Саймон встревоженно ерзал в кресле перед экраном компьютерного терминала, безуспешно пытаясь найти выход из возникшей дилеммы. Знакомые звуки базы “Ниневия” — рев автомобилей, отсчитываемый ритм и шлепанье ног во время учебных маршей, отдаленный треск винтовочной стрельбы с тренировочных полигонов — теперь отсутствовали. Их отсутствие оставило в воздухе странную пустоту, заполненную мертвой тишиной. Непривычная тишина отвлекала его, и Саймону казалось, что он сам провалился в могилу.
По крайней мере, “Ниневия” пережила чистку, в результате которой были закрыты почти все военные базы по всему Джефферсону. Саймон пытался убедить Жофра Зелока, что распускать девяносто процентов армии и военно-воздушных сил Джефферсона, а также уничтожать практически все военные базы на планете — чистейшее безумие, но лишь в очередной раз навлек на себя гнев президента.
— С момента вторжения дэнгов прошло пять с половиной лет. Если бы дэнги собирались снова нанести по нам удар, они бы уже сделали это. И не надо пугать меня какими-то кровожадными мельконами, якобы бесчинствующими по ту сторону Бездны. Мельконцам наплевать на нас. В противном случае они бы здесь уже были. По правде говоря, полковник, на нас всем наплевать. Даже вашей драгоценной бригаде. Так что засуньте себе ваш протест сами знаете куда и не мешайте мне работать. Да и вам самим не помешало бы заняться чем-нибудь полезным! А то, как я погляжу, вам приходится отрывать свою задницу от кресла только для того, чтобы сходить в банк за жирной зарплатой за то, что сидите на заднице.
Саймону и раньше приходилось иметь дело с грубыми чиновниками, но Жофр Зелок был вне конкуренции.
С тех пор Саймон не поддерживал с ним связи. Палата представителей и Сенат, естественно, согласились с президентом, со льстивой поспешностью приняв законы, официально уничтожившие вооруженные силы Джефферсона. Саймон ничего не говорил, удрученно наблюдая за тем, как сотни артиллерийских орудий, включая уцелевшие мобильные “Хеллборы”, которые генерал Хайтауэр использовал для защиты Мэдисона, были законсервированы на оружейных складах, разбросанных по всему Джефферсону. Огромное количество другого оборудования было разобрано, переплавлено или перенаправлено на гражданское использование, не оставив ничего, кроме Сынка, для защиты Джефферсона, если вдруг произойдет нападение.
То, что осталось от высокотехнологичного оружия Джефферсона, охранялось гражданской полицией, и, насколько Саймон мог судить, основываясь на подключениях Сынка к системам безопасности в оружейных бункерах и на складах боеприпасов, ужасающее количество оборудования и амуниции куда-то потихоньку исчезало. Эти оружейные системы явно уходили на черный рынок, а деньги, вырученные от их продажи, похоже, оседали в карманах полицейских чиновников.
И все эти безумные действия осуществлялись по разработанному ДЖАБ’ой плану. Эта партия совершенно справедливо заявила, что Джефферсон не может позволить себе платить тысячам солдат за то, что они сидят в казармах и ничего не делают. Политика, уже проводимая избранными приспешниками Витторио Санторини, быстро вела правительство к банкротству. Программы, к выполнению которых уже приступили, было не на что завершать. Правительство не смогло бы и дальше выплачивать пособие по безработице на прежнем уровне, даже если бы количество безработных не росло. А оно стремительно увеличивалось из-за того, что все новые и новые законы по охране природы душили промышленность Джефферсона. Каждая новая волна увольнений увеличивала ряды безработных, вынужденных рассчитывать на выплату прожиточного минимума. Это была нисходящая спираль, ситуация уже почти вышла из-под контроля.
Нужно было найти средства на содержание безработных, и ДЖАБ’а решила закрыть военные базы, дать отставку тысячам военнослужащих. На первый взгляд казалось, что государство здорово на этом экономит. К сожалению, эти утверждения были ложью. Менее десяти процентов солдат, брошенных на произвол судьбы, смогли найти работу. Остальные продолжали существовать на пособие по безработице. Саймон подсчитал, что теперь правительство тратит на них на двадцать восемь процентов больше, чем раньше, когда они находились на действительной военной службе.
Но выплаты на прожиточный минимум были практически незаметны, поскольку включались в и без того огромные расходы на питание и жилье, а стоимость содержания военных баз и обслуживающего персонала была всем хорошо известна. Жофр Зелок с гордостью утверждал, что, закрыв базы, он сэкономил миллионы, не упоминая при этом, что эти якобы сэкономленные деньги шли на пособия новым безработным. Он и его джабовские друзья были мастерами маскировать правду.
Через некоторое время руководители ДЖАБ’ы неизбежно поймут, что на планете больше неоткуда взять денег и им придется урезать пособия. А поскольку миллионы людей привыкли к бесплатной езде и зависят от нее, исход может быть только один.
Полная катастрофа.
Это неумолимо привело его мысли к базе “Ниневия” и причине отсрочки ее закрытия. “Ниневию” превращали в полицейскую академию. И не просто в полицию, а в новое элитное подразделение офицеров государственной безопасности. Пять тысяч из них были набраны из рядов самых преданных сторонников ДЖАБ’ы. Они составили “политически безопасную” группу мужчин и женщин, которым можно было бы приказать сделать практически все, и на которых можно было бы положиться в том, что это будет сделано. Витторио Санторини знал, как использовать послушных фанатиков и не стеснялся это делать.
Саймон получил доступ к досье офицеров, отобранных для обучения, а также к профилям новых инструкторов. Первым тревожным звоночком, который бросился ему в глаза и заставил заскрежетать зубами, был раздел семейной истории в этих досье. Ни один из пяти тысяч будущих офицеров не состоял в браке и не имел детей, даже от внебрачных связей. Большинство из них вообще не имели родных и близких и могли полностью посвятить себя ДЖАБ’е. Саймону это чрезвычайно не нравилось. Еще меньше обнадеживали его учебная программа школы и планы ДЖАБ’ы на будущее. Честно говоря, на самом деле, все это напугало его до смерти.
Более тревожным — по сути, прямо-таки пугающим — было полное отсутствие новостей о том, что происходило на базе “Ниневия”. Что бы ни замышляла ДЖАБ’а, они держали это в строжайшей тайне. Саймон содрогался при мысли о том, что джабовские головорезы поселились прямо под боком у его жены и ребенка.
Прошлой ночью они с Кафари снова поссорились. Она по-прежнему отказывалась покидать Джефферсон, хотя была напугана не меньше Саймона. Любой здравомыслящий человек был бы напуган. На планете происходили страшные события, но все делалось очень незаметно, под прикрытием демагогии, правдоподобных объяснений и впечатляющих общественных мероприятий. Человек среднего ума ни за что не догадался бы о том, что им очень искусно манипулируют. ДЖАБ’а с ловкостью опытного карманника постепенно прибирала к рукам все рычаги власти. Аналогия была очень удачной, поскольку большинство жителей Джефферсона даже не осознавали, что их грабят.
