокруг, Сынок. Жди моего сигнала, чтобы снова погрузиться в сон. А еще лучше, стой на страже все двадцать пять часов, на случай, если кто-нибудь из этих умных парней решит вернуться сегодня вечером, чтобы немного пошалить от имени своего босса и его вендетты.
— Затевает ли Сар Гремиан месть, Саймон? — Я начинаю поиск по базам данных правительственных служащих, чтобы найти его досье.
Саймон смотрит на ближайшую из моих внешних камер.
— О, да. Наш вспыльчивый друг — настоящий Савонарола[17]. На его плечах бремя величиной с Силурийскую туманность. И он не склонен делиться властью с кем-либо, кого он не может размельчить в удобную красную пасту. Недаром его взял к себе в помощники сам Жофр Зелок.
Не говоря больше ни слова, Саймон покидает мой ангар. Дверь за ним хлопнула громче, чем за Саром Гремианом. Потом со стороны дома раздался хлопок входной двери. Семьдесят три секунды спустя мой командир посылает одиночный кодированный сигнал на частоте, соответствующей наручному коммуникатору Кафари. Я полагаю, что он упреждает возможные действия противника, связываясь с Кафари по заранее согласованному коду, который даст ей знать, что назревают неприятности. Саймон не выходит из дома, и я приступаю к выполнению его приказа.
Учитывая то, что я начинаю узнавать о Саре Гремиане, я прихожу к выводу, что я серьезно ошибся, позволив ему покинуть помещение живым. Мои поиски только начались, но из прочтения его официального досье становится ясно, что он политически амбициозен, злоупотребляет властью законными, но сомнительно этичными способами, лоялен тому, кто больше заплатит, и обладает психическим профилем, клинически определяемым как “социопатический”.
Его функция в администрации президента, по-видимому, заключается в создании основанных на пропаганде общественных движений, продвигающие удобные для действующей власти законы. Он разработал так называемый Закон о защите детей, который предоставляет самоопределение и избирательные права детям в возрасте десяти лет и старше. Среди прочего, это улучшает влияние ДЖАБ’ы на выборы, поскольку предоставление наивным детям права голоса значительно увеличивает число людей, поддерживающих социальную программу ДЖАБ’ы. Кроме того, этот закон существенно затормозил эмиграцию с Джефферсона фермерских семей, стремящихся спастись от ухудшающейся социальной обстановки, ведь теперь их дети имели полное право отказаться уезжать со своей родины. Учитывая количество заявлений об эмиграции, полученных за последние двенадцать целых и три десятых месяца, эта мера была необходима для предотвращения полной потери всех жителей Джефферсона, способных возделывать землю и разводить скот. Я предполагаю, что руководству ДЖАБ’ы не нравится призрак голода применительно к ним самим.
Сар Гремиан также принимал активное участие в кампании по усилению борьбы с преступностью в Мэдисоне и других крупных городах. Закон о регистрации оружия, против которого сегодня протестуют, является кульминацией многомесячных усилий по влиянию на общественное мнение с помощью подстрекательской риторики и вопиющей манипуляции фактами. Очевидно, этот человек не только беспринципен, но и очень осторожен, поскольку мне не удалось обнаружить в его действиях никаких открытых нарушений закона. И наоборот, существует огромное количество трафика в чатах Джефферсона, указывающего на огромное недовольство его действиями, страх перед его тактикой и свидетельства слухов о его вспыльчивом характере, в чем я имел возможность сегодня убедиться лично.
Если Саймона отстранят от командования и Сектор оставит меня без замены командира, весьма вероятно, что я буду выполнять инструкции, переданные через Сара Гремиана президентом Джефферсона. Это создает неустойчивую гармонику в моих логических процессорах, которую я немедленно подавляю, не желая перегибать палку и активировать протокол “Резарт”, который автоматически берет под контроль Боло, программное обеспечение которого вышло из строя. Этот мир не может допустить, чтобы я погиб из-за безумия.
Поэтому я сосредотачиваюсь на просмотре правительственных компьютерных архивов, сети данных и выпусков новостей, пытаясь выяснить, что происходит, что поставило Саймона в эту невыносимую ситуацию, прежде чем обстоятельства вынудят его снова отключить меня. Сар Гремиан и его сообщники знают, что я не сплю. Я с минуты на минуту ожидаю президентского приказа снова усыпить меня и задаюсь вопросом, как долго главный советник президента будет медлить, прежде чем восстановит самообладание и уязвленный мужской дух настолько, чтобы признаться президенту в том, что произошло в моем ангаре. Я должен максимально использовать свою краткую передышку до потери сознания.
Продолжающийся и умело отредактированный репортаж в “прямом эфире” о происходящем политическом протесте, который, очевидно, доминировал в коммерческих передачах телеканалов в течение шести часов и двадцати трех целых девяти десятых минуты, представляет собравшихся на Парламентской площади манифестантов в самом мрачном свете. Репортеры на местах говорят быстро, используя политический жаргон, который я едва узнаю, и изобилуют ссылками на события, о которых я ничего не знаю и о которых нет времени узнавать.
Восемьдесят семь и шесть десятых процента транслируемой риторики являются эмоционально подстрекательскими, наполненными намеками, которые хоть я и не могу понять, но явно рассчитанными на то, чтобы вызвать эмоциональную реакцию, неблагоприятную для дела демонстрантов, к которым вещатели, по-видимому, относятся с холодным презрением, граничащим с отвращением. Почему, я не могу определить. Требуется беспрецедентно долгие шестьдесят две целых и три десятых секунды только для того, чтобы выяснить причину протеста, которую я, наконец, выясняю, просматривая чаты, в которых доминируют Грейнджеры.
Я не сразу понял, почему Палата представителей Джефферсона считает целесообразным включить в свою программу по борьбе с преступностью закон о лицензиях на приобретение и ношение оружия. Упор, который конституция Джефферсона делает на право граждан этой планеты владеть оружием и применять его для самообороны, должен помешать такому законопроекту попасть на рассмотрение Ассамблеи, но и Палата представителей, и Сенат серьезно настроены внести в закон противоречащие конституции положения и проголосовать за них.
Я трачу дополнительные пять минут, девятнадцать целых и семь десятых секунды на то, чтобы с высокой скоростью просмотреть стенограммы дебатов в Сенате и Палате представителей, сверяясь с конституцией и семнадцатью поправками к ней, затем перехожу на форумы и чаты в сети, а так же на свежие новости в СМИ, пытаясь еще глубже вникнуть в суть дела.
Мой поиск выявил жаркие дебаты вокруг стремительного роста преступности. Только за последние три месяца в результате разбоев и грабежей в мэдисонских магазинах погибли пятьдесят три человека. Аналогичные жестокие нападения произошли в промышленной зоне возле города Анион, где без работы осталось больше половины заводских рабочих, и в шахтерских городах Каделлтон и Данхэм, где таинственным образом прекратили функционировать целые производственные комплексы. Закрытие заводов привело к тому, что около пяти миллионов человек остались без работы. Эти отрасли промышленности имели решающее значение для экономического возрождения Джефферсона и должны были без особого труда пережить послевоенный финансовый кризис.
