– Удивительную рекламу выдал мне интернет, – сказала Наира.
Отто изобразил живую заинтересованность. Хорошо быть актёром! Сценические приёмы иногда натурально спасают. Например, когда любовь твоей жизни внезапно начинает рассуждать о чём-то беспредельно неинтересном. Вот как сейчас, про рекламу и интернет.
– Сегодня какое число? – спросила Наира. – Десятое? Ага, значит, завтра в семь часов вечера в центре Вильнюса будет концерт для храмовых колоколов…
Отто привычно решил, что неправильно понял. У некоторых слов бывает много разных значений. Наверное, «храмовый» это не только «церковный», а какой-то ещё.
– …и медных духовых, – завершила Наира. – То есть, труб. Ну это как раз логично. С двадцатого года мы столько раз пошутили про апокалипсис, что уже пора бы архангелу вострубить.
– Апокалипсис понимаю! – обрадовался Отто. – И трубу понимаю. И знаю, что такое «концерт». Но всё вместе не понимаю. Какое тут содержание? Или надо сказать «сюжет»?
– Так я тоже не понимаю, – подхватила Наира. – Реклама мелькнула, я её прочитала. Захотела больше узнать про концерт, в котором каким-то образом согласились принять участие аж церковные колокола. Загуглила – нигде ни слова. А ведь это, по идее, значимое событие. Всюду должны рекламировать, причём заранее, хотя бы за месяц начать. Но на городских сайтах пишут только про очередной марафонский забег под патронажем сети супермаркетов. А с композитором совсем смешно получилось. Вместо него поиск выдаёт примерно миллион парикмахерских…
Отто окончательно растерялся:
– Почему парикмахерских?
– У него фамилия Барбер[75]. По крайней мере, я так запомнила. Но гугл его не знает. Гугл, собака, не знает вообще ничего! Короче, мне интересно, что это было. Примерещилось? Розыгрыш? Кто-то сочинил безумный концерт с участием храмовых колоколен и заплатил инсте за его рекламу, просто так, чтобы изысканно пошутить? Не знаю, что думать. Но завтра обязательно схожу в Старый город, проверю, вдруг там действительно что-то будет. А ты?
– Я иду! – согласился Отто, страшно довольный тем фактом, что это информация оказалась по-настоящему сложная, а не он затупил. И, подумав, добавил: – Если такое странное, надо нашим рассказывать. Юрате, соседу. И в «Крепость» ходить.
– Ага, объявилась пропажа! – сказал Миша (Анн Хари). – Два дня не мог до тебя дозвониться, решил, что так зачем-нибудь надо, смирился и домой убежал. Теперь понятно, почему я прямо с утра сюда подорвался. Ну то есть формально после обеда, но до обеда я праведно спал, потому что уснул на рассвете, у нас ночи сейчас какие-то совсем невозможные, вторая весна есть вторая весна. Ладно, неважно, факт, что вскочил буквально посреди интересного разговора и стал одеваться, на ходу доедая завтрак, так спешил, что кофе еле успел допить. Как будто я сказочный джинн, и кто-то, зараза такая, трёт лампу! А ведь собирался какое-то время дома нормально пожить.
– Вот на что я бы посмотрела, – усмехнулась Юрате, – так это на твою нормальную жизнь.
– Так она же правда просто нормальная. Жить – отлично, а смотреть… ну, даже не знаю. Со стороны должно быть красиво и скучно, как авторское кино. За исключением тех эпизодов, когда Бусина гоняет по дому мой телефон, а мы бегаем следом и просим не хулиганить. Конфликт, катарсис, динамика! Плюс кошка в кадре, это всегда хорошо. Надо будет попробовать привести тебя в гости. С людьми ТХ-19 этот номер никогда не проходит, но из тебя примерно такой человек ТХ-19, как из меня национальный герой Монголии.
– Вот ты однажды дошутишься, – строго сказала Юрате. – И на вокзальной площади в Улан-Баторе появятся статуи, изображающие тебя в полный рост.
– Ну я же не на своём языке говорю эти глупости.
– Кошку ты тоже по-русски грозился украсть. И чем это кончилось?
– Тем, что она теперь дополнительно украшает мою нормальную скучную жизнь. Ты совершенно права, больше не буду глупо шутить про Монголию. Зачем тратить силу слова на всякую ерунду. Лучше сразу буду грозиться, что однажды отсюда тебя украду.