Саймон был обязан подавать отчеты командованию Сектора, но вероятность того, что Сектор вмешается, была столь же мала, как и вероятность того, что ДЖАБ’а добровольно целиком подаст в отставку. У Сектора были дела посерьезнее. Фронт войны сместился от Джефферсона, но только потому, что по ту сторону Бездны больше не было нуждающихся в защите миров, населенных землянами.
То, что поблизости также не было миров дэнга, не утешало. Трехсторонняя война уничтожила население примерно семнадцати звездных систем, которые теперь были пусты. Большинство из них — и это было известно Саймону не понаслышке — превратилось в радиоактивную пустыню. Мельконцы также не воспользовались ситуацией, очевидно, из-за того, что боевые действия в других местах были настолько ожесточенными, что они не могли выделить ресурсы, необходимые для переселения в новые колонии. Очевидно, дэнги вели фактически проигранную битву только затем, чтобы отстоять хотя бы свои внутренние миры. Однако в сложившейся запутанной ситуации даже это служило слабым утешением.
Эта мысль вернула его взгляд к компьютеру, где наконец появилось сообщение, которого он ожидал. Руководству ДЖАБ’ы потребовалось пять с половиной лет, чтобы набраться смелости и замахнуться на представителя Конкордата, но они, наконец, собрали воедино ту же информацию, которая была у Саймона о смещающемся фронте сражений за пределами Силурийской Бездны. Они начали действовать в считаные часы, после того как осознали, что вторжение Джефферсону пока не угрожает.
Сообщение Жофра Зелока было коротким и по существу: “Дезактивируйте свой Боло. Немедленно”.
Саймон мрачно думал о том, что вынужден подчиниться. У него не было ни малейших оснований не повиноваться президенту Джефферсона. Тем не менее он не подчинится ему, пока Кафари не вернется домой. Сынок был и ее другом. Непростым другом, с которым мало кто мог расслабиться, но, тем не менее, другом. Для Саймона все было по-другому. Совместный боевой опыт менял человека, менял то, как он относился к боевому партнеру, чье оружие и боевой корпус стояли между его хрупким человеческим “я” и сотрясающим мир ревом современным сражением. В огне смертельных схваток, в которых жизнь или смерть Саймона зависели только от молниеносных рефлексов электронного мозга, страх человека перед своим Боло сгорал дотла и рассеялся по звездам. Что пришло ему на смену…
Сейчас Саймон понимал, что раньше даже и не догадывался, как ему будет не хватать Сынка.
— Саймон, — знакомый голос вывел его из состояния глубокого отчаяния, — Кафари на подлете. Ее аэромобиль приземлится у детского сада Елены через две минуты.
— Спасибо, я понял, — еле слышно прошептал Саймон, не в силах проглотить подступивший к горлу комок.
— Я ведь буду просто спать… — сказал Боло, его голос был странно приглушен.
Саймону захотелось вскочить и заключить в объятия своего большого друга и больше его не отпускать. Впрочем, даже так он не выразил бы всю глубину тоски, охватившей его при мысли о предстоящем расставании со своим кристально честным товарищем. Ведь, не считая Кафари, у Саймона больше не было никого на свете. Он закрыл глаза, горько сожалея о том, что не может выплеснуть из своего сердца грусть, как воду из чаши, освободив в душе место для покоя.
— Я знаю, — всего только и нашелся сказать он.
Он все еще сидел там с закрытыми глазами, когда открылась дверь и в дом вошла Кафари с дочкой, которую она забрала из закрывавшегося на будущей неделе детского сада базы “Ниневия”. И без того расстроенный, Саймон догадался, что вечер обещает быть бурным. Сказать, что он ненавидел детский сад Елены, было равносильно тому, чтобы сказать, что дэнги раздражают его. В других мирах воспитателей Елены отправили бы в тюрьму за то, во что они превратили ребенка. Что же произойдет, когда она пойдет в школу… Хуже всего было то, что он абсолютно ничего не мог с этим поделать, разве что посадить свою жену и ребенка на следующий грузовой корабль, направляющийся в Вишну.
Саймон сомневался в том, что сумеет сегодня спокойно разговаривать с маленькой стервой, в которую постепенно превращалась его дочь, а Елена уже визжала на свою мать:
— Я хочу обратно играть с друзьями!
Язвительный акцент на последнем слове с пронзительной силой продемонстрировал, что Елена не относила своих родителей к этой категории. Саймона потрясло, что пятилетний ребенок мог вложить столько ненависти в одно простое слово.
— Ты поиграешь с ними завтра.
— Я хочу играть с ними сейчас!
— Нельзя всегда делать только то, что хочешь.
— Можно, — прошипела Елена. — Закон говорит, что можно!
Саймон не выдержал и поднялся из кресла:
— Елена!
Девочка повернула к отцу искаженное ненавистью хорошенькое личико:
— Не кричи на меня! Ты не имеешь права на меня кричать! Если ты еще раз накричишь на меня, я расскажу мисс Финч, какой ты ужасный! Тогда тебя посадят в тюрьму!
Елена бросилась в свою комнату, размеры которой были определены федеральным законодательством, и с такой силой хлопнула дверью, что фотографии на стене запрыгали по гвоздям. Изнутри раздался щелчок замка, наличие которого в двери детской комнаты тоже требовал закон. Кафари расплакалась. Саймон долго не решался пошевелиться. Он опасался того, что любого движения ему хватит для того, чтобы взорваться. О том, что могло за этим последовать, он боялся даже думать.
Выполнение любой из тех вещей, которые ему нужно было сделать — выбить дверь, надрать Елене зад, вбить в нее здравый смысл — только ускорило бы катастрофу. Взрыв негодования с его стороны сыграл бы на руку Витторио Санторини и его приспешникам, которые только и ждали повода, чтобы вторгнуться в дом Саймона и закончить уничтожение его маленькой семьи. Стоило ему хотя бы пальцем тронуть Елену, и ДЖАБ’а тут же ударилась бы в истерику, лишила бы родительских прав “отца-изувера” и конечно воспользовалась бы этим предлогом, чтобы потребовать от Конкордата отставки Саймона и высылки его с Джефферсона. Впрочем сейчас он был настолько зол и полон недобрых предчувствий, что готов был сам покинуть эту планету под любым предлогом.
— Она сама не знает, что говорит, — дрожащим голосом сказала Кафари.
— Нет, знает, — хрипло проговорил Саймон.
— Но ведь она же не понимает…
— Да все она понимает! — отрезал он. — Ей достаточно понимать, что ей все дозволено! И дальше будет только хуже. Намного хуже.
Кафари прикусила губу и затравленно покосилась на дверь спальни Елены:
— Вот бы забрать ее из этого проклятого садика!
— Для этого придется уехать с Джефферсона, — сказал Саймон, решив не добавлять, А ты этого не сделаешь.
Они и так слишком часто спорили. Вместо этого он заговорил усталым и раздраженным голосом:
— Кафари, ты не представляешь, насколько хуже все может стать. Мне приказали отключить Сынка. Без него я не смогу оставаться в курсе того, что планирует ДЖАБ’а, и они это знают. Я могу видеть, что они делают, только через его шпионское подключение к их камерам безопасности. Я читаю не так быстро, чтобы охватить все содержимое информационной сети, не говоря уже о том, чтобы отслеживать, что находится на подключенных к ней компьютерах. Мне одному не прослушать одновременно телефоны, разговоры по радиоволнам и микрофоны компьютеров, по крайней мере, без Сынка. В ту минуту, когда он перейдет в режим ожидания, я потеряю все эти возможности. Сейчас я — единственная система контроля и уравновешивания, которая все еще действует в этом мире, и с сегодняшнего дня ситуация изменится. Я не могу вмешиваться, пока у меня нет прямых доказательств деятельности, нарушающей договор с Конкордатом. И я не смогу достать доказательства, если у меня не будет технической возможности их найти.