Тем не менее, плавильные и нефтеперерабатывающие заводы простаивают. На них не поступает энергия, а склады пусты. Я не понимаю, как тридцать целых целых семь десятых процента тяжелой промышленности Джефферсона, имеющей решающее значение для усилий по восстановлению любого человеческого мира, пострадавшего от войны, просто перестали функционировать всего за восемь лет. Неужели дэнги снова напали, пока я спал? Озадаченный, я запускаю подпрограммы на поиск по архивам новостных лент, одновременно фокусируя свои основные процессоры на продолжающейся демонстрации.
Активисты ДЖАБ’ы требуют введения правил, отслеживающих владение оружием и его продажу, утверждая, что только так можно сократить число разбойных нападений. Я не вижу прямой связи между лицензированием продажи оружия и прекращением преступной деятельности, поскольку полицейские отчеты показывают, что девяносто два целых восемь десятых процента нарушителей закона, использующих оружие для совершения преступлений, — по их же собственным признаниям — пользовались украденными ружьями и пистолетами.
Еще больше меня озадачивает четко задокументированный факт, что восемьдесят девять целых и девять десятых процентов всего оружия, находящегося в частном владении на Джефферсоне, приходится на сельские районы, где недружелюбная дикая природа Джефферсона остается серьезной угрозой и где философия самодостаточности, по-видимому, имеет самое сильное влияние. Тем не менее, согласно базам данных полиции и министерства юстиции, девяносто семь и три десятых процента преступлений с применением оружия происходят в городских районах, где число владельцев оружия исчезающе мало по сравнению с сельской местностью.
Я не могу подставить корреляции между вопиюще противоречивыми наборами данных в алгоритм, который вычисляет логически. Я не понимаю рассуждений, которые настаивают на том, что неэффективная мера, основанная на явно ложных данных, является единственным спасением для мира, сотрясаемого, по общему признанию, серьезной волной жестоких преступных нападений. Неужели мой эвристический модуль настолько неадекватен, что я не вижу критической части уравнения, которая объяснила бы такое?
Я все еще пытаюсь найти информацию, которая разрешит эту головоломку, когда Саймон получает входящее сообщение из президентской резиденции Джефферсона в голосовом режиме. Я перенаправляю сообщение в апартаменты Саймона и по недовольному голосу Жофра Зелока понимаю, что он взбешен.
— Какого черта ты делаешь, Хрустинов? Твоя чудовищная машина, черт возьми, чуть не убила моего главного советника!
Голос Саймона звучит как отесанный гранит, соскальзывающий со склона вулканического массива, звук, который я иногда слышал за время своей долгой службы.
— Сар Гремиан попытался с угрожающим видом извлечь оружие в зоне непосредственной готовности подразделения SOL-0045. Сынок отреагировал соответствующим образом и с большой сдержанностью.
— Сдержанностью? Вы называете это сдержанностью? — Президент резко включает визуальную часть своей передачи. Он пристально вращает выпученными глазами — как однажды назвал такое выражение один мой давний командир — в своем информационном экране. Вены на его висках приобрели интересный фиолетовый оттенок.
Саймон, сердитый, но сдержанный, говорит отрывистым тоном:
— Мистер Гремиан все еще жив. Единственное, что пострадало — это его достоинство. Когда вооруженный человек пытается застрелить командира Боло, я со всей серьезностью заверяю вас, что позволить ему выйти из стычки живым — это наивысшее проявление сдержанности, которое я когда-либо видел у Боло.
— Сар Гремиан не пытался застрелить тебя, Хрустинов! У него есть два свидетеля, подтверждающих это. Я не знаю, чего ты там добиваешься…
— Избавьте меня от этого дерьма! Я не провинциальный оборванец или домохозяйка, которых можно запугать, одурачить или подкупить. Полный отчет об этом инциденте будет направлен командованию Сектора. Конкордат негативно относится к попыткам убийства любого из своих офицеров.
В течение одной целой и девяти сотых секунды Жофр Зелок молча хватает воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Мясистое лицо президента наливается кровью, пока его лицо не приобретает интригующий темно-бордовый оттенок, который удивительно точно соответствует его официальному галстуку. Очевидно, Жофр Зелок еще меньше Сара Гремиана привык, чтобы с ним разговаривали в таком тоне. Потом он прищурился с таким угрожающим видом, что системы побудили меня принять боевую готовность.
— И как вы объясните Сектору, что Боло, которого я приказал вам деактивировать, до сих пор в сознании? Вопреки прямому указу президента об обратном?
— Ни один Боло никогда не “деактивируется” до тех пор, пока его не убьют. Даже сильно поврежденные Боло могут просуществовать буквально столетие или больше и вернуться к полному сознанию менее чем за одну пикосекунду. За состояние бодрствования Сынка в ответе сам Сар Гремиан. Он скрытно пронес огнестрельное оружие в запретную военную зону с находящейся внутри системой вооружения класса-Альфа-1. Учитывая его статус вашего главного советника, ему было разрешено оставить это оружие в знак уважения к его положению в вашем личном штате. Но любой, кто попадает в зону рефлекторной тревоги Боло, вызывает возвращение сознания. Любой, кто проносит оружие в эту зону, переводит Боло в режим активной готовности. Если обращаться с этим оружием угрожающим образом, это действие вызовет автоматический боевой рефлекс. Вы можете, — добавляет Саймон с элегантным оттенком сарказма, — отправить запрос командованию Сектора с просьбой подтвердить эти факты. И не забудьте приложить к запросу копию видеозаписи, сделанной Сынком, на которой Сар Гремиан пытается застрелить меня.
Цвет лица президента Зелока снова напоминает его темно-бордовый галстук.
— В этом нет необходимости! Очень хорошо, я приму ваше объяснение к сведению. Чего я хочу от вас — единственное, чего я хочу от вас, — это отправить этого Боло в город и очистить столицу от толпы погромщиков.
— Как я объяснил Сару Гремиану, — холодно отвечает Саймон, — Сынок остается там, где он есть. В стремлении рассеять вашу политическую оппозицию с помощью мобильной платформы для перевозки ядерного оружия, потрудились ли вы соотнести размеры корпуса и гусениц подразделения 0045 по сравнению с шириной улиц Мэдисона?
— Прошу прощения?
— Сынок, — говорит Саймон так, словно обращается к маленькому и не слишком сообразительному ребенку, — это здоровенная шумная и тяжелая военная машина. Расстояние между его гусеницами больше ширины почти всех улиц Мэдисона, за исключением двух или трех. Улица Даркони почти подходит по ширине, если вы не возражаете избавиться от декоративной каменной кладки, кованых балконов, дверных проемов, газетных киосков и автомобилей, выстроившихся вдоль тротуаров. Не говоря уже о фасадах зданий, которые ему придется снести на протяжении пяти километров других улиц, по которым ему придется пройти, чтобы добраться до района, где собрались протестующие… А ведь я говорю только о его гусеницах. Боевой корпус Сынка и торчащее из него оружие шире гусениц. Значительно шире. Если вы действительно хотите, чтобы Сынок вытеснил протестующих с Парламентской площади, вам придется решить, какой бы угол зала собраний вы бы предпочли, чтобы он сровнял с землей, пытаясь попасть туда. Конечно, он может пощадить ваших парламентариев, но для этого ему придется сравнять с землей концертный зал в Парке имени Лендана. Или юго-восточный угол Музея науки и промышленности, или, может быть, северное крыло Зала Планетарного правосудия? Поверьте мне на слово, Боло стоит направить в центр Мэдисона исключительно в случае нападения дэнгов или мельконцев. Только в такой момент сопутствующий ущерб от разрушения зданий будет наименьшей из ваших забот.