– Тема! – согласилась Юрате.
Миша (Анн Хари) надолго умолк, сосредоточился, проверяя свои возможности. Вздохнул:
– Прямо сейчас не выйдет. Но думать об этом не особенно трудно. Уж точно не как воскресить покойника. Так что однажды у нас всё получится, точно тебе говорю.
– Ладно, – улыбнулась Юрате. – По крайней мере, я дожила до такого дня, когда получается верить в подобные обещания. Даже не верить, а знать. Естественно, я однажды попаду к тебе в гости! А как иначе. До Гданьска вон уже добралась. А ещё недавно просто уехать из Вильно казалось даже большей фантастикой, чем друзей в иных реальностях навещать.
– До Гданьска? – опешил Миша (Анн Хари). – Ты ездила в Гданьск? Но как?!
– Как все люди ездят. Туда и обратно две ночи в автобусе, плюс полтора дня была там. Интересный город. Чокнутый на всю голову. Но вполне добродушный. Чувствуется влияние Леха. Воскресил и заодно воспитал.
– То есть ты теперь можешь уехать из Вильнюса?
– Получается, да. Было трудно, но, будешь смеяться, скорее психологически. С непривычки. Психика, понимаешь ли, внезапно обнаружилась у меня! Не особо стрессоустойчивая, но кто её спрашивает. Адаптируется как миленькая. В ближайшие годы нам с психикой придётся много поездить. По всем городам, где побывали мои поезда.
– И в Улан-Батор? – зачем-то уточнил Миша.
– Ну видимо. Чем твой поезд хуже других. Заодно выясню, как там твои статуи. Уже стоят или надо ещё пару раз пошутить. Ну что ты так смотришь, словно вот-вот в обморок грохнешься? Нормально всё, дорогой. Я понемножку себя собираю. Что собираю, хорошая новость, что понемножку – ну, так. Пошли погуляем. Наира сказала, что нынче вечером в Старом городе может быть какой-то странный концерт. Она не уверена, да и я пока не особо уверена. Но что буквально за пару часов до его начала ты к нам примчался как джинн из лампы, это ты молодец.
Ранним воскресным вечером Томас вышел из дома, хотел прогуляться, пока не стемнело, а потом заглянуть к Дане в бар. Квартиру он снял в Новом Городе, без ремонта, зато недорого и с нормальным хозяином, её один из бывших студентов старика Три Шакала сдавал. Но важно сейчас не это, а что квартира была не на той же улице, где он первые несколько суток в Вильнюсе ночевал. Даже, можно сказать, далеко оттуда; ну как далеко, просто довольно ощутимое расстояние, быстрым шагом примерно четверть часа. А он только вышел из дома, свернул за угол и почти сразу почувствовал запах кофе, увидел нараспашку открытую дверь. Подумал: ага, всё-таки есть рядом со мной кофейня, только гугл её почему-то не знает, и я проглядел. Может совсем недавно открылись? Правильно сделали, если кофе нормальный, буду часто к ним заходить.
Переступил порог и только тогда осознал, что случилось. Понял, куда именно он вошёл. Стоял там, смотрел на Митю, который чистил кофемашину и пока его не заметил, почти возмущённо думал: ну как же так?! Это другая улица, не та, где он был в прошлый раз. Они что, блуждающие, эти входы и выходы? И как тогда их искать?
Митя наконец обернулся. Сегодня он был не сонный и не растерянный, а совершенно нормальный Митька, даже без скидок на обстоятельства. С этой своей фирменной как бы ироничной ухмылкой и по-детски открытым взглядом больших серых глаз. Сказал:
– Вот это ты вовремя! Удачно меня застал. Я как раз уходить собирался. Машину выключил, но это не страшно. У меня сегодня фильтр обалденный. Хотя вроде обычные зёрна. Сам, короче, не ожидал.
Выдал ему чашку кофе и себе налил за компанию, буквально на два глотка. Томас, который всё это время молчал, словно боялся, что от звука его голоса Митя с кофейней исчезнут, наконец произнёс, осторожно, как ходят в потёмках:
– Я так рад.
– Я тоже! – ответил Митя. – Главное, уже мог бы уйти. Но задержался почистить машину. И тут ты! Пойдёшь со мной к филармонии?