До Кафари стал постепенно доходить ужас происходящего, и она медленно опустилась на стул:
— А ты не можешь отказаться выключать его?
— Не могу.
Она подняла пораженный взгляд, чтобы посмотреть на него.
— Мне так жаль, Саймон. Должно быть, это все равно что потерять лучшего друга.
Слова жены застали Саймона врасплох. У него на глаза навернулись слезы.
— Да, — глухо пробормотал он, заморгал глазами и тихо шепнул: — Ты знаешь, я люблю тебя больше жизни, Кафари. Но Сынок так долго был рядом со мной…
— Я знаю, — сказала Кафари, поняв, что у Саймона подступил комок к горлу.
Саймон молча кивнул. Тому, кто не бывал в смертельном бою, не объяснить, что это такое, но Кафари и самой приходилось сражаться. Она понимала, почему замолчал ее муж. Конечно, ее не было на Этене, но когда шел бой между Боло и Яваком, она находилась неподалеку и ее не защищала броня… Для нее этот бой был совсем другим, и она испытала страх, незнакомый Саймону, но у них в душе зияли похожие раны…
К безграничному удивлению Саймона его жена поняла, что значит для него потерять единственного друга. Друга, который знал о своем командире все и разделял с ним трагические дни на далекой Этене. Она решила любить его и жить с ним. И вот… Теперь у них были новые проблемы. Новые страхи. Новые сражения с коварным и лживым врагом, отравляющим умы наивных людей, чтобы добиться своих целей. ДЖАБ’а была готова разрушить все, что было — или могло бы стать — хорошим и прекрасным в этом мире. Что же нам делать? с ужасом спрашивал себя Саймон.
Он был солдатом. Офицером. И конечно же, он знает, что должен делать. Иногда долг был сущей дрянью.
Елена ненавидела школу.
Ей ужасно не хотелось покидать детский сад на базе в Ниневии. Ей нравилось играть с другими детьми, чьи родители тоже были солдатами. Но там больше не было солдат, только полицейские, у которых не было детей, а она была достаточно взрослой, в шесть лет, чтобы пойти в настоящую школу в Мэдисоне.
Но военные исчезли. Вместо них появились полицейские, у которых вообще не было детей, а Елене исполнилось шесть лет, и ее отправили в одну из мэдисонских школ.
— Там будет очень интересно. Ты и не представляешь, как замечательно учиться в школе! — сказала ей мама утром первого школьного дня.
Мама оказалась права. В школе было здорово. Но не для Елены, сразу ставшей предметом всеобщей ненависти. Все началось в первый же день, когда заведующая младшими классами миссис Голд велела детям по очереди вставать и рассказывать о себе и своих родителях.
— Елена Хрустинова, — произнесла миссис Голд, и в ее голосе было что-то такое, от чего у Елены по коже побежали мурашки, как будто учительница сказала неприличное слово или, может быть, наступила на что-то вонючее.
Она медленно поднялась из-за парты на глазах у всего класса, в котором никого не знала. Когда солдаты покинули базу “Ниневия”, все они разъехались по домам, и никто из них не жил в Мэдисоне. Во всяком случае, не в этой части города. Итак, она стояла там, все смотрели на нее, и сказала дрожащим голоском:
— Мою маму зовут Кафари Хрустинова. Она работает в космопорту. Она заставляет компьютеры делать разные вещи. Мой папа — Саймон Хрустинов. Он военный.
— Какой именно военный? — спросила миссис Голд, глядя на нее сверху вниз узкими, как у ящерицы, глазками.
— Он разговаривает с Боло. И приказывает ему стрелять из своих пушек.
— Все это слышали? — спросила учительница. — Отец Елены приказывает огромной, опасной машине стрелять в людей. Эта машина расстреляла миллионы и миллионы людей в мире, находящемся далеко отсюда. Кто-нибудь знает, сколько насколько это большое число — миллион? На всей нашей планете всего десять миллионов человек. А семнадцать миллионов человек погибло в том, другом мире. Чтобы убить семнадцать миллионов человек, этой машине пришлось бы убить каждого мужчину, каждую женщину и каждого ребенка на Джефферсоне. И затем ей пришлось бы убить еще почти столько же. Боло — ужасная, злая машина. И отец Елены приказывает ей убивать людей.
— Н-но… — попыталась сказать она.
Миссис Голд стукнула обоими кулаками по столу.
— Не смей мне перечить! Сядь сейчас же! За свою дерзость ты будешь всю неделю стоять на перемене в углу!
Елена села. Она вся дрожала, а на глаза у нее навернулись слезы.
— Плакса! — прошипел кто-то сзади, и весь класс засмеялся и заулюлюкал.
Вот так прошел первый день Елены в школе. Потом было еще хуже. Весь учебный год был сплошным кошмаром. На всех уроках она всегда отвечала неправильно, даже если говорила то же, за что другие дети получали хорошие отметки. Если же она вообще отказывалась отвечать, миссис Голд называла ее гнусной скрытной девчонкой и ставила ее в угол.
Каждое утро, когда мать отвозила ее в школу, Елену рвало в кусты на улице. За обедом никто не садился рядом с ней, а во время перемены… Учителя не позволяли другим детям бить Елену так, чтобы она попала в медпункт, но девочка постоянно возвращалась в класс с исцарапанными коленями, синяками на руках и песком в волосах. Она ненавидела перемены больше, чем любое другое время в школе.
И вот она перешла в следующий класс… Первый день в первом классе. Вот-вот появятся злые дети, которые ставили ей подножки, спихивали ее с качелей, кидались — в нее грязью и пачкали краской ее любимую одежду…
Единственными вещами, которые отличались, были комната и учитель.
Хорошо еще, что классная комната ничем не напоминала ту, в которой Елена училась в прошлом году. В новом классе были веселые ярко-желтые стены, от одного вида которых сразу поднималось настроение. Повсюду висели яркие фотографии природы, животных и разных вещей, большинство из которых Елена никогда не видела раньше. Рядом с ними красовались такие же захватывающие рисунки. Девочке сразу понравился новый класс, и она чуть не заплакала от мысли о том, как над ней будут издеваться в этой уютной комнате.
Елена хотела сесть на заднюю парту в самом дальнем углу, но кто-то уже расставил на партах таблички с именами учеников. Елена пришла в школу первой, и совсем не потому, что рвалась туда, а потому, что хотела побыстрее забиться в свой угол, где на нее никто не будет смотреть. Она прочитала все таблички и наконец обнаружила, что на одной из них, в центре среднего ряда, написано ее имя.
Там было написано “Елена”.