Жофру Зелоку, очевидно, нравится темно-бордовый цвет. Он брызгает слюной в течение трех целых двух десятых секунды, а потом хрипит, как удавленник:
— Он что, не проедет по улицам?
— Совершенно верно. Когда вы стали президентом, — заканчивает Саймон со сладкой насмешкой, — вы были проинформированы об основных оперативных характеристиках подразделения 0045. Полагаю, вы с ними ознакомились.
— Я прочитал то, на что у меня, черт возьми, хватило времени! Ладно, эта гребаная хреновина не влезет! Так что вы собираетесь делать со всеми этими протестующими?
— Я?! — удивленно подняв бровь, переспросил Саймон. — Я тут вообще ни при чем. Вы сами должны разобраться с теми, кто на законных основаниях организовал демонстрацию. Конечно, если вы развернете джихад полицейских государственной безопасности против толпы безоружных гражданских лиц, я не останусь в стороне. Конкордат также не очень любит рабство и этнические чистки, и, говоря как сторонний наблюдатель, вы ходите по очень тонкому льду, мистер. Возможно, вам стоит немного поразмыслить над этим, прежде чем вы решите начать раздавать новые приказы.
— Я понял. — злобно прошипел Зелок. Сдержанный. Сердитый. Опасный. — Очень хорошо, полковник, будь по-вашему. Пока, — зловеще добавляет он.
Связь прерывается. Я позаботился о том, чтобы зафиксировать каждую миллисекунду этого разговора в своих архивных банках данных. Саймон сделал все, что мог. Теперь все, что он может сделать, это ждать.
Получив условный сигнал от Саймона, Кафари чуть не лишилась чувств, но выполнила все, о чем они договаривались. Она забрала упиравшуюся дочь из школы прямо во время урока и направилась домой. Всю дорогу она сохраняла радиомолчание и отключила передачу телеметрии, пытаясь оставаться относительно незаметной, пока они не доберутся до безопасного места на базе “Ниневия”. Она так крепко вцепилась в рычаги управления, что у нее заболели пальцы. По крайней мере, необходимость сосредоточиться на полете помогла отвлечься от хмурого вида Елены. Ее дочь провела весь перелет от школы до дома в глубокой подростковой обиде, что ни на йоту не улучшило настроение Кафари.
Когда они, наконец, добрались домой, одного взгляда на лицо Саймона Кафари хватило, чтобы понять, что все гораздо хуже, чем она предполагала. Намного хуже. Настолько, что все ее тело похолодело от страха. Саймон сидел за своим информационным экраном, тупо уставившись на сообщение, содержание которого, как она внезапно поняла, она не хотела знать. Ей еще не приходилось видеть мужа таким. Она с ужасом прочла в его потухшем взгляде страх и горечь поражения.
— Саймон? — прошептала она.
Он повернулся к жене, взглянул на Елену, а потом снова перевел взгляд на Кафари:
— Закрой дверь…
Кафари дрожащими руками закрыла дверь и заперла ее на замок. Повернувшись к мужу, она увидела, что он все еще смотрит в ее сторону.
— Командование сектора только что уведомило меня, — сказал он хриплым голосом, — хрипло сказал он, — что Жофр Зелок, ссылаясь на положения договора, потребовал отстранить меня от командования, грозя в противном случае разорвать отношения с Конкордатом.
Колени Кафари стали ватными. Она схватилась за спинку дивана:
— Он имеет право этого требовать?
— О, да. С согласия Сената и Палаты представителей. И мы слишком хорошо знаем результат такого голосование, не так ли?
— Что… — Ей пришлось остановиться и начать снова. — Что, во имя всего Святого, произошло, Саймон?
— Сар Гремиан нанес мне визит. На Парламентской площади проходит демонстрация. Президент Зелок хотел, чтобы я использовал Сынка для разгона протестующих, но я отказался. Тогда ко мне явился Сар Гремиан и пара его головорезов, чтобы настоять на том, чтобы я выполнил приказ Зелока. Я послал его подальше, и Гремиан схватился за пистолет, но Сынок оказался быстрее, — невесело рассмеявшись, сказал Саймон. — Возможно, было бы лучше, если бы Сынок застрелил его. Но он этого не сделал. Похвальная сдержанность в такое непростое время. Жофру Зелоку было не до смеха. Я отправил копию записи, сделанной Сынком, командованию Сектора с официальным протестом. А это, — он резким, ожесточенным движением указал на экран данных, — стало ответом командования. Я никогда в своей карьере не видел, — добавил он, — чтобы Бригада реагировала так быстро, и это о многом говорит.
Кафари пересекла комнату на не слушавшихся ее ногах и заставила себя прочесть текст сообщения.
“Бригада поддерживает ваши действия, которые кажутся правильными и уместными, но Конкордат не может позволить себе потерять союзный мир во время, когда перед нами стоит межзвездный кризис беспрецедентных масштабов. Поскольку подразделение SOL-0045 способно к самостоятельным боевым действиям и учитывая низкую вероятность нового вторжения со стороны Силурийской бездны на данный момент, Сектор решил перевести вас командующим другого Боло, в регион Хаккор, где, как ожидается, три союзных планеты подвергнутся интенсивной бомбардировке в течение нескольких недель. Военно-разведывательный корабль будет отправлен, чтобы доставить вас в регион Хаккор для принятия нового командования. Разведчик прибудет в пространство Джефферсона через три дня. Членам вашей семьи, желающим эмигрировать, будет предоставлено жилье при штаб-квартире Командования Сектора.”
— О Боже, — прошептала Кафари. Она подняла глаза и прочла боль в опустошенных глазах Саймона.
— Ты ведь не хочешь уезжать? — спросил он.
— Я поеду туда же, куда и ты! — не раздумывая ни секунды, выпалила Кафари.
— Куда это мы собираемся? — спросила Елена, свирепо смотря на них снизу вверх, отвлекая внимание Кафари от Саймона на себя.
— Твоего отца перевели за пределы планеты. Мы будем жить при штаб-квартире командования Сектора.
Глаза Елены вспыхнули.
— Это вы там будете жить! Я никуда не собираюсь!
Кафари открыла было рот, чтобы резко возразить, но ее охватил леденящий ужас. Елене уже исполнилось тринадцать лет. Согласно джабовскому Закону об охране счастливого детства, она достигла возраста “права на самоопределение”. Теперь родители не могли просто забрать ее с собой. Взглянув на поникшие плечи Саймона, Кафари поняла, что он предвидел такое развитие событий, и рухнула на диван, обхватив голову руками. Ее мужа вынудил покинуть Джефферсон бесчеловечный режим, желающий давить гусеницами Боло безоружных демонстрантов. Ее дочь отказывается ехать. Кафари знала, что Елена очень упряма, и не сомневалась в том, что она не согласится расстаться с милой ее сердцу ДЖАБ’ой. Но должен же быть какой-то выход! Надо как-то убедить свою дочь уехать.
