Дана смешивает коктейль под названием «Синька» (за вечер уже восьмой). Это её давнее изобретение – обычный джин-тоник, плюс «Блю Кюрасао» (не ликёр, а просто сироп). Вкус джин-тоника от сиропа не портится, благо много не надо, буквально нескольких капель достаточно для получения синевы. Артур режет хлеб и греет духовку, значит, скоро будут сырные сухари. Куница Артемий гоняет по полу круглую жёлтую сливу; собственно, сразу три. Кот Раусфомштранд хотел бы составить ему компанию, но не может, он занят: в «Крепость» наконец-то пришли марсиане, значит, надо всё бросить и у Нади на коленях лежать, потому что беда с этой Надей, никогда не знаешь, через сколько снов-пробуждений она снова вернётся и надолго ли с нами останется; наверное, надо выучить человеческую астрономию, чтобы полный цикл её оборотов вокруг «Крепости» правильно рассчитать. Отто балансирует на стремянке, практически упираясь головой в потолок, он фотографирует отражение старика Три Шакала, которое, как оказалось, именно с этого ракурса наиболее удачно двоится и распадается, шикарная выйдет серия, если упросить всех по очереди постоять перед этим окном. Тим и Юрате сидят в обнимку, уткнувшись в её телефон, и она торжествующе шепчет: «Видишь, ничего никуда не девалось, есть нормальные новые книги, это только на виду лежит одна мертвечина, ино ещё побредём». Самуил в наушниках слушает запись Наиры, которая (тщетно) пытается сделать вид, будто ей всё равно, что он скажет, и, самое главное, попросит ли послушать ещё. Миша и Томас играют в нарды, как в старые (невозможные) времена, и Томас ощущает себя почти в «Исландии», пока кубики катятся по доске, а Миша (азартный Ловец Анн Хари) смотрит на них с таким отчаянным выражением, словно может сейчас проиграть или выиграть целое состояние, а не символический евроцент. Айтишники Симон и Степан, которые нынче так заработались, что ничего не ели с самого завтрака, делят милосердно выданный Даной последний вчерашний гамбургер в синей обёртке с причудливыми узорами, свежий и сочный, как будто его приготовили час назад. Ювелир Каралис (Борджиа) с начала весны не был в «Крепости» и теперь с восторгом настоящего неофита разглядывает обстановку, особенно разрисованный разноцветными рыбами потолок. Старуха Мальвина в длинном алом бархатном платье (ей Надя! из настоящего Лондона! привезла!) неподвижно сидит на стуле с блаженной улыбкой, привыкает к роли царицы мира и планирует на будущее великие царственные дела. Кресло в дальнем углу пустует, там недавно сидел Свидетель-Поэт, он выпил синий джин-тоник, выкурил две сигареты, сунул в банку десятку и незаметно вышел, в смысле проснулся неведомо где, довольный (надеюсь) своим сновидением, а с точки зрения наблюдательной, глаз с него не сводившей Даны, как в фантастическом фильме исчез. Но все остальные на месте, включая соседа Андрея, который вернулся с Корсики (и, как ни странно, этому рад). Просто он сейчас в коридоре разбирается с лампой, там давным-давно пора патрон поменять.

Счастье – это когда все дома, – думает Дана. – Мама часто так говорила, бесила меня ужасно. Типа, чтобы не сделать её несчастной, все должны, как гвоздями прибитые, дома сидеть. Но мне-то уж точно никто ничего не должен. Просто иногда так само получается: все, кто мне дорог, собираются в «Крепости». И это так похоже на счастье, что вероятно оно и есть.

* * *

– Кто хотел ещё одну «Синьку»? – спросила Дана. – Можете забирать.

Самуил снял наушники, прикоснулся к плечу Наиры. Сказал:

– Очень круто. А есть ещё? А можно где-то купить все ваши записи? И на каком носителе? Только, пожалуйста, не посылай меня в интернет. Я – этот… Тимка, напомни, как в старину назывались люди, которые ненавидели технику?

– Луддиты! – дружным хором подсказали Дана, Миша, Юрате и Надя. А Тим ничего не ответил, он даже вопрос не услышал, так увлечённо читал.

Наира просияла:

– Не пошлю тебя в интернет. Могу весь концерт записать на флешку. Ты её сам в компьютер воткнёшь?