Но не “Хрустинова”. Ни на чьей карточке не было фамилии. Там было три карточки с именами “Анна”. Вместо фамилий стояли только первые буквы: “Анна Т.”, “Анна Д.” и “Анна У.”. Это определенно отличалось от класса миссис Голд, где всех детей звали только по фамилии “Мистер Тиммонс”, “Мистер Йохансен”, “Мисс Хрустинова”, что всегда звучало так, словно кто-то полоскал горло уксусом.
Учительницы нигде не было видно.
Озадаченная этой странностью, Елена направилась к своему новому столу, неся перед собой портфель с книгами как волшебный щит, способный защитить ее до тех пор, пока ей не придется сесть и приступить к занятиям. Ее старые одноклассники приходили шумными группами, смеялись и обсуждали то, как провели лето. Елена же провела все лето на базе в Ниневии со своим отцом. Там было не очень весело. Они несколько раз посещали интересные места, такие как музей в Мэдисоне, ферму ее бабушки, дедушки и прабабушки, рыбалку на озерах в горах, но фермы ей не очень нравились. Там было жарко и странно пахло, а животные там были огромными, и им не нравилось, когда маленькие девочки тыкали в них пальцем.
Никто из одноклассников не звонил ей, чтобы спросить, не хочет ли она прийти на вечеринку у бассейна, или переночевать у кого-нибудь еще. Поэтому девочка в основном сидела у себя в комнате, читала книги и играла на компьютере, которому было все равно, кто твой отец, была ли твоя мать Джомо и безразлична любая другая причина, по которым дети ее ненавидели. Сейчас ей было очень тяжело смотреть на весело щебечущих между собой девочек и толкающих друг друга локтем мальчиков, презрительно поглядывающих на нее и старающихся отодвинуть свои стулья подальше от ее парты.
Елена открыла учебник, который папа купил ей вместе со всеми остальными школьными принадлежностями, и сделала вид, что читает. Она все еще притворялась, когда в класс впорхнула молодая красивая женщина в восхитительном платье. Она ослепительно улыбалась и источала аромат роз, росших у крыльца фермы Елениной бабушки — единственное место на всей ферме, которое Елена считала красивым.
— Бонжур! Бонжур, мои милые, — защебетала она на языке, которого Елена никогда не слышала, затем рассмеялась и сказала совершенно обычными словами:
— Доброе утро, мои малыши, как приятно всех видеть!
Она присела на краешек учительского стола, а не встала за кафедру, нависавшую над классом, как высшая мера наказания.
— Я Каденция Певерелл, ваша новая учительница. Я хочу, чтобы все называли меня Каденс. Кто-нибудь знает, что означает Каденс?
Никто в классе этого не знал.
— Каденс — это ритм, как когда вы хлопаете в ладоши или поете. — Она захлопала в ладоши и спела коротенькую песенку, тоже со словами, которые Елена не могла понять, хотя, похоже, никто другой тоже не понимал ни слова. Затем мисс Певерелл рассмеялась.
— Это французская песня, конечно, на французском языке, потому что давным-давно мои предки были французами, там, на Терре, где родилось человечество. А вы знаете, что все ваши имена что-то значат?
Елена, конечно, не знала. Другие дети тоже качали головами.
— Сейчас расскажу! Дуглас, — сказала она, глядя на мальчика в первом ряду, — твое имя означает “тот, кто живет у темного ручья”. А твое имя, Венделл, — сказала она высокому худому мальчику, постоянно пытавшемуся перелезть на перемене через изгородь детской площадки, — означает “тот, кто странствует” или “непоседа”.
Дети, не исключая самого Венделла, засмеялись.
— Фрида, — сказала учительница, взглянув на девочку на задней парте, — значит “мирная”. Но знаете, — добавила она нежным бархатистым голосом, — в этом классе есть одно имя, самое красивое из всех, что я когда-либо слышала.
С этими словами мисс Певерелл посмотрела прямо на Елену.
— Ты знаешь, что означает твое имя, Елена?
В классе воцарилась гробовая тишина.
Она покачала головой, ожидая, что учительница скажет что-нибудь ужасное.
— Елена, — сказала мисс Певерелл, — это русское имя. Так на русский манер звучит “Хелен”, и это имя означает “свет”. Прекрасный, ясный свет, подобный солнцу в небе.
Тишину в классе не нарушал ни единый звук. Елена вытаращенными глазами смотрела на новую учительницу, растерянная и настолько напуганная, что ей хотелось заплакать. И, как ни странно, учительница, казалось, поняла. Она соскользнула со стола, присела присела в начале прохода между партами и сказала:
— Подойди, пожалуйста, ко мне, Елена, — попросила она и простерла к девочке руки так, словно хотела ее обнять.
Елена медленно поднялась из-за парты. При этом ей пришлось опустить портфель, служивший ей щитом. Наконец она осторожно пошла по проходу. Мисс Певерелл тепло ободряюще улыбнулась ей, а затем действительно тепло и чудесно обняла.
— Ну вот, давай сядем на стол вместе.
Она взяла Елену на руки и снова села на край стола, посадив девочку к себе на колени и крепко обняв ее одной рукой.
— Вам, дети, очень повезло, что Елена учится с вами в классе.
Остальные дети в классе сидели с разинутыми ртами.
— Наша Елена — очень храбрая маленькая девочка. Нелегко быть дочерью солдата.
Елена напряглась, готовясь к самому худшему. Мисс Певерелл нежно откинула волосы с ее лица.
— Солдата в любой момент могут бросить в бой. Быть солдатом или ребенком солдата может быть очень тяжело, очень страшно. И каждый день, когда Елена возвращается домой, она видит у себя на заднем дворе громадную и очень опасную боевую машину.
Ну вот, началось! Елене захотелось сползти на пол и залезть под стол.
— Но ведь эта машина, этот Боло, может делать и очень хорошие вещи. Боло заставил дэнгов уйти много лет назад, еще до того, как вы родились. И это было действительно очень хорошо. Но эти машины, в некотором смысле, живые, и нелегко жить в доме с живой машиной, ожидающей, когда начнется война. Каждый день Елена идет домой и надеется, что машине не придется вести войну этой ночью. Я думаю, что это самый смелый поступок, на который способна маленькая девочка.
Другие девочки в классе смотрели друг на друга. Некоторые из них выглядели сердитыми, как будто хотели быть храбрее дочери ужасного убийцы. Другие выглядели удивленными, а третьи — заинтересованными. Даже мальчики выглядели удивленными и заинтересованными.
— Есть еще кое-что, что я хочу сказать всем, — сказала мисс Певерелл, не выпуская из объятий Елену. — Вы знаете, что такое “ДЖАБ’а”?.. Нет?.. Ну так вот! ДЖАБ’а — это группа людей, таких же, как вы и я, которые верят, что ко всем следует относиться одинаково хорошо, чтобы никто не был бедным, чтобы никого не обижали и не ругали. Для ДЖАБ’ы это самое главное. ДЖАБ’а считает, что все люди имеют право на доброе и уважительное отношение к себе.