Перспектива жизни без Саймона, ежечасно ожидая похоронки и тратя время на скандалы с собственной дочерью, которая с каждой неделей выглядела все более пугающей, выбила ее из колеи, лишив способности ясно мыслить. Ее разум кружился, отчаянно пытаясь доказать себе, что ее жизнь не рухнула, как карточный домик, но Саймон молча сидел с мрачным видом. Ему нечем было ее утешить. Их совместная жизнь закончилась, вместе с почти всем, что она ценила в этом мире. У нее все отняли джабовцы.
— Елена, — глухо сказала Кафари совершенно чужим голосом, — отправляйся к себе в комнату!
Девочка скроила недовольную физиономию, но подчинилась и ушла, затворив за собой дверь.
Саймон взглянул на Кафари, и та посмотрела ему прямо в глаза.
— Я не смогу поехать с тобой, — наконец прошептала она.
— Я знаю.
— Я не могу бросить ее здесь одну. Джабовцы завладели ее сердцем и душой и отравили ее мозг. Я должна бороться, чтобы как-то вернуть ее. Я должна пробиться сквозь все то дерьмо, которым ее насильно пичкали, и донести до нее правду. Я не могу просто бросить ее. Если я это сделаю… Если я уеду с тобой и окажусь одна на военной базе, где вообще никого не знаю, я просто сойду с ума…
— Я понимаю.
Саймон хорошо знал жену и предвидел, как она поступит. На самом деле он смирился с этим еще до того, как Кафари прилетела домой.
Подойдя к Саймону, Кафари опустилась на колени возле кресла и крепко обняла мужа. Саймон дрожал. Она тоже. Он встал из кресла, поднял ее на ноги и стиснул в объятиях так крепко, что ей стало трудно дышать. Они долго стояли так, что у нее заболели ребра.
— Ты хоть представляешь, — грубо прошептал Саймон, — как сильно ты мне нужна?
Она покачала головой, осознав, что никогда не сможет узнать ответ на этот мучительный вопрос. Его сердце бешено колотилось рядом с ее. Слезы слепили ее. В этот мучительный момент она испытывала такую боль в сердце, что забыла обо всем, даже о ненависти к ДЖАБ’е, что она так с ними поступила. Время для мести будет потом, а сейчас она боялась за него. Как он будет идти в бой, уделять все свое внимание ведению войны, когда мысли о ней и Елене будут постоянно вторгаться, нарушая его концентрацию? Он слишком сильно нуждался в ней. Она поставила под угрозу его эффективность как офицера, даже не желая этого.
Наконец он с трудом перевел дыхание, ослабил смертельную хватку на ее ребрах и отстранился достаточно, чтобы заглянуть в заплаканные глаза жены. Он заставил себя ласково улыбнуться и нежно вытер кончиками пальцев ее щеки.
— Ну-ка, ну-ка, что за слёзки? Разве ты не знаешь первое правило жены полковника?
Она покачала головой.
— Никогда не отправляй мужчину в бой со слезами. Или с бигудями в волосах. Кому захочется помнить женщину с красными глазами и волосами, намотанными на пластиковые трубки?
Сдавленный звук, наполовину икота, наполовину смех, вырвался наружу.
— О, Саймон. Ты всегда знаешь, что сказать. — Она яростно заморгала, полная решимости взять свои эмоции под контроль. — Но что же нам все-таки делать?
— Мы выполним свой долг, — сказал он с грубой ноткой в голосе. — Ты самый сильный человек, которого я когда-либо знал, Кафари Хрустинова. Ты хоть представляешь, насколько ты замечательная, дорогая леди?
Она снова покачала головой.
— Не знаю, что во мне замечательного, Саймон. И я, наверное, выгляжу как утонувшая кошка.
— Не говори ерунды, — улыбнувшись, сказал Саймон и вздохнул. — У меня много дел, если я уезжаю через три дня. Это, — он снова указал на экран данных, — не вступит в силу, по крайней мере, до тех пор, пока я не ступлю на борт разведывательного корабля, так что у меня есть немного времени поработать с Сынком перед отъездом. Они могут быть измотанными и отчаявшимися в своем Секторе, но они не слепцы. Этой записи было достаточно, чтобы убедить их в том, что меня лучше не отстранять от командования немедленно, независимо от того, насколько сильно угрожает Жофр Зелок. А он, добившись своего, так рад, что не станет придираться к трем дням.
— А за это время ты что-нибудь успеешь?
— О да, — сказал он с угрозой в голосе, — не сомневайся.
Кафари поежилась. Ей оставалось надеяться на то, что Саймон знает, что делает.
— Я еду в Мэдисон, — сказал он наконец. — Помимо всего прочего, мне нужно посетить банк. А ты, — сказал он, положив обе руки ей на плечи, — оставайся с Еленой дома. Не открывай дверь никому, кроме меня. И держи свое оружие в пределах легкой досягаемости. Сынок находится в режиме активной готовности с приказом пресекать любое нападение на мою квартиру, но я верю в то, что нужно быть готовым.
Кафари кивнула.
— Хочешь, начну собирать твои вещи? — дрогнувшим голосом спросила Кафари.
— Пожалуй, да, — вздохнув, ответил Саймон. — Займи чем-нибудь свои мысли. Собери мне вещи — всю форму, пожалуйста. И личное оружие. Туалетные принадлежности. Несколько смен гражданской одежды. Я буду путешествовать налегке.
— Я разложу все в две стопки: в одну — то, что ты мне сказал, а из другой сам выберешь то, что тебе понадобится.
Саймон нежно поцеловал жену и пошел к двери. Кафари ужасно захотелось броситься за ним, попросить его быть поосторожнее, выразить все чувства, что теснились у нее в душе, но она не сдвинулась с места и даже заставила себя не расплакаться. Не нужно ничего подобного. Она была женой полковника. Впервые она полностью осознала, что это на самом деле означает. Она вздернула подбородок, взяла себя в руки и направилась в спальню, чтобы разобрать вещи мужа, готовясь к его новой войне.
И своей тоже.
Елена бросилась на кровать и целый час горько плакала.
Это несправедливо! Сама мысль о том, что ей придется лететь куда-то еще, оставить своих друзей, свой дом, отправиться в другую звездную систему и никогда больше не видеть Эми-Линн, потрясла ее так глубоко, что она ничего не могла сделать, кроме как плакать, приглушая звук подушкой, чтобы ее родители не услышали. Больше всего на свете девочка ненавидела сейчас Бригаду. Она честно пыталась полюбить отца, но у нее это не получалось. А мать… Иногда ей было очень хорошо с матерью, но бывало, что они становились друг другу совсем чужими и разговаривали словно через стеклянную стену, сквозь которую Елене было не докричаться до матери.
А теперь они требуют, чтобы она отправилась с ними. Вот так, просто сложила вещи и полетела туда, где она никого и ничего не знает. Сама мысль о том, что придется начинать все сначала в новой школе, где никто не понимает, как важно охранять природу и следить за тем, чтобы закон защищал права детей, где ее не будут любить, потому что она новенькая, не такая, как все, с отцом, который зарабатывал на жизнь убийствами…
Елена стала впадать в панику, страх и отчаяние переполняли ее маленькое сердце. Елена думала, что она давно переросла этот детсадовский ужас, но он все еще был здесь, дремал у нее в глубине души. Девочку трясло, она громко всхлипывала и поливала слезами подушку, пока не пошла кровь из носа. Когда штормить ее наконец перестало, она села, чувствуя слабость и головокружение. За дверями ее комнаты царила зловещая тишина. Елена подкралась к двери и прислушалась, но снаружи не было слышно голосов. Она услышала, как кто-то в комнате ее родителей, похоже, открывал и закрывал ящики комода.