– Тимка воткнёт куда надо, – сказал Самуил с интонацией «не царское это дело». – Затем и нужны друзья.

Артур достал из духовки противень с горячими сухарями, сам схватил один и призывно им хрустнул – дескать, смотрите, что у нас есть.

Айтишники налетели на сухарики первыми, как два огромных орла. Потому что половины (даже эль-ютоканского) гамбургера тому, кто не ел весь день, недостаточно. И противня сырных сухарей недостаточно. Но им не хотелось вот прямо сейчас уходить из «Крепости» в какой-нибудь ресторан.

– А можно мы пиццу сюда закажем? – спросил у Даны Степан. – Я курьера снаружи встречу, и все дела.

– Так на Мальвинин адрес заказывай, – сказала Дана. – Она разрешает. Мы так уже делали пару раз. Когда курьер приближается, кто-то идёт в подъезд, стоит под Мальвининой дверью и караулит заказ.

– Гениально! Отлично! Шикарно! Мне тоже надо! Всего да побольше! Ты пиццу будешь, художник? Сами вы веганы! Возьму всем суши, раз так! – вразнобой заговорили присутствующие, да с таким пылом и страстью, что Дана почти устыдилась и дала себе слово срочно пополнить запасы сыра. И может быть, даже супную вечеринку в ближайшие дни повторить.

– А чтобы было весело ждать еду, – сказал голос свыше (Отто с вершины стремянки, практически с потолка), – я могу вас фотографировать. Но не коллектив, а по очереди. Будет портрет окна. Нет, не окна, портрет отражения! Эти старые стёкла – интересные зеркала.

– Кому что, а голому баня, – улыбнулась Наира. – Ладно, я согласна быть первой, чтобы всем стало завидно и они тоже захотели портреты. Куда надо встать?

– Такое странное в этом окне отражение, – сказал Степан, когда пришла его очередь фотографироваться. – Как будто не очень-то я. Или я, но какой-то другой. Из прошлой жизни, в которую верят буддисты. А может, даже из будущей. Или из параллельного мира, тоже ничего вариант.

– Мои фотографии будут про это, – подтвердил со стремянки Отто. – Про других, параллельных нас! Это, наверное, плохо, когда художник заранее объясняет. Надо оставить тайну. Чтобы каждый сам понимал. Но я очень счастливый, когда вижу, как получается. И не могу молчать. В стекле мы немножко другие. И фотографии сверху. Как будто на нас смотрят с неба. Это то, чего я хочу. Чтобы с неба всегда смотрели. Не отвернулись. Я не согласен, если небо больше не смотрит на нас!

Словно бы в ответ на его заявление свет мигнул и погас. Несколько человек рассмеялись; впрочем, скорее нервно, чем весело. Остальные притихли. Только Мальвина едва слышно пробормотала: «эврифин вилби файнхи», – а Томас деловито спросил:

– Это у нас выбило пробки или во всём доме такая херня?

Отто позвал со стремянки:

– Юрате! Это небо сердится, что я так сказал? Или оно согласное? Я не понял. Только ты можешь знать!

Но вместо Юрате ответил сосед Андрей. Крикнул из коридора:

– Я нечаянно. Не волнуйтесь! Сейчас всё исправлю.

– Вот видишь, – обрадовалась Юрате, – это знак! Тебе без меня человеческими словами ответили. Небо от нас нечаянно отвернулось. Оно не хотело! И обещает исправиться прямо сейчас.

В темноте тихо скрипнула дверь. И весёлый мужской голос спросил:

– Это что, у вас уже совсем апокалипсис? Настолько, что света нет?

– Явилась пропажа! – обрадовалась Юрате.

– Я тебе дам апокалипсис! – возмутился Миша (Анн Хари). – Я только начал у Томки выигрывать. Вообще не смешно!

– Дядя Лех! – заорала Наира.

Артур подтвердил:

– Точно. Лех.

Куница Артемий, обычно неразговорчивый, рыкнул басом, мяукнул почти по-кошачьи и хихикнул, совершенно как человек.

Пока куница Артемий рычал и мяукал, Самуил как раз успел сказать: «Электричество починили, свет включился», – на родном языке. И свет, конечно же, сразу включился. Судя по тому, как Самуил теперь себя чувствовал, он починил не какую-то несчастную лампочку в баре, а как минимум всю городскую электросеть. В обморок, спасибо железному организму, не грохнулся, но захотел срочно лечь. Ладно, – флегматично подумал Самуил (Шала Хан), рухнув в мягкое кресло, – что сделано, сделано, всяко лучше сидеть при свете, я молодец. Но больше в эту странную местую технику лучше не буду лезть.