Мисс Певерелл стала очень печальной и проговорила:
— Ребенок, который не уважает других детей, — хулиган, а это очень плохо. ДЖАБ’а хочет, чтобы все дети были счастливы и здоровы и прекрасно проводили время, как дома, так и в школе. Очень трудно быть счастливым и веселым, когда у тебя на заднем дворе стоит грозная боевая машина, и ты никогда не знаешь, что она будет делать, и, возможно, твоему папе придется уехать и сражаться на войне, и ты, возможно, никогда его больше не увидишь. Солдаты вообще очень храбрые, а отец Елены — один из самых храбрых солдат во всем нашем мире. Очень трудно радоваться, когда боишься, что может начаться война, поэтому наша школа сделает все, чтобы в ее стенах Елена позабыла про свои страхи. ДЖАБ’а хочет, чтобы никто никого не обижал. ДЖАБ’а хочет сделать нас счастливыми. ДЖАБ’а хочет, чтобы все люди относились друг к другу ласково. Я знаю, что вы все хорошие дети и хотите любить друг друга. Я рада тому, что у всех нас появилась возможность сделать так, чтобы вместе с нами Елена позабыла свои страхи и стала счастливой.
Елена расплакалась, но на этот раз никто не назвал ее плаксой.
Учительница поцеловала ее в макушку и сказала:
— Добро пожаловать в мой класс, Елена. А теперь ты можешь вернуться на свое место.
Остаток утра был странным и чудесным. Ни у кого не хватило смелости заговорить с ней на перемене, но все широко раскрытыми глазами следили за тем, как сама госпожа Певерелл подошла к сидевшей в сторонке Елене и стала разучивать с ней песенку, которую спела на первом уроке. Это была очень красивая и веселая песенка, хотя Елена и не понимала, что значат ее слова. Впрочем, к концу перемены девочка выучила их все наизусть, а учительница объяснила ей, что они значат. Это была замечательная песня о выращивании овса, гороха, ячменя и фасоли, и все это было о фермерах, которые пели, танцевали и играли весь день и всю ночь, вообще не выполняя никакой работы, в то время как овес и все остальное зеленело на солнце, под лучами которого все росло само собой… И за обедом все дети старались сесть поближе к Елене.
В тот вечер она вернулась домой почти счастливая. Она боялась поверить в то, что начало учебного года, которого она страшилась все лето, стало самым счастливым событием в ее жизни. Какой сказочный день! Она была в ужасе, вдруг это закончится на следующий день, но этого не произошло. На следующий день все было так же хорошо, как и на следующий. Чудеса продолжались, и в конце первой недели одна тихая девочка, редко участвовавшая в общих играх, подошла к сидевшей на качелях Елене. Сначала та думала, что одноклассница собирается спихнуть ее на землю или сделать какую-нибудь другую гадость, но девочка внезапно улыбнулась.
— Привет. Меня зовут Эми-Линн.
— Привет.
— Не могла бы ты научить меня той песне? Которая на французском? Она такая красивая…
Елена недоверчиво уставилась на девочку. Сначала она растерялась, а потом улыбнулась и ответила:
— Конечно научу! Это совсем просто. Эми-Линн просияла.
— Вот здорово! — воскликнула она.
Всю перемену они вместе распевали смешную красивую песенку. У Эми-Линн был мелодичный голос, но она так комично коверкала незнакомые слова, что они надорвали себе животики от смеха и хохотали даже тогда, когда перемена закончилась и учителя позвали их в класс. Мисс Певерелл, которая настаивала, чтобы все называли ее Каденс, как будто она была их лучшей подругой, а не чопорной учительницей, увидела их и улыбнулась.
В этот день Елена полюбила школу.
Вечером она свернулась калачиком в постели и со слезами радости на глазах прошептала:
— Спасибо тебе, ДЖАБ’а! Теперь у меня есть подруга!
Она точно не знала, кем или чем был ДЖАБ’а, за исключением того, что там, должно быть, полно очень замечательных людей, и они все заботятся о ней, и хотят, чтобы она была счастлива. Она знала, что ее родители не очень любили ДЖАБ’у, потому что она слышала, как они говорили об этом, разговаривая друг с другом. Меня не волнует, что они думают, яростно сказала она себе. Я нравлюсь Эми-Линн. Я нравлюсь Каденс. Я нравлюсь ДЖАБ’е. А на остальных мне наплевать!
Наконец-то она чувствовала себя счастливой. Теперь никто — даже ее родители — не отнимут у нее этого счастья!
— Я не поеду!
— Нет, поедешь, — процедила сквозь сжатые зубы Кафари.
— Сегодня мой день рождения! Я хочу отпраздновать его с друзьями
Боже, дай мне терпения, взмолилась Кафари.
— Ты видишь своих друзей каждый день, а твоя бабушка и прабабушка не видели тебя целый год. Так что быстро садись в аэромобиль, иначе никуда не полетишь всю следующую неделю!
— Вы не смеете меня наказывать! — злобно прошипела Кафари ее дочь. ‘
— Еще как смеем! Или ты забыла, что произошло, когда ты отказалась покинуть школьную площадку в прошлом месяце?
Злобы, на которую способен десятилетний ребенок, в надежных руках может хватить для расщепления атома. Когда Елена поссорилась с мамой из-за школьной площадки, она пригрозила маме страшной местью, но, к своему ужасу, обнаружила, что если мать сказала: “сделай это, или ты потеряешь права доступа к сети на неделю”, ты либо делаешь что сказано, либо не можешь общаться со своими друзьями за пределами школы в течение семи дней.
Лицо Елены, наряженной по случаю своего дня рождения в миленькое платьице с оборочками и изящные блестящие туфельки, внезапно стало похоже на морду волосатого носорога, готового вступить в смертельную схватку с пещерным медведем. Исполняющая роль первобытного хищника Кафари властным жестом указала на дверь.
Ее дочь с побелевшим от ярости и ненависти лицом прошествовала мимо нее, вышла из комнаты и хлопнула дверью так, что та чуть не соскочила с петель. Кафари вышла вслед за ней и заперла дверь на замок со звуковым кодом, который, если повезет, должен был защитить имущество в доме от вороватых курсантов джабовской полицейской школы, обосновавшейся на территории бывшей военной базы. У так называемых “отрядов ДЖАБ’ы”, были самые легкие и липкие пальцы, которые Кафари когда-либо встречала. Затем она проследовала за своей юной дщерью на посадочную площадку, где Саймон уже пристегивал ее ремнями к заднему сиденью аэромобиля.
— Ненавижу тебя, — заявила она отцу.
— Взаимно, — не растерявшись, ответил Саймон.
— Ты не можешь ненавидеть меня! Это запрещено!
— Видишь ли, детка, — ледяным тоном сказал ей Саймон, — право ненавидеть кого-то — это меч, который режет в обе стороны. У тебя манеры неграмотной торговки рыбой. И если ты не хочешь провести следующий год без привилегии доступа к чети, тебе следует говорить вежливым тоном. Выбор полностью за тобой.
Елена засверкала глазами, но сдержалась. Проиграв несколько ключевых сражений, она поняла, что, когда ее отец разговаривал с ней таким тоном, осмотрительность была гораздо более мудрым выбором. Кафари села на свое место и пристегнула ремни безопасности. Саймон сделал то же самое, затем коснулся управления и поднялся в безоблачное небо. День выдался замечательный. Золотистые лучи солнца проливали свой свет на розовые отроги Дамизийских гор и стекали с них блестящими потоками на равнину Адеро. За время полета никто не проронил ни слова. Мертвую тишину нарушал только свист ветра.