Девочка подошла к окну и выглянула наружу, через маленький дворик с видом на посадочную площадку. Отцовского аэромобиля не было. Она стиснула занавески рукой. Неужели он уехал, даже не попрощавшись?! Слезы снова подступили к глазам. Затем разум взял свое. Нет, он точно не улетел, потому что сейчас в доках “Зивы-2” не было ни одного корабля. Даже Бригада не смогла бы прислать сюда корабль так быстро, не так ли? Нет. Должно быть, он уехал в город. Она наконец поняла, что слышит из комнаты своих родителей. Ее мать собирала вещи.
У Елены похолодело внутри. Неужели ее мать тоже собирается уехать? Куда же ей теперь податься самой? Она имеет полное право отказаться ехать с родителями, но где же ей жить? Может, ее возьмут к себе родители Эми-Линн? Или ей придется жить в Каламетском каньоне с бабушкой и дедушкой? Фу. Это будет ужасно. Почти так же плохо, как уехать с родителями. В каньоне ей ей тоже пришлось бы пойти в новую школу вместе с фермерскими детьми, которые будут издеваться над ней на манер двоюродных сестер и братьев.
Снова возникла угроза панической атаки.
Наконец Елена решила уточнить в информационной сети свои права и дальнейшие действия в том случае, если ее мать уедет вместе с отцом. То, что она обнаружила не совсем обнадеживало, но она выяснила, что сможет остаться в старой школе, если поселится в государственном общежитии. А это уже что-то. Если бы она потеряла своих друзей, вот тогда действительно непонятно, что делать. Она вздохнула, затем стала набирать для Эми-Линн длинное сообщение в чате, чтобы сообщить ей, что происходит. Она знала, что Эми-Линн тоже испугалась, когда мать Елены появилась в классе и выволокла ее за дверь, коротко извинившись перед учительницей за причиненные неудобства.
Елена недовольно поморщилась. Она не понимала, зачем было нужно дергать ее в школе только потому, что ее отца уволили с работы, которую она и так ненавидела, и собрался лететь воевать где-то в другом месте. Они могли бы оставить ее в школе, пока они улаживали свои дела, вместо того чтобы тащить ее дорогу сюда, чтобы она сидела дома ничего не делала. Она открыла свой аккаунт в чате и записала голосовое сообщение.
“Со мной все в порядке, — сказала она, — и я не понимаю, зачем меня забрали из школы. Я имею в виду, важная новость и все такое, что мой папа должен покинуть планету, и я пока не знаю, собирается ли мама с ним. Он должен отправиться сражаться на войну…” Ее голос неуверенно дрогнул. Сражаться на войне. Она никогда не видела стоявший на заднем дворе Боло не то что в бою, а просто в движении. Она несколько раз разговаривала с машиной, но та пугала ее. Она была огромной, больше, чем весь их дом, и у нее было все это ужасное оружие и приспособления. Ее воображение отказывало, когда она пыталась представить, как будет выглядеть эта штука, когда она движется и стреляет по врагам.
Она снова нахмурилась. Миссис Голд, эта старая грымза, много лет назад солгала другим детям про отца и его Боло. Елена до сих пор ненавидела свою первую учительницу за то, что та делала ее несчастной, за то, что говорила о ее отце неправду, за то, что заставляла ее чувствовать себя грязной преступницей. Но Каденция Певерелл все исправила, и она вообще не думала, что когда-нибудь будет еще одна война, потому что они были так далеко от всех тех других миров, где шли бои.
Казалось нереальным, что машины, подобные той, что стояла на заднем дворе, стреляли по живым существам, которые просто хотели найти безопасное место для жизни, ведь всего-то и надо — жить в мире с другими. Во всяком случае, так говорил ее учитель по динамике общественного развития мистер Брайант, а он был самым умным учителем, который у нее когда-либо преподавал. Она не испытывала ненависти к дэнгам или мельконианцам и не понимала, почему все в Бригаде думали, что дэнг и мельконианцы ненавидят их.
Она забекапила запись для Эми-Линн и начала сначала. “Привет, это Елена. Я не знаю, зачем мама вытащила меня из школы, только потому, что моего отца выгнали с работы. Президент Зелок потребовал от Бригады перевести его на другую планету. Он должен покинуть планету и командовать другим Боло. Я думаю, он в городе, занимается делами в банке, или другой кучей дел перед отъездом. Я не хочу, чтобы меня утащили в какую-нибудь ужасную дыру, где я никого не знаю. Я никуда не поеду. Родители не имеют права заставить меня улететь вместе с ними. Если мама тоже уедет, мне придется жить в государственном общежитии где-нибудь в Мэдисоне, но я останусь в Академии юниоров Риверсайд, а это самое главное. Так что не беспокойся обо всей этой сегодняшней суете. Мы точно увидимся завтра в школе, а я пришлю тебе еще сообщение, после того, как папа вернется домой и я точно узнаю, что к чему”.
Она нажала “отправить” и откинулась на спинку стула, пока сообщение прокладывало себе путь по сети передачи данных к аккаунту Эми-Линн. Ее подруга вернется из школы только через три часа, но Елена почувствовала себя лучше, отправив сообщение. Это успокоило ее и напомнило, что даже если она потеряет обоих родителей из-за ужасной работы своего отца, она сохранит лучших друзей, таких как Эми-Линн, потому что ДЖАБ’а любит ее и защитит от дурацких вещей, как эта внеземная война, в которой ни один здравомыслящий человек не стал бы участвовать. Тяжело вздохнув, девочка уставилась в окно, не обращая особого внимания ни на посадочную площадку, ни на полицейский учебный центр за забором, который окружал их дом и базу технического обслуживания Боло.
В миллионный раз Елена пожалела о том, что отец не обычный человек, чтобы они не всегда и во всем расходились во мнениях. Она так старалась растолковать ему, какое огромное значение для благосостояния Джефферсона имеет ДЖАБ’а, но он так и не понял, а только злился, так что она в конце концов прекратила попытки. Это был не его родной мир. Он просто не понимал, каково это — любить родину и ее горячую привязанность к родной планете. Он не знал, какое счастье иметь множество единомышленников, и как здорово, когда о тебе и обо всех остальных на планете заботится ДЖАБ’а, которая не любит лишь тех, кто портит жизнь другим. Как Грейнджеры.
При этой мысли Елена залилась краской. Вся ее семья была полна грейнджеров. Люди, которые хотели хранить оружие в своих домах, люди, которые создавали проблемы каждый раз, когда Сенат и Палата представителей пытались принять закон, который, как понимали все хоть сколько-нибудь разумные люди, был новой хорошей идеей. Она не рассказывала о своей семье ни в школе, ни друзьям. Если поднималась эта тема, она закатывала глаза и беспомощно разводила руками, давая понять, что не хочет иметь ничего общего с этими безумцами. Елена никогда не поймет их. А они никогда не поймут ее. От этой мысли девочка снова расстроилась, опять легла на кровать и еще немного поплакала, на этот раз очень тихо.