Да я куда угодно с тобой пойду, – подумал Томас. И молча кивнул.
– С утра объявили по радио… или не с утра? Не по радио? Может, сказал этот дядька с собакой, который днём заходил? – Митя нахмурился, потёр лоб и виски, но тут же снова повеселел. Воскликнул: – Так Таня же! Точно, она забегала. Вчера или позавчера. Чёрт знает сколько её не видел, и вдруг заявилась такая, как ни в чём не бывало – привет! Это Таня сказала, что «Осенний Огонь» состоится сегодня в обычном месте, у филармонии. Она им рисовала афиши. Еле успела. Организаторы спохватились в последний момент.
Томас так и сел (фигурально, но и физически тоже, на стул). Не столько сказал, сколько выдохнул:
– «Осенний Огонь»? Да ты что.
– Ну так обещали, что возобновят концерты, как только будет возможность, – напомнил Митя. – Получается, она снова есть.
– Чёрт знает, может оно только так и работает? – задумчиво сказал Лех. – Я имею в виду, долгие годы ничего не менялось. Мы жили своими новыми жизнями, как будто они единственные, никто ни хрена не помнил, от нашей реальности ничего не осталось, кроме смутного наваждения, и даже от Аньова – только бледная тень. Так было, пока здесь не начался полный трындец. И тут всё как задвигалось! Как понеслось! Это вообще интересно. Пока новый дивный сбывшийся мир, ускоряясь, несётся к лешим в болото, наши книги издаются… ну, предположим, на Марсе. Наши картины упёрли из толком не сбывшейся вероятности в какой-то невозможный музей на границе яви и сновидения. Мы сами постепенно вспоминаем себя и собираемся в Вильно. Не представляю, к чему мы придём в итоге. Но мне нравится сам процесс.
– Когда меня в очередной раз накрыло – вспомнила Дана, – то ли в самом конце череды карантинов, то ли уже после начала войны, Юрате в сердцах сказала: «Ну а чего ты хотела, агония реальности, утратившей право на существование, выглядит примерно как-нибудь так». Она меня тогда напугала до остановки дыхания; впрочем, сама же утешила, уже и не помню, как. Коронный номер Аньова – мгновенно утешить любого, предварительно до смерти напугав. На самом деле неважно. Я не это хотела сказать. А что теперь понимаю, о чём тогда говорила Юрате. И насколько была права.
– Вот ты умеешь драму! – восхищённо заметил Артур. – Только что мне казалось, жизнь прекрасна, мы устроили себе выходной, пошли на прогулку, дождь прекратился, и при этом достаточно холодно, чтобы я смог надеть оранжевое пальто. Но послушал тебя, и мне так больше не кажется. Жизнь тлен, пальто не поможет, дождь опять начинается, мы все умрём.
– Врёшь, – улыбнулась Дана.
– Да вру конечно, – легко согласился Артур.
– Пальто, кстати, убийственное, – заметил Лех. – Где такие берут?
– На Марсе. Или в параллельной Вселенной. Или всё-таки в другом измерении? Я не знаю, как это правильно называется. Но пальто подарил Самуил.
– Да я тоже не знаю, как правильно, – признался Лех. – У меня сам факт их существования до сих пор в голове не укладывается. К такому меня не готовили даже на высших курсах практических ведьм.
– А ты уже решил, где жить собираешься? – спросила Дана. – Если останешься здесь, можно поселить тебя у Артура. Он там всё равно почти никогда не ночует. Ну и в «Крепости», как ты сам убедился, спальное место есть.
– Спасибо! – просиял Лех. – Кресло в «Крепости», кстати, отличное. Это вообще интересно. Я был уверен, ноги на нём не вытяну, но каким-то загадочным образом поместился там весь. И спится у вас совершенно как дома, хоть действительно оставайся. Только не я решаю, дома мне жить или здесь. Куда очередной волной вероятности вынесет, там я и есть. Я теперь – бабочка-однодневка. Что не отменяет возможности порхать очень много дней. Просто каждый из них – самый первый и одновременно последний, единственный день.
– В каком-то смысле, – заметил Артур, – мы все сейчас бабочки-однодневки. С горизонтом планирования максимум полчаса. Даже покупка вина и продуктов на вечер для меня скорее акт веры, чем рационально продуманный план.