Аэромобиль нырнул в проход между грозными скалами Шахматного ущелья и скоро уже несся по извилистому Каламетскому каньону к ранчо Чакула, которое ее родителям наконец удалось отстроить заново. Дом стоял в другом месте, но пруды снова функционировали, и малийские шахтеры скупали жемчуг килограммами, поскольку война привела экономику Мали к буму, которому, казалось, не будет конца. А вот Джефферсон… Впрочем, Кафари уже устала сокрушаться по поводу некоторых вещей.
Крах экономики Джефферсона был одним из них.
Саймон совершил аккуратную и умелую посадку, заглушив двигатель и открыв люки. Кафари отстегнулась и дождалась, когда Елена освободится от своих ремней. Наконец девочка выбралась из аэромибиля, чуть не вырвав с корнем застежки ремней, и с мрачным лицом уставилась на толпу бабушек и дедушек, тетей с дядями и двоюродными братьями и сестрами, которые пересекли двор, чтобы поприветствовать ее. Она наморщила нос и скривилась.
— Фу, как воняет. Как будто свиньи нагадили повсюду. — С этими словами Елена уставилась не на свинарник, а прямо на своих родственников.
— Елена! — рявкнул Саймон. — Это неподходящие слова для вежливой компании. Сделай такое еще раз, и ты потеряешь целый месяц общения.
Улыбки застыли на лицах встречавших, а Кафари проговорила сквозь сжатые зубы:
— Елена, поздоровайся со своими родственниками. Вежливо.
Девочка злобно покосилась на мать и недовольно пробормотала
— Привет.
Мать Кафари явно расстроилась и не знала, что делать.
— С днем рождения, Елена! Мы очень рады, что ты смогла быть сегодня с нами.
— А я нет.
— Что ж, детка, — не переставая широко улыбаться, сказал грозным голосом отец Кафари, — если хочешь, отправляйся домой. Впрочем, в таких туфельках тебе придется идти туда не одну неделю.
— Идти пешком?! — У Елены от удивления отвисла челюсть. — Всю дорогу до Ниневии? Вы что, спятили?!
— Нет, но ты совершенно невоспитанная. — Отец Кафари прошествовал мимо внучки и обнял дочь. — Как я рад тебя видеть, доченька!
Дед явно намеревался игнорировать невоспитанную внучку, и Кафари почему-то испытала жгучее чувство вины.
Потом ее отец крепко пожал руку Саймону и сказал:
— Жаль, что ты так редко бываешь у нас, сынок! Приезжай к нам почаще!
— Постараюсь, — негромко ответил Саймон.
— А она пусть идет куда хочет, пока не научится разговаривать со взрослыми, — небрежно махнув рукой в сторону внучки, продолжал отец Кафари. — Заходите внутрь, ребята, заходите, у нас достаточно времени, чтобы узнать новости, не стоять же нам весь день на дворе.
Он взял Кафари под руку, улыбаясь ей, и буквально проигнорировал свою внучку, для которой этот день должен был стать особенным. Кафари увидела, как растерялась Елена, и вновь ощутила чувство вины и угрызения совести. Ведь Елена была всего лишь ребенком. Красивая и умная маленькая девочка, у которой не было никаких реальных шансов противостоять решительному, непрекращающемуся натиску пропаганды, обрушиваемой на нее учителями, артистами и так называемыми журналистами, которые патологически были не способны правдиво освещать события.
Вместе с Саймоном Кафари делала все возможное, чтобы спасти своего ребенка. Они все еще не теряли надежды, но ничего не помогало. Ничего. Да и что могло помочь, если практически все остальные взрослые твердили девочке — снова и снова, — что она может потребовать все, что угодно, и получить это; что она может настучать на своих родителей или кого-либо еще за целый список подозрительных поступков или убеждений и будет щедро вознаграждена; и что у нее есть неотъемлемое право делать все, что захочет, а родителям покорно придется за это заплатить. Кафари очень хорошо понимала, что ее дочь подвергается особенно мощной обработке просто потому, что она была их ребенком. ДЖАБ’е было выгодно подложить змею в их дом, чтобы использовать в качестве угрозы и шпиона, и при мысли о том, что джабовцы без зазрения совести уродуют психику ее единственной дочери, Кафари приходила в ярость.
Отец Кафари нежно сжал ее руку и еле заметно покачал головой, давая понять дочери, что она ни в чем не виновата. Это помогло, немного, и она преисполнилась благодарности к отцу уже только за это. Она покосилась назад и убедилась в том, что Саймон наблюдает за Еленой, с недовольным видом смотревшей на своих кузенов. Те в свою очередь мерили ее презрительными взглядами. Назревал конфликт, и побывавшая за свою жизнь в бесчисленных переделках мать Кафари ринулась в гущу набычившихся детей с решимостью солдата, бросающегося на пулеметную амбразуру.
— Быстро в дом. Пошли, паршивцы, вас ждут пунш и печенье. А до обеда еще полно времени, чтобы во что-нибудь поиграть.
Елена с царственным презрением прошествовала мимо своих кузин, как мимо навозной кучи, а те, шагая за ней, не упустили возможности передразнить именинницу у нее за спиной, задирая носы к небу и маршируя с преувеличенной мимикой. Если бы Елена в этот момент обернулась, она увидела бы себя в зеркале, не скрывающем никаких недостатков. Кафари хорошо знала своих племянниц, и ей не приходилось сомневаться в том, что за предстоящий день они преподнесут ее дочери еще не один урок.
Удрученно наблюдая за происходящим, Кафари ненавидела ДЖАБ’у с такой силой, что это даже напугало ее. Единственным утешением, которое она извлекла из сложившейся ситуации, было осознание того, что джабовцам удалось заразить не всех детей на Джефферсоне. Конечно, племянники и племянницы Кафари тоже ходили в джабовские школы, но жизнь — и работа — на ферме обеспечивала сильное и ежедневное противоядие от идиотизма. Когда дело доходило до дойки коров, сбора яиц или любой другой из тысячи других рутинных работ, необходимых для поддержания фермы в рабочем состоянии, никто уже не обращал ни малейшего внимания на банальности вроде “ни одного ребенка нельзя заставлять делать то, чего он или она не хотят делать”. Максимум, чего они заслуживали — это насмешливого презрения.
Если вы не подоите корову, скоро у вас не станет молока. А если вы не будете осторожны, то и коровы не останется. У Елены же не было никаких обязанностей, которые научили бы ее упорному труду. Кафари даже подумывала над тем, чтобы отправить дочь к своим родителям на все лето. Если бы за семьей полковника Хрустинова не велась особо пристальная слежка, Елена бы уже давно жила на ферме. Но если бы это обнаружилось, то их с Саймоном наверняка обвинили бы в издевательстве над ребенком и лишили родительских прав.
Отец Кафари, понимая, что происходит с дочерью, прошептал:
— Не теряй надежды, Кафари. И сделай все возможное, чтобы она знала, что тебе не все равно. В один прекрасный день она очнется и оценит это.
Кафари споткнулась на ступеньках крыльца и, еле сдерживая слезы, пробормотала:
— Я постараюсь!