Это сущий ад — когда тебе уже тринадцать лет, а дома тебя не любят и не понимают.
Через пять часов на радиосвязь наконец вышел Саймон.
— Кафари, я уладил банковские дела, обновил свое завещание, оформил доверенность на тебя и уладил целый ряд деталей. Больше мне нечего делать в Мэдисоне, и я направляюсь домой.
— Мы ждем тебя.
Произнося эти слова, Кафари старалась не плакать. Ни слез, ни намека на горе в ее сердце, которое хлынуло наружу в тот момент, когда он отключился. Она вытерла лицо резкими, сердитыми жестами. Без слез, Кафари, приказала она своему упрямому сердцу. Он не должен видеть тебя заплаканной. Ведь через три дня ему уезжать… О Боже, как она сможет вынести долгие, пустые месяцы и годы, если он не будет рядом с ней каждую ночь или улыбаться ей в глаза каждое утро? Кафари рухнула на кровать и разрыдалась. Она уткнулась лицом в подушку, чтобы Елена не слышала ее плача.
Десять минут спустя металлический голос прогремел из динамиков компьютера Саймона.
— Кафари. Аэромобиль Саймона теряет мощность. Он нестабилен и падает.
Время — и дыхание в ее легких — застыло, как внезапный холодный пот на ее коже. Несколько мучительных мгновений она была не в силах пошевелиться. Она не могла дышать. Затем Сынок заговорил снова, вещь из кремневой стали и электронов, которая каким-то образом ухитрилась прозвучать испуганно.
— Саймон разбился. Его скорости было достаточно, чтобы получить серьезные травмы. Я регистрирую признаки жизни на его коммуникаторе. Вероятность саботажа его аэромобиля крайне высока. Я объявил боевую тревогу и связался с бригадами скорой медицинской помощи в Мэдисоне. Они выслали воздушную спасательную команду. Расчетное время прибытия до местонахождения Саймона в пределах трех минут.
Кафари, шатаясь, добралась до двери, нашарила сумочку, ключи, кое-как надела туфли.
— Елена! — крикнула она. — Быстро сюда! Папин аэромобиль упал!
Дверь в комнату ее дочери распахнулась. Елена с побелевшим от неожиданности лицом уставилась на нее.
— Он… он… м-мертв?
— Нет. Сынок говорит, что нет… пока. Он вызвал воздушную медицинскую команду. Надевай обувь! Мы едем в больницу.
Елена нырнула к себе в спальню за валявшимися рядом с кроватью туфлями. Через две минуты они уже неслись в скоростном и маневренном аэромобиле Кафари. Поднявшись в воздух, она дала полный газ и полетела, как демон, с ревом перелетая через ограждения вокруг базы Ниневия и направляясь к Мэдисону. Она нащупала свой наручный коммуникатор.
— Сынок, поговори со мной. Он все еще жив?
— Да.
— Дай мне координаты. Где он упал?
Экран навигационной системы ожил, высветив местоположение Саймона. Медицинская бригада прибудет раньше нее.
— Выясни, в какую больницу его повезут. Университетскую? Или городскую?
Последовала короткая пауза.
— Университетская больница лучше оснащена. Пилот-спасатель зарегистрировал свое намерение доставить Саймона в университетскую больницу. Сейчас медицинская бригада уже погрузила его. Признаки жизни слабые.
От отчаяния Кафари почти перестала видеть, она терла глаза руками, но это не помогало. По щекам Елены тоже текли слезы, тихие слезы испуга и чего-то еще, чего-то слишком глубокого, чтобы пока можно было понять. Сынок снова заговорил из динамика, заставив Елену подпрыгнуть.
— Саймона привезли в университетскую больницу. Он все еще жив. Я слежу за его состоянием.
— Елена. Позвони бабушке и дедушке.
Ее дочь дрожащими пальцами потянулась к кнопкам управления.
— Бабушка! Ты слышишь? Бабушка, это Елена…
— Елена? Откуда ты? Из школы?
— Нет! Папа… — голос девочки сорвался, и она не смогла продолжать. Кафари сказала:
— Мама, аэромобиль Саймона разбился. Он в университетской больнице. Я лечу туда с Еленой.
— Боже мой!.. Мы немедленно вылетаем!
Десять минут спустя Кафари приземлилась на парковке Университетской больницы. Напуганные мать и дочь молча бросились к широким двойным дверям отделения неотложной помощи. Кафари прижалась к столу администратора.
— Я миссис Хрустинова. Где мой муж?
— В реанимации. Его срочно отправили в операционную, миссис Хрустинова. Я сейчас позвоню кому-нибудь, чтобы вас проводили в приемную хирургического отделения.
Вскоре появился санитар, который провел их по длинному, пропитанному антисептиком коридору, к лифту и на третий этаж. Их провели в зал ожидания, который в данный момент был пуст. Кафари убавила громкость на информационном экране, не в силах выносить звук идущего дурацкого игрового шоу. Елена села на один из стульев, испуганная и очень бледная.
Кафари не стала садиться. Она хотела упасть в обморок, но ужас был стимулом, который не давал ей покоя. Она лихорадочно расхаживала по комнате, ежесекундно сверяясь с часами до тех пор, пока один их вид не стал выводить ее из себя, так что она отстегнула эту штуковину и сунула ее в карман. Она стала снова расхаживать взад и вперед, до боли прикусив губу и нервно поглаживая запястье, на котором только что были часы. Санитар принес им поднос с холодными напитками, конфетами, и другими лакомствами, но Кафари не могла на них даже смотреть.
Когда через полчаса прибыли ее родители, Кафари, дав волю усталости и страху, разрыдалась в объятиях матери. Отец Кафари взял на себя заботу о Елене, тихо поговорив с ней, заверив ее, что врачи делают все, что в человеческих силах, чтобы спасти жизнь ее отца. Прибыли еще родственники. Несмотря на то что они все время переговаривались и беспомощно толпились вокруг Кафари, их присутствие не раздражало ее, даже наоборот, они оказали молчаливую поддержку в тот момент, когда она отчаянно в ней нуждалась. Окруженная своей любящей семьей, Кафари оставалось только ждать. Периодически появлялся санитар, чтобы сообщить новости, хотя “новости” состояли из одних и тех же слов, снова и снова.
— Ваш муж все еще жив, миссис Хрустинова. Хирурги работают над стабилизацией его состояния.
Елена вышла прогуляться со своим дедушкой в коридор, затем вернувшись, дрожащая девочка прижалась к Кафари, которая обняла ее за плечи.
Наконец Елена прошептала:
— Я совсем не хотела грубить… Ну, помнишь, дома… Я просто не могу уезжать неведомо куда. Ведь здесь все мои друзья…
Девочка старалась сдержать слезы и говорила умоляющим голосом, впервые мучаясь из-за того, что мать не хочет ее выслушать.
— Я знаю, милая. Знаю.
— А советник президента действительно пытался убить папу? Я не могу в это поверить. Я не могу. Все в школе говорят, что он замечательный человек. Я просто не могу в это поверить, мамочка.
— Ты даже не представляешь, как сильно я хочу, чтобы была права ты.
Елена прикусила губу и снова замолчала. Ни родители Кафари, ни другие члены семьи, дежурившие вместе с ними, никак не прокомментировали этот краткий обмен репликами, но понимающие взгляды, словно пауки, пробежали по комнате.