– Точно! – кивнул Лех. – Акт веры и есть. Лично я настолько религиозен, что вчера назначил свидание. И, по счастливому совпадению, уже почти до него дожил. Где в этом городе филармония? Примерно там, где в нормальном? И вы тоже туда собираетесь? Ну отлично. Credo quod occurremus. В смысле верую, что увидимся. Я побежал.
Самуил почти бежал по бульвару навстречу странному дивному гулкому звону, наверное, колоколов, во всяком случае, соседи точно говорили о колокольнях, когда, размахивая руками, перебивая друг друга, рассказывали про концерт, который то ли состоится вечером в центре, то ли чёрт его знает, но обязательно надо сходить посмотреть.
Возле здания ратуши Тим повис на нём, чтобы замедлить движение:
– Эй, ты куда так несёшься? Прямо здесь идеально всё слышно, остановись.
Здесь и правда было отлично слышно всё сразу – звон колоколов костёла Святого Казимира, пение, стоны и вой засевших на крыше отеля «Астория» духовых. Они оказались ровно посередине, в гудящей, вибрирующей точке пересечения траекторий множества звуковых волн. Вокруг стояли, озираясь, прохожие – удивлённые, растерянные, восхищённые, кто-то смеялся, кто-то пытался записывать видео на телефон, кто-то встревоженно спрашивал всех подряд: «Что случилось?» – но ответа не знал никто.
– Трындец! – констатировал Тим (Та Ола, Ловец книг из Лейна и неплохой переводчик, он не нашёл других подходящих к случаю слов).
Самуил (Шала Хан) не ответил, он стоял с таким блаженным рассеянным видом, что Тим даже немного забеспокоился, не впал ли друг от странной музыки в транс.
Наконец Самуил сказал:
– Не представляю, как они это сделали. Я пару раз на концертах в Тёнси слышал что-то подобное – когда голоса инструментов звучат из разных слоёв бытия. Интересно, это сейчас звонарям приснились артисты с трубами или колокольный звон примерещился трубачам?
Отто стоял на Немецком (так уж совпало) бульваре, напротив лютеранской церкви, и держался за голову – не ради красивого жеста, а из практических соображений, чтобы голова уцелела, не разлетелась на миллион восхищённых осколков от колокольного звона и трубного гласа, от всех этих немыслимых герц. На самом деле, голову было не жалко, он бы с радостью стал осколками – полностью, весь. Но остатки здравого смысла подсказывали, что тело ещё пригодится. Как обнимать Наиру осколками? Как держать ими камеру? Как гладить котика Вурстера? Всё-таки тело – полезная вещь.
– Пошли дальше? – предложила Наира. – Хочется услышать побольше. Весь город звенит и трубит.
Наира была такая счастливая, возбуждённая и весёлая, что даже если бы Отто концерт не нравился, он бы всё равно с ней пошёл. Но он и сам сейчас был готов до конца времён скитаться в мокрых сентябрьских сумерках под трубные звуки и колокольный звон.
– Смотри! – закричала Наира, когда они приблизились к филармонии, и так крепко его обняла, словно то ли пыталась защитить от чего-то, то ли хотела спастись сама. Ткнула пальцем в афишную тумбу, на которой был нарисован красивый мужик с трубой:
– Это Таня моя рисовала. Узнаю её руку. Сто процентов она! И «Осенний Огонь» косо-криво написано, у Танечки со шрифтами беда. Ты понимаешь, что это значит? Ты вообще понимаешь?! – Наира внезапно притихла и почти беззвучно (Отто скорей по движению губ догадался, ну или окончательно стал телепатом) произнесла: – Мы с тобой попали в тот невозможный Вильнюс, где я родилась.
Ветер дул, мелкий дождь моросил (но одежда почему-то не промокала), трубы пели, гулко звенели колокола. Наира вела его за руку через людную площадь, окружённую молодыми платанами, и одновременно мимо здания городской филармонии, к Базилианским воротам, за которыми старый храм Святой Троицы в центре большого двора. Отто хорошо изучил этот двор прошлым летом, когда здесь снимали кино. Но и площадь с платанами он тоже откуда-то знал, хотя не жил в несбывшемся городе; впрочем, – беспечно думал счастливый Отто, – я, наверное, просто заранее вспомнил, как буду жить тут потом.