Он нежно сжал ее руку, затем они оказались внутри, и мимо сновали люди, большинство из них возбужденно болтали, а малыши крутились вокруг их лодыжек, как мальки на мелководье. Кафари взяла пунш и печенье и протянула чашку и тарелку Елене, изобразив самую лучшую улыбку, на которую была способна. Елена, нахмурившись от глубокого подозрения, понюхала пунш, скривилась, затем снизошла до того, чтобы попробовать его. Она пожала плечами с безразличным видом, но выпила ничуть не меньше своих буйных кузин. Потом она вместе с остальными набросилась на выпечку, посыпанную сахарной пудрой, облитую разноцветной глазурью или политую медовым сиропом с толчеными орехами, который так любила в детстве Кафари. Саймон тоже воздал должное политым сиропом пирожным, стараясь подбодрить улыбкой обслуживавшую детей Кафари.
Двоюродная сестра Елены Анастасия, которая была всего на шесть месяцев младше Елены, так сказать, взяла быка за рога и подошла, чтобы поглазеть на свою старшую кузину.
— Какое любопытное платье, — сказала она тоном человека, желающего любой ценой спасти ситуацию. — Где тебе его купили?
— В Мэдисоне, — высокомерно ответила Елена.
— Ха. В таком случае, вы сильно переплатили за него.
У Елены отвисла челюсть. Анастасия ухмыльнулась и язвительно добавила:
— А эти дурацкие туфли — самая глупая вещь, которую я когда-либо видела. На таких штуках ты не убежишь и от поросенка, не говоря уже о ягличе.
— В честь чего это я должна бегать наперегонки с каким-то ягличем? — спросила Елена с глубоким презрением в голосе.
— Чтобы он тебя не сожрал, дура!
Анастасия закатила глаза и, не говоря больше ни слова, отошла в сторону. Остальные дети, пристально следившие за разговором, покатились со смеху. Елена залилась краской, а потом побледнела и так сжала кулаки, что раздавила пирожное и бумажный стаканчик. Она гордо подняла подбородок, и Кафари с ужасом поняла, что вела бы себя в такой ситуации точно так же.
— Довольно! — не предвещающим ничего хорошего тоном вмешалась ее мать. — Я не буду потворствовать отвратительным манерам в этом доме. Я ясно выражаюсь? Елена не привыкла жить там, где дикие хищники могут загрызть взрослого, не говоря уже о ребенке. Ведите себя вежливо и уважительно. Вы что, хотите быть как городские дети?
Воцарилась тишина, холодная и угрюмая.
Стоявшая в гордом одиночестве посреди комнаты Елена мерила взглядом одного ребенка за другим. Потом она дернула подбородком и сказала ледяным тоном:
— Ничего страшного. Ничего другого от свиноводов я и не ожидала.
С этими словами она гордо вышла из комнаты, хлопнув дверью, направляясь куда-то — куда угодно — еще. Кафари бросилась было за ней, но отец сжал ее руку в своей:
— Нет, отпусти ее. Ей надо немного остыть. Минни, пожалуйста, проследи потихоньку, чтобы она не отходила далеко от фермы. Сейчас весна, и ягличи бродят в ее окрестностях в поисках чего-нибудь перекусить.
Кафари трясло. Саймон утер вспотевший лоб и залпом осушил стакан лимонада так, словно в нем было что-то покрепче. Тетя Минни кивнула и выскользнула вслед за Еленой. Кафари откинулась на спинку дивана и на мгновение немного успокоилась. Она уже забыла, что такое, когда тебе помогают заботиться о ребенке другие женщины. Тем временем Анастасия пыталась загладить свою вину перед Ивой Камарой, старательно убирая с пола крошки раздавленного пирожного и вытирая разлитый лимонад. Мать Кафари погладила девочку по голове, села на диван рядом с дочерью и негромко заговорила с ней так, чтобы не слышали остальные.
— Ты не говорила, что все зашло так далеко.
— Разве бы ты мне поверила?!
— Что верно, то верно, — со вздохом ответила Кафари мать. — Я и не подозревала, до чего вы дошли в городах.
— Все еще хуже, — сказал Саймон, тоже присевший на диван. — Вы видели, по какой программе сейчас учат детей?
— Нет, — ответила мать Кафари и нахмурилась так, что морщины, избороздившие некогда гладкую кожу ее лица, стали еще глубже. — Ведь у меня нет маленьких детей.
— Тебе не понравилась бы эта программа, — устало проговорила Кафари. — А когда я позвонила директору школы и стала протестовать против того, что моего ребенка учат откровенной ерунде, мне объяснили, что ДЖАБ’а не глупее меня и знает, чему должны учиться дети. Кроме того, мне сказали, что, если я немедленно не прекращу протестовать, школа подаст на нас с Саймоном в суд за издевательство над ребенком и мы быстро окажемся в тюрьме, а Елена — в государственном детском доме.
Мать Кафари побледнела, а некоторые из родственников с детьми школьного возраста энергично закивали головами.
— Все гораздо хуже, чем вы думаете, тетя Ива, — пробормотала Оната. — Слава богу, моя Кандлина много работает на ферме и часто ходит на слеты скаутов. Она почти не слушает глупости, которые говорят ей в школе. Кроме того, большинство учителей в ее школе родом из Каламетского каньона, хотя им и прислали гнусного джабовского директора из Мэдисона. Он заставляет их преподавать по утвержденной программе, угрожая увольнением. К счастью, они делают это так, чтобы дети не верили ни единому их слову.
Одна из двоюродных сестер Кафари, по имени Ирена, спросила ее:
— А почему бы вам не записать Елену в скауты? База “Ниневия” не очень далеко от Каламетского каньона, и ей было бы не трудно ездить на их слеты.
Саймон покачал головой.
— Боюсь, она не согласится. Она совсем не такая, — он кивнул в сторону двери, за которой исчезли Елена и тетя Минни. — В отличие от этих детей, — он кивнул в сторону двоюродных братьев и сестер Елены, младшие развлекались сами, в то время как старшие внимательно прислушивались к происходящей дискуссии взрослых, — Елена проводит свои внеклассные часы, участвуя в городских мероприятиях. Их организуют такие организации, как “Клуб защитников окружающей среды”, дискуссионная группа “Равенство младенцев” — нет, я не выдумываю это, клянусь Богом, — и всегда популярное отделение “Детского научного общества по защите прав ребенка”, которое тратит свое время изучая фальшивую социологическую чушь, придуманную Альвой Манхольт, новой заведующей кафедрой социологических исследований в Университете Риверсайд. Затем они придумывают новые схемы, чтобы использовать “факты” “социологических” исследований в интересах несовершеннолетних. Например, они требуют, чтобы на каникулы детей в обязательном порядке отправляли за счет налогоплательщиков на фешенебельные курорты, находящиеся на других планетах, чтобы государство выплачивало лично каждому ребенку денежное пособие, чтобы был принят закон, по которому родители обязаны ежедневно кормить своих детей пирожными. “Лучшие” идеи представляются Сенату и Палате представителей для рассмотрения в качестве проектов новых законов, где большинство этих бредней немедленно приветствуются как новаторские социальные достижения и принимаются в качестве действующего закона.
Саймон закончил свой невеселый рассказ в полном молчании.