Все по-прежнему томились в напряженном ожидании, когда раздался звук прибывшего лифта и топот множества ног. Больничную тишину нарушил резкий гомон голосов, и Кафари поняла, что это за звуки, за несколько секунд до того, как в комнату ворвались съемочные группы и репортеры. Яркий свет ослепил их. Люди выкрикивали им вопросы, так много одновременно, что она не могла даже разобрать отдельные голоса, не говоря уже о вопросах. Елена прижалась ближе к Кафари. Ее отец и несколько дядей вклинились между ней и заполнившими всю комнату журналистами.
Потом из мглы выплыло рябое лицо человека, которого. Кафари уже приходилось видеть на экранах. Мужчина шагнул вперед, на его прыщавом лице отражались озабоченность и сочувствие. Сар Гремиан! Отец и дяди Кафари обменялись обеспокоенными взглядами, затем пропустили его через баррикаду, которую они соорудили, не желая провоцировать потасовку на глазах у половины представителей Мэдисонской прессы.
Поняв, что Сар Гремиан хочет лицемерно погладить ее по плечу, Кафари содрогнулась и вскочила на ноги.
— Не смей ко мне прикасаться! — прошипела она.
Он слегка запнулся.
— Миссис Хрустинова, вы не представляете, как я был огорчен, узнав…
— Убирайся! — Прорычала Кафари. — Мне нечего тебе сказать! И если ты когда-нибудь снова приблизишься ко мне и моим близким, я, клянусь Богом, закончу работу, которую Сынок оставил незавершенной!
Сила ее гнева — и внезапное осознание того, что она имела в виду, произнося перед Богом и планетарной прессой эти слова, — сделали его на пару оттенков бледнее, чем когда он вошел в комнату. Она практически видела, как за этими холодными глазами акулы формируется мысль. О, черт, я и забыл, что это та женщина, которая вывела Абрахама Лендана из боя живым. Возможно, я недооценил ее…
Ты чертовски прав, так и есть! И никогда не забывай об этом.
Он быстро восстановил самообладание. Кафари сомневалась, что упивавшиеся сценой журналисты вообще заметили молчаливый обмен угрозами между ними, слишком увлеченные ситуацией с Саймоном, чтобы заметить другой, более глубокий и гораздо более опасный конфликт.
— Вы переутомились, миссис Хрустинова, и в этом нет ничего удивительного. Я просто хотел передать вам искренние соболезнования от своего лица и от имени президента Зелока.
— Вы передали их, — холодно сказала она. — И если это все, то я вас больше не задерживаю.
Кафари знала, что ее гнев был безрассудным, опасным поступком, который не стоило демонстрировать так открыто. Но она не могла просто стоять и слушать лицемерные соболезнования человека, пытавшегося убить ее мужа. Дважды.
Она наломала бы еще немало дров, но, на ее счастье, врач в хирургическом халате протолкался сквозь толпу репортеров, сердитым тоном требуя очистить приемную.
— Кто вас сюда впустил? Это хирургическое отделение больницы, а не брифинг для прессы. Вон! Все вы, вон отсюда!
Появились санитары, которые стали выпроваживать съемочную группу в коридор и обратно к лифтам. Кафари вместе со своей семьей, стоявшей рядом в молчаливом знаке солидарности, не двинулись с места, глядя на то, как Сар Гремиан, прищурившись, наблюдает за изгнанием журналистов. Он резко повернулся, отвесил Кафари насмешливый поклон и сказал:
— Еще раз приношу вам мои соболезнования и соболезнования президента, миссис Хрустинова. Мисс Хрустинова, — он повернулся к Елене, которая прижималась к ней, — я очень искренне надеюсь, что ваш отец переживет эту ужасную аварию.
Затем он вышел, кивнув репортерам с достоинством и озабоченностью, которые он накинул на лицо перед камерами, как тонкий лак.
Кафари даже сама испугалась силы своей ненависти к этому человеку. Она пошатнулась и схватилась за спинку ближайшего стула. Отец поддержал Кафари и помог ей сесть.
Хирург с озабоченным лицом пощупал ей пульс.
— Саймон?.. — прошептала Кафари, нашарила руку Елены и сжала ее в своей.
— Он вне опасности, миссис Хрустинова.
Кафари обмякла на стуле. Слова хирурга отдавались гулким эхом у нее в мозгу.
— Боюсь, он все еще в тяжелом состоянии, но мы привели в порядок поврежденные внутренние органы и кости. Экипаж воздушной перевозки сказал, что его аэромобиль был построен как Боло. Обычную машину от такого удара разнесло бы на куски и он был бы убит при столкновении.
С трудом открыв глаза, Кафари попыталась сосредоточиться на лице хирурга, но оно все время расплывалось и съезжало куда-то в сторону. И все-таки она заметила, что врач ей ласково улыбается.
— Здравствуйте, — добавил он с легкой долей иронии. — Кстати, я доктор Зарек.
— Рада познакомиться с вами. — Кафари едва узнала собственный хриплый голос. — Что еще? Что вы нам не договариваете?
— Он все еще находится в тяжелом состоянии. Честно говоря, его стоит перевести в более серьезное учреждение, чем университетская больница.
— Но… — Она сглотнула. — Университетская больница — лучший медицинский центр на Джефферсоне. — Кровь отхлынула, и у нее закружилась голова. — О, Боже…
— Полегче, успокойтесь. — Она почувствовала чью-то руку на своем плече. Ей показалось, что она падает со скалы или из воздушного шлюза грузового судна в невесомость. Затем резкий, едкий запах нашатыря вывел ее из штопора. Она закашлялась, и мир снова прояснился. Доктор Зарек сидел рядом с ней, проверяя ее пульс. Медсестра была занята тем, что накладывала ей на запястье какой-то кожный пластырь, вероятно, противошоковый. Ее семья, пораженная случившимся, находилась поблизости. Когда врач убедился, что она не собирается падать в обморок, он заговорил снова, очень мягко.
— Его состояние находится на грани критического, но его жизни не угрожает. По крайней мере, в этом я могу вам поклясться. — Выражение глубокого уважения появилось на его вытянутом, добром лице, когда он добавил: — Я не забыл, что вы сделали в Каламетском каньоне, миссис Хрустинова. Это была одна из величайших привилегий в моей жизни — служить младшим членом медицинской бригады Абрахама Лендана. Возможно, вы меня не помните, но я проводил одну из ваших первых противолучевых процедур. Тогда у меня было немного больше волос и немного меньше морщин.
Его улыбка, его неподдельная теплота помогли ей успокоиться.
— Простите, — пробормотала она, — я действительно вас не помню.
Он похлопал ее по руке.
— Не беспокойтесь. Я и не рассчитывал на это, миссис Хрустинова. Так вот, Саймону понадобится специализированная восстановительная терапия, которой нет на Джефферсоне. У нас нет клиник регенерации нервов или технологий клеточной реконструкции.
Это звучало плохо.