Жильвинас, менеджер музыкального фестиваля «Pasaulis skamba»[76], шёл по городу, чрезвычайно довольный, что до завершения концерта осталось всего полчаса. Он так устал, что даже не мечтал, как напьётся, когда всё закончится, напиваться – тоже активное действие, а Жильвинас хотел только лечь и лежать.
Жильвинас слушал колокола, почти с удовольствием вспоминал, насколько безнадёжной эта затея казалась ещё недавно, в августе, когда испанский маэстро самолично инспектировал колокольни и темпераментно ужасался их состоянию. Организаторы локти кусали, что с ним связались, были уверены, это провал. А мы сделали, – думал Жильвинас. – Спасибо, боже, у нас получилось. Испанец остался доволен. Колокола звонят.
Но что-то мешало Жильвинасу выдохнуть с облегчением. Ему казалось, что на репетициях колокола звучали иначе, не так, как сейчас. Хотя в чём именно заключается разница, Жильвинас не понимал. Положа руку на сердце, ему сейчас всё было по хрен, хоть что-то звенит, и спасибо, звонари с колоколен не падают, уже молодцы. Но что скажет испанец? Ему-то не по хрен. А дед энергичный. Чего доброго, опозорит нас на весь музыкальный мир.
Жильвинас остановился, прислушался. Нет, вроде с колоколами нормально, просто к их звону прибавился дополнительный, совершенно душераздирающий звук. Даже множество звуков, похожих на пение, завывание ветра и стоны. Иными словами, на звучание медных труб.
Он огляделся в поисках источников странных звуков, наконец задрал голову и обомлел. На крыше и балконах городской филармонии стояли мужчины и женщины с трубами – музыканты, духовики. И на крышах соседних домов, включая аварийный храм Святой Троицы, к которому, пока ремонт не закончили, даже близко лучше не подходить. Дудела вся эта братия, на взгляд Жильвинаса, чёрт знает как (взгляд неверный, просто усталому и растерянному человеку нелегко по достоинству оценить джазовый авангард).
Господи, – вяло ужаснулся Жильвинас. – Это что происходит? Откуда они все взялись? Разве так и было задумано – с трубами? А почему я не в курсе? Или я знал, но забыл? Так, всё, приплыли. Надо срочно брать отпуск. А лучше – менять работу. И в целом жизнь.
Он достал телефон, потому что, если появились проблемы, их надо сразу решить и забыть. Хотел набрать номер и понял, что не знает, кому позвонить. У кого надо спрашивать про дополнительных музыкантов, которые явно срывают концерт, заглушая колокола? По идее, у менеджера Жильвинаса, он должен знать, – подумал Жильвинас, криво ухмыльнулся и спрятал телефон обратно в карман.
Ассистентка Карина деликатно коснулась его рукава и придала лицу заботливо-вопросительное выражение – шеф, помогать? Жильвинас обрадовался. Про Карину-то он и забыл! Ассистентка умела следовать за ним незметной неназойливой тенью, Жильвинас за это её высоко ценил.
– Напомни, Кариночка, – ласково начал Жильвинас, – а где мы с тобой нашли такую толпу трубачей? И по какому контракту их нанимали? Чья бухгалтерия будет это счастье оплачивать, городская или фестивальная? Или они волонтёры-любители, как большинство звонарей?
– Каких трубачей? – спросила Карина, заранее готовая заулыбаться, как только шеф признается, что пошутил.
В первый момент Жильвинас захотел схватить ассистентку, встряхнуть, развернуть лицом к филармонии, насильно задрать ей голову и заорать: «Вот этих!» Собственный гнев испугал его гораздо больше, чем тот факт, что он доработался до самой настоящей галлюцинации. До какофонии архангельских труб! Жильвинас закрыл лицо руками, вдохнул, очень медленно выдохнул, сказал Карине:
– Неудачная вышла шутка, забудь.
Лех сказал:
– Это, конечно, большая удача, что у нас с тобой настолько совпали музыкальные вкусы. Я сам без ума от джазовых импровизаций и совершенно дурею от духовых. Знаешь сказку про дудочника, который детишек увёл из города?
Надя кивнула:
– Rattenfänger von Hameln[77]. Классика. Одна из самых известных ваших легенд.
– Я-то давно уже взрослый. А всё равно как миленький побежал бы за ним.