Лех, огромный (по крайней мере, так всем сперва показалось), счастливый, сияющий (метафорически, хотя, может, и нет), поднял руки в приветственном жесте, как бы обняв сразу всех, адресно улыбнулся Наде, которая тихо ойкнула и прижала к себе кота, но шагнул первым делом к Дане и крепко её обнял. Сказал:

– Не узнаешь меня – обижусь. И не буду с тобой разговаривать… вру, конечно, ещё как буду! Но таким, знаешь, говнистым тоном, как будто ты одолжила у меня комментарии Гали Коган к «Возрождению магии»[73], обещала прочитать за неделю, но до сих пор, засранка такая, не отдала.

– А ведь точно! – ахнула Дана. – Главное, я же их тогда дочитала. И отложила, чтобы отдать. Но потом как-то всё стремительно закрутилось, за нами приехали поезда… Господи, Лешек. Мать твою за ногу, родненький. Так не бывает. Как я вообще до этого дня дожила?

– Ого! – улыбнулась Юрате. – Вспомнила!

– Одно из двух, – ответила Дана. – Или вспомнила, или сошла с ума. Вторую версию отметаем. Она мне не нравится. И не похожа на правду, у меня очень крепкая психика и хорошая голова. Значит, действительно вспомнила. Это многое объясняет… да вообще сразу всё! Почему ты раньше мне не сказала? – И повернулась к Артуру: – А ты мне почему не сказал? – Но тут же взмахнула рукой, словно бы зачеркнула свои вопросы: – Ладно, я уже поняла. Рассказывать не помогло бы, надо, чтобы сама.

– А я думал, спятил на старости лет, – вдруг сказал Три Шакала. – Сочинил себе прошлую жизнь, в которой я весёлый сапожник. Просто для равновесия, чтобы точно-точно больше никакой философии, задолбала она меня. Ну я как-то даже не огорчился, спятил так спятил. Ничего страшного, пока я держу язык за зубами и никому о своих фантазиях не рассказываю. Так я привычный, ещё при советах научился про Дерриду с Витгенштейном[74] молчать.

– Арунас, миленький! – всплеснула руками Дана. – Ты давай подыши, как Юрате учила. Тебе же волноваться нельзя.

– Да всё мне можно, – отмахнулся старик Три Шакала. – Был уверен, что я – маразматик. А оказался сапожник из царства фей. Это гораздо больше, чем я смел рассчитывать. Что мне вообще сделается теперь.

Степан с Симоном, которые всё это время сидели обалдевшие, но довольные, словно при жизни попали в райский иммерсивный театр, одновременно уставились в свои телефоны, хором воскликнули: «Пицца!» – и вдвоём убежали её встречать. Юрате тоже посмотрела на телефон и спросила:

– Мирка, ты уже доиграл? Наши суши пишут, что через три минуты приедут. Низкий старт!

Лех рассмеялся:

– То есть я вот настолько удачно зашёл? Пицца, суши. Это вообще интересно. Ну у меня и чутьё!

* * *

Надя говорит:

– Спасибо за музыку. Все четыре диска – точное попадание. Я бы тебя сейчас обняла, но у меня моральные обязательства. Не могу безответственно ссаживать на пол кота.

Кот Раусфомштранд, услышав про моральные обязательства, смотрит на неё с интересом: ну ты, мать, загнула! Не знал, что у нас с тобой всё настолько серьёзно. Но я даже рад.

Лех улыбается:

– То есть кот – единственное препятствие? Ладно, тогда не будем спешить. Мне и самому нужно время, чтобы настолько прекрасную новость переварить.

Дана вздыхает:

– Теперь как-то даже не верится, что столько лет ни черта не помнила. Дура дурой жила!

Артур отвечает:

– Да ладно тебе. Все бы такими дурами были. По-моему, самое главное ты тайком от себя понимала и знала всегда.

Он гладит куницу Артемия, который от событий этого вечера (особенно появления Леха и суши с лососем) несколько охренел, и добавляет:

– Но про наш роман ты действительно как-то слишком уж долго не помнила. Вот это был серьёзный пробел!