— Как офицер бригады “Динохром”, ваш муж имеет право, в соответствии с положениями договора, на срочную медицинскую транспортировку и полный доступ к наилучшему доступному медицинскому обслуживанию. Я рекомендую, — что-то в его поведении неуловимо изменилось, приняв приглушенную, но напряженную нотку предупреждения, — чтобы мы немедленно вывезли его с планеты. — Он взглянул на дверь, через которую вышли Сар Гремиан и эта нечестивая кодла репортеров, затем встретился взглядом с Кафари. — Мне известно, что сегодня вечером к нам прибывает грузовой корабль с Мали. А обратно оно уходит завтра с утра. Я настоятельно рекомендую перевести вашего мужа в лазарет “Зивы-2”, немедленно, как только грузовой корабль войдет в док. Я отправлю с ним врача и медсестру… Поверьте мне, промедление смерти подобно.
— Я вам верю, — прошептала Кафари, чувствуя себя такой же юной и испуганной, какой выглядела ее дочь.
Затем она вспомнила о Сынке, с ужасом осознав, что Боло Марк ХХ сидит у нее на заднем дворе в полной боевой готовности, слушает этот разговор и делает собственные выводы — и уже подозревает саботаж и попытку убийства.
— Вот черт… — Она хлопнула по своему наручному коммуникатору. — Сынок! Сынок, ты там? Ты меня слышишь?
— Да, Кафари. Я отслеживал твой наручный коммуникатор с момента твоего отъезда из дома.
Хирург недоуменно нахмурился. Потом до него дошло, с кем и почему разговаривает Кафари, и у него удивленно округлились глаза.
Кафари тем временем откашлялась;
— Кого мы должны поставить в известность о случившемся и как нам это сделать?
— Я уже связался с командованием Сектора, проинформировав их о состоянии здоровья моего командира. Сейчас я подаю обновленный VSR, основанный на медицинских рекомендациях, которые я только что услышал. Я пересылаю бригаде голосовую копию разговора, который вы только что провели с лечащим врачом Саймона. Я передам вам инструкции Сектора, как только получу VSR от бригады.
— Мне понадобится регистрационная информация малийского грузового судна, чтобы оставаться на связи с моим командиром и его медицинской бригадой. Сектор уже перенаправил идущий к нам разведывательный корабль в другое место, так как Саймон теперь не может лететь в Хаккор. Когда Саймон придет в сознание, пожалуйста, скажите ему, что я виноват в том, что подвел его. Я искал открытые угрозы. Ракеты, артиллерию, энергетическое оружие. Я не ожидал действий противника, основанных на уловках и саботаже его транспортного средства. Эта неудача едва не унесла жизнь моего командира. Это может положить конец карьере лучшего офицера, которому мне выпала честь служить. Пожалуйста, передайте ему, что мне очень стыдно.
Кафари уставилась на свой наручный коммуникатор. На поверхностном уровне она знала, что Сынок — самая сложная психотронная система, которую она когда-либо видела или когда-либо увидит. Даже после почти четырнадцати лет общения с ним она не осознавала, насколько на самом деле сложны управляющие им программы. У машины, говорившей с ними через ее наручный коммуникатор, был металлический голос, непохожий на голос реального человека, но все же он был полон муки и сожаления.
Она не знала, что сказать. Доктор Зарек, очевидно, тоже. Елена снова заплакала. Кафари наконец нарушила молчание.
— Спасибо тебе, Сынок. Я… — Ей пришлось остановиться и начать сначала. — Я сделаю это. Я передам ему. Это обещание. Клятва. — В последовавшей неловкой тишине Кафари пришло в голову задуматься, кто теперь будет отдавать приказы Сынку. Она не хотела думать об этом, но не могла перестать. И была в ужасе от вариантов, пришедших ей в голову.
Боло Марк XX был способен к независимым действиям. Она знала это, но кто-то должен был дать Сынку изначальные инструкции. Эти инструкции не могли прийти от командования Сектора, поэтому они должны поступать от кого-то на Джефферсоне. Она не знала, что было страшнее. То, что Сынок будет действовать самостоятельно, по Боевой тревоге, которую даже Саймон опасаясь не использовал, или если инструкциии выдаст кто-то вроде Жофра Зелока, который получал приказы непосредственно от Витторио Санторини.
В какую же переделку мы попали. О Боже, Саймон, мы в глубокой, ужасной беде. Ты нужен мне… Больше, чем она когда-либо нуждалась в ком-либо или в чем-либо еще. Отсутствие его рук, обнимающих ее, его ровного голоса, отсутствие его непоколебимого мужества и силы характера вызывали у нее физическую боль, более мучительную, чем боль при родах.
Внезапно Кафари поняла, что кто-то уже несколько раз назвал ее по имени. Она отогнала незваные мысли и попыталась сосредоточиться на том, что говорил ей чем-то озабоченный доктор Зарек.
— Что-что? — переспросила она голосом, который и сама не узнала.
— Вам нужно будет заполнить множество документов, миссис Хрустинова, расписаться как ближайшему родственнику, уполномочивающему нас выставить счет за Конкордат от его имени. Нет, не беспокойтесь о деньгах, наша регистратура уже все выяснила, Бригада будет оплачивать все оказанное лечение. Нам просто нужны ваши подписи на документах, которые мы направим в Министерство финансов Джефферсона, а не в Министерство здравоохранения, которое отвечает за вашу медицинскую страховку, от работы в космопорту. Вам также нужно будет оформить документы на эмиграцию для вас с Еленой.
Затаив дыхание, Кафари повернулась к Елене, но та упрямо покачала головой:
— Я не хочу уезжать с Джефферсона. Я просто не могу уехать…
— Твоему отцу нужна медицинская помощь, которую мы не можем получить здесь.
— Я знаю. Но они пошлют с ним врача. Папа вернется, когда поправится, а я ни за что не поеду жить в другое место, где у меня не будет друзей и вообще ничего. Если хочешь, поезжай, а я останусь здесь.
— Ну и где же ты собираешься жить? — решительно вмешался отец Кафари.
— ДЖАБ’а поселит меня в государственном общежитии, как это делают с сиротами. Я даже могу остаться в своей школе.
— В этом нет необходимости, — сказала Кафари, уставшая до костей. — Я хочу уехать, Елена, больше, чем ты можешь себе представить. Но я не оставлю тебя здесь одну и уж точно не позволю тебе переехать жить в какое-то ужасное общежитие. — Она обхватила мокрую щеку дочери одной рукой. — И твой отец хотел бы, чтобы я осталась. На самом деле, мы уже обо всем договорились, когда…
Она осеклась, не в силах продолжать.
— Я пришлю вам санитара с бланками, которые вам нужно будет подписать. И я дам вам знать, когда он очнется. — Негромко сказал врач.
Кафари кивнула, и доктор Зарек удалился. Через несколько минут появился санитар с ужасающей стопкой бланков, которые нужно было заполнить и подписать. Кафари задавалась вопросом, как она сможет пережить годы, которые ждут ее впереди, пока будет поправляться ее муж, одинокий и никому не нужный на чужой планете. В воцарившейся гробовой тишине Кафари принесла все еще лежащему в коме Саймону страшную клятву.
Я останусь здесь, Саймон, столько, сколько потребуется. Я буду сражаться с ними за дочь. Прости, моя самая дорогая любовь, но я не могу просто оставить ее с ублюдками, которые сделали это с тобой. И однажды, добавила она, сузив глаза от ненависти, которую она не могла ни отрицать, ни сдержать, однажды они пожалеют об этом.
Горько пожалеют.