— Ты так гладко говоришь, сынок, — странным тоном заметил отец Кафари. — Ты когда-нибудь думал баллотироваться в президенты?
Раздались смешки, и напряженная атмосфера в комнате немного разрядилась. Тут же послышались голоса, предлагавшие самые разные пути борьбы с таким вопиющим безобразием. Кафари, работавшая по десять часов на дню в космопорте, остальные сотрудники которого фанатично обожали ДЖАБ’у, получила возможность отдохнуть душой, прислушиваясь к умным людям, все еще не боящимся высказывать свое мнение. Она сидела молча, впервые за много месяцев забыв о том, как тяжела жизнь. Допив лимонад, она поймала на себе взгляд Саймона и кивнула на дверь, в которую вышла Елена. Она жестом попросила мужа остаться в доме и пошла искать дочь.
Она нашла тетю Минни на заднем крыльце, сидящей в кресле-качалке, с охотничьим ружьем, удобно лежащим у нее на коленях. Ее тетя кивнула в сторону колодца. Там рос настоящий земной дуб, а к его суку родители Кафари подвесили большие качели большие качели в виде скамейки. Раньше, как помнила Кафари, там там болталась огромная тракторная шина, а сейчас вместо шины была длинная доска. Кафари подозревала, что ее родителям нравилось качаться на скамейке-качели, особенно теплыми летними вечерами. Елена сидела на одном конце качелей, глядя на ближайший пруд, положив подбородок на подтянутые колени, и медленно раскачивалась.
— Не очень-то веселый у нее день рождения, — негромко проговорила Кафари и вздохнула.
— Да, — согласилась тетя Мин, — но в основном это ее рук дело.
— Я знаю. Но мне все равно ее жалко. Хорошо бы… — Она не закончила мысль. Мечтания удел детей. А Кафари приходилось справляться с реальностью, каждым мучительным днем, раз за разом. Она спустилась с крыльца и подошла к качелям.
— Не возражаешь, если я присоединюсь к тебе? — спросила она дочь, стараясь говорить как можно непринужденнее.
Елена молча пожала плечами. Кафари села на другой конец доски.
— Твои кузены были очень грубы, — сказала она.
Елена подняла на мать удивленные глаза. Иногда Кафари было трудно выдержать их взгляд — ей казалось, что она смотрит в глаза Саймону.
— Да уж, — дрожащим голосом проговорила Елена. Несколько мгновений Кафари ничего не говорила, а потом заговорила снова:
— Ты вела себя очень храбро. Я горжусь тобой, Елена. Но ты, надеюсь, понимаешь, — усмехнувшись, добавила она, — ты не показала, что воспитана лучше их? Но требовалось мужество, чтобы противостоять им подобным образом.
— Ты действительно так думаешь? — смутившись, пробормотала Елена.
— Да… Хочешь посмотреть, как растет жемчуг? Елена опять пожала плечами.
— Ну ладно! Попозже. — Кафари решила сегодня ни при каких обстоятельствах не терять терпения. — Держу пари, что ты будешь единственной девочкой в школе, которая когда-либо видела настоящий инкубатор жемчуга. Твои бабушка и дедушка смогли усовершенствовать технику, которая позволяет производителям выращивать и собирать урожай жемчуга, не повреждая устриц. Это очень щадящий процесс. Благодаря их стараниям все, кто занимается этим в Каламетском каньоне, имеют большое преимущество на внешнем рынке. Мы можем выращивать партию за партией без необходимости выращивать новых устриц. Здесь, на моей родине, выращивается больше первосортного жемчуга, чем в любой звездной системе Сектора.
— Я и не знала, — в голосе Елены звучало любопытство. — А ты сама выращивала жемчуг?
— Да. У меня это тоже неплохо получалось.
— А что тебе больше всего нравилось?
Кафари улыбнулась, вспомнив, как все это интересовало ее в Еленином возрасте.
— Пожалуй, мне больше всего нравилось создавать особые цвета. Розовые ужасно красивые, но мне больше всего нравились черные жемчужины. Хотя на самом деле они не черные. Они скорее темно-фиолетовые с индигово-нефритовым отливом. Твоя прабабушка изобрела процесс, который позволяет получить этот цвет. Она создала бактерию, безвредную для устриц, но вызывающую биохимическую реакцию, которая позволяет устрице извлекать минералы из специального раствора, добавленного в воду пруда, и откладывать их в перламутр, из которого получается жемчужина. Патент на него принадлежит ранчо “Чакула”. Я готова поспорить, — добавила она с улыбкой, — что ты будешь единственной девочкой в школе, у которой будет ожерелье из черного жемчуга “Чакула”.
— Но ведь у меня его тоже нет, — сказала Елена, подняв на мать глаза.
— Да, но сегодня же твой день рождения, не так ли?
Девочка широко раскрыла глаза от удивления. Потом в них загорелся радостный огонек надежды. Она поняла, что ее мать не просто женщина, ежедневные стычки с которой Елена воспринимала, как что-то неизбежное, вроде холодного душа, а человек, который любит ее и заботится о ней. Хороший человек, что бы по-прежнему порой ни говорили некоторые из ее одноклассников, не забывших, что мать Елены родом из Грейнджеров, а Саймон — солдатом из другого мира, чье имя было бранным эпитетом в любой поддерживающей ДЖАБ’у семье.
— Правда? Ты меня не обманываешь?
— Мы с твоим отцом обсудили это с твоими бабушкой и дедушкой. Мы даже позволим тебе самой собрать жемчуг.
— Вот здорово! — просияла Елена. — Даже у Катрины нет жемчужного ожерелья! А ведь у нее самые красивые украшения во всей школе. Представляю, как будет смеяться Эми-Линн, когда Катрина вытаращится на мое ожерелье!
Эми-Линн уже давно была лучшей подругой Елены, в то время как Катрина была девушкой, которую все, по-видимому, имели веские причины ненавидеть. Это был бы настоящий переворот — превзойти своего злейшего врага, когда у этого врага самые красивые украшения в школе. Кафари ухмыльнулась и заговорщически подмигнула дочери.
— Ты уверена, что не хочешь увидеть жемчужные пруды?
— А они там будут? — со злобой в голосе спросила Елена, кивнув в сторону дома.
Кафари невольно поморщилась, но тут же покачала головой:
— Нет. Только ты и я. Если кто-нибудь попытается вмешаться, я сброшу его в ближайший пруд.
На лице Елены заиграла злорадная улыбка, но Кафари постаралась поставить себя на место дочери. Это было нелегко — праздновать свой день рождения с кучей незнакомых людей, которые были ужасно грубы, пусть и в ответ на твою собственную грубость.
— Пошли разыщем такие жемчужины, что Катрина не будет спать целый год. Мы выберем их, а затем отнесем ювелиру, чтобы тот сделал ожерелье.
Елена начала было слезать с качелей, но на мгновение задержалась и прошептала:
— Спасибо, мамочка!
Этими незамысловатыми словами девочка благодарила свою мать и извинялась перед ней, обращаясь к Кафари, как к другу, и надеясь, что ее дружба не будет отвергнута.
— Не за что, детка. С днем рождения, дорогая моя!
Лицо Елены осветила ласковая улыбка. Она взяла мать за руку, и они зашагали к прудам, в которых рос жемчуг.