Мальвина тихо, чтобы больше никто не услышал, спрашивает:

– Когда стало темно, я сказала твоё волшебное заклинание, и сразу включился свет, пришёл добрый гость, откуда-то появилась еда. Это же заклинание так подействовало? Получается, я всех спасла?

Надя не умеет обманывать, даже когда говорит на лживых чужих языках. Но она по опыту знает, что порой формальная ложь может стать большей правдой, чем правда. Поэтому отвечает:

– Да.

Отто улыбается Леху и хочет сказать ему сразу всё: что их встреча в Гданьске и поездка домой – лучшее, что с ним в жизни случилось, это примерно как знакомство с Наирой, только не про любовь, а про мистику, хотя мистика – тоже любовь; что мечтает однажды показать свои фотографии, мне очень надо чтобы ты их увидел, запомнил, просто знал, что такое есть, это важно, – думает Отто, – потому что мои лучшие фотографии – это свидетельства чуда, я придворный художник здешних чудес; что больше всего на свете он хотел бы стать ведьмой, понятно, что Леху не до того, он здесь сейчас не за этим, не ищет учеников, но вдруг, – надеется Отто, – у меня большие способности, иначе как вообще объяснить это всё, что со мной происходит, короче, если есть учебник для начинающих, принеси мне, я сам научусь. И так далее. У Отто сейчас очень много мыслей, эмоций, желаний, идей, которые он и по-немецки не сформулирует, потому что забыл не только русские и литовские, а все слова на свете вообще. Но Отто собирается с духом и произносит звенящим от волнения голосом:

– Лех, ты – капец.

Борджиа (он же Йонас Каралис, известный в городе ювелир) говорит:

– Представляешь, я вспомнил, как сильно тебя стеснялся. Ты был такой взрослый, друг Аньова, великий художник. А я – совсем молодой мальчишка, начинающий скульптор. Мечтал, что ты однажды с компанией зайдёшь ко мне в мастерскую, увидишь мои работы, и мы станем дружить.

– Ничего, теперь наверстаем, – обещает Миша (и Мирка). – Жизнь длинная. Попробую как-нибудь для начала в «Исландию» тебя привести.

Борджиа (и Каралис) кивает, пытается улыбнуться и вдруг закрывает лицо руками. И так долго-долго сидит. Наконец произносит, мучительно запинаясь, как будто каждое слово надо придумать заново, вылепить языком, обточить зубами, а уже потом говорить:

– Там, нигде, моя Маруся осталась. Уснула. Я не смог её разбудить. А потом не мог даже помнить. То-то я в этой новой жизни толком никого не любил. Как ты думаешь, она однажды проснётся? Мы ещё встретимся? Есть такой шанс?

– Есть! – уверенно отвечает Миша (Анн Хари). А что ещё тут можно сказать.

Самуил (Шала Хан) шепчет Тиму:

– Когда я выбирал для работы ТХ-19, вроде знал, чего следует ждать от этого направления. Много хороших книг и так себе уровень бытия. Ладно, не страшно, есть цивилизации и похуже, зато здесь можно быстро сделать карьеру, мало где умеют так интересно писать. К чему меня точно жизнь не готовила, так это к тому, что в ТХ-19 я стану свидетелем стольких чудес.

– Твоя правда, – улыбается Тим (Ловец книг Та Ола). – Сам в шоке. А ведь это только начало. Чем больше дров, тем дальше в лес!

Томас говорит:

– Я там был. Один раз. Представляешь, только приехал в Вильнюс, вышел утром из дома, ничего такого специально не делал и вдруг к Мите в кофейню попал. Ненадолго, но мне хватило, чтобы вспомнить себя и нас. А потом, тем же вечером, встретил Мирку и пришёл с ним сюда. Конечно, остался жить в Вильнюсе, куда я теперь отсюда поеду, не совсем же дурак. Но туда, где Митя с кофейней, я больше не попадал. Мирка говорит, когда-нибудь всё получится, надо набраться терпения, подождать. И вдруг появляешься ты! Я сразу подумал: ты же ведьма и, наверное, знаешь какой-нибудь ритуал. Научи! Если часто нельзя, я, честно, не буду. Только с Митькой кофе попью. Мне очень его не хватает. С детства был самый близкий друг.

Лех разводит руками:

– Нет таких ритуалов. Не настолько наша наука продвинулась. Согласно законам бытийности, которые я учил, физическое существование несбывшейся вероятности вообще невозможно. Тем не менее ты там был. И многие были. И уносили оттуда вещи. Материальные объекты, которые в обычной сбывшейся вероятности благополучно продолжают существовать. Мирка вон стибрил целую кошку. А я там сейчас постоянно живу. Это вообще интересно. И даёт нам надежду. Есть пространство, значит, будут и ритуалы, куда они денутся. Просто их придётся изобретать самому. Как только что-то начнёт получаться, обязательно тебя научу.

Арунас (старик Три Шакала) спрашивает Наиру (просто потому, что устал молча думать, а она сейчас рядом сидит):

– Я же правильно понимаю, что даже при такой двойной биографии мои дочка с сыном никуда не деваются, всё равно остаются моими детьми?

Наира кивает:

– Та же история. У меня мама с папой живут в Ереване. И Отто, такой прекрасный – отсюда весь, целиком. Мне Лех когда-то сказал, что все, кого любишь, считаются. И в общем закрыл вопрос.

Степан рассказывает (а Симон сидит рядом и смотрит куда-то в пространство, он в шоке и вообще интроверт):

– У нас на работе один чувак утверждает на полном серьёзе, что мы однажды попали в какую-то неправильную реальность. В смысле, не только наш офис, весь мир. С тех пор всё пошло косо-криво. Не так, как должно было быть. Он это вроде не просто от скуки выдумал, а математически рассчитал. Лично я ничего в его расчётах не понял; впрочем, не особо вникал. По-моему, к таким странным выводам может прийти только конченый псих. Но он оказался прав, получается. Вопреки всякой логике! И как теперь быть?

Юрате смеётся:

– Рассчитал он! Математически! Интересная штука жизнь. Я считаю, этому гению за научное достижение полагается приз. Дорогой! – кричит она Леху. – Это не очень страшно, если я твой подарок незнакомому дядьке отдам?

– Я отомщу! Притащу тебе целый ящик, – грозится Лех.

– Отлично, – заключает Юрате. – Тогда всё в порядке.

И вручает Степану бутылку розе.

Наира сидит на столе, потому что такова её воля. Болтает ногами и что-то тихонько напевает под нос. У неё больше нет вопросов, ей просто нравится, что весь мир вот настолько пошёл вразнос.

* * *

• Что мы знаем о Вильнюсе?

Что на улицах города иногда появляется крупный мужчина в тёмной неброской одежде, всегда по сезону, длинные светлые волосы связаны в хвост; было бы можно назвать его неприметным, если бы не выдающийся рост. Хочешь не хочешь, а даже в потёмках издалека заметишь эту сажень; впрочем, он далеко не один такой в городе, у нас тут много высоких людей.

И ещё одна странность – в любую погоду, даже ночью, он ходит в солнцезащитных очках. Носит их с тех пор, как, случайно отразившись в витрине, заметил, насколько ярко сияют его глаза. Не метафорически, как говорят, описывая радость и вдохновение, а именно светятся, как два небольших фонаря. Он решил не пугать прохожих; кстати, может быть, зря.

• Что мы знаем о Вильнюсе?

Что высокий мужчина в тёмных очках иногда прикасается к стенам его домов и камням мостовых таким нежным жестом, словно у них вот-вот начнётся роман. И что-то им шепчет – тихо, не расслышать издалека.

Впрочем, даже человек с чутким слухом, оказавшись поблизости, услышал бы не связную речь, а только шумные выдохи, долгие гласные, ласковые шипящие, сонорные, похожие на ангельские смешки.

Но городам языки изучать не надо. Города и так понимают всё сказанное людьми, если, конечно, обращают на это внимание (а они не всегда, но часто всё-таки обращают, когда говорят непосредственно с ними или хотя бы о них).

• Что мы знаем о Вильнюсе?

Что осенью двадцать второго года и сменившей её зимой, и весной двадцать третьего, и летом двадцать четвёртого, и прямо сейчас, и потом кто-то ему говорит с невозможной (пока) в человеческом мире сокрушительной (но созидательной) ясностью: «Я люблю тебя, дорогой». А иногда (и всегда), ощутив свою силу, разгораясь, как немыслимый чёрный свет, добавляет (дышит, поёт и свистит, запинается и грохочет): «Мы несомненно есть».