– И там бы мы с тобой встретились, – подхватила Надя. – Но, кстати, может, и встретились. Вдруг мы в прошлых жизнях были теми детьми?
Лех всерьёз, надолго задумался. Наконец вздохнул и помотал головой:
– Теоретически такое вполне возможно. Но сейчас я не вспомню. Не смогу как следует сосредоточиться. Со мной случилось всё самое лучшее сразу – и Вильно, и ты, и музыка. Я теперь сам не свой. Ещё и голодный! Но с этой бедой понятно как справиться. Пошли со мной. По традиции, в бывшем монастырском дворе за зданием филармонии во время больших концертов волонтёры всегда варят суп. Для музыкантов, но и слушателей накормят, если те сюда забредут. Чуешь запах?
– Ещё бы! – воскликнула Надя. – У нас так пахнет на закате у моря, когда рыбаки разводят костры и варят уху.
– Я внезапно поняла, на что всё это похоже, – сказала Надя, пока они шли через двор, освещённый вперемешку фонарями и факелами, к костру, на котором дымился и булькал огромный котёл. – На Тимкино стихотворение. Как будто мы оказались в нём.
– Матерь божья. Тим пишет стихи? На каком языке? Неужели на вашем? А так можно вообще?
– Нельзя, к сожалению. Поэзию даже нормально переводить не выходит, по крайней мере, до сих пор ещё не было случая, чтобы кто-нибудь сделал мало-мальски приемлемый перевод. А Тимке просто однажды приснилось, что он стал поэтом. И то мы полночи его успокаивали, так он был потрясён. Правда, потом Тимка вспомнил, что слов в его стихах вовсе не было. Только запахи, звуки, может, что-то ещё. Гулкий колокол, тоненький колокольчик. И то ли труба вдалеке, то ли ветер. И как будто трещит, разгораясь, костёр. Даже дымом и рыбой там тоже пахло. Правда, не варёной, а жареной. Но всё равно, согласись, хорошо.
– Хорошо, – согласился Лех. И объявил: – Мы голодные, погибаем, спасайте! – потому что они уже подошли к костру.
– Ладно, спасём, – сказал пожилой мужчина в непромокаемой куртке, царственно взмахнув черпаком. – Во время концерта погибать не положено. Музыка не для того.
– Вот так мы примерно и жили. И сейчас иногда живём, – сказал Лех, когда они отошли от костра и уселись на лавку. Специально выбрали место, где было слышно музыку с площади, чтобы уха смешалась со звуками, сейчас это было так же обыденно и желанно, как добавлять в еду перец и соль.
Надя серьёзно кивнула:
– Отлично у вас получается. Я тебе говорила, что, оказавшись в Вильнюсе, поняла, что он похож на мой родной город Грас-Кан? Нет? Ну вот, говорю: похож. Хотя с виду ничего общего. У нас старый город вырублен в высокой скале, а всё остальное выглядит его естественным продолжением, словно это не люди строили, а сумасшедший, но очень добрый художник нарисовал. Но вот эта здешняя безмятежная лёгкость, которая иногда ощущается даже в сбывшемся Вильнюсе – совершенно наша, Грас-Канская. Ни с чем бы не перепутала. Она особенная, во всём Сообществе больше нигде такой нет. Говорят, это потому, что у Грас-Кана очень низкий коэффициент достоверности… Ой, так вот в чём причина этого сходства! Только сейчас дошло.
Лех нахмурился:
– Если я правильно понимаю, что такое «коэффициент достоверности», у нас он пока вообще отрицательный. Минус, например, миллион.
– Неправильно понимаешь. Коэффициент достоверности не может быть отрицательным. Он означает, сколько раз эту реальность, страну или город кто-то создал. Сочинял о ней книги, пел, видел сны, рисовал, врал, пророчил, шаманил, рассказывал сказки, каждый день поминал в молитвах или кино снимал. Способ не имеет значения. Важно, чтобы создатель нерасчётливо вбухал в мечту всю свою жизнь и силу, а не просто от скуки сочинял ерунду. Тогда из слов рождаются грёзы и сновидения, обжигают сердца самых чутких мечтателей в разных мирах, понуждают их верить, надеяться, не сдаваться, молиться о чуде, не пойми чего ждать. Всё это накапливается, накручивается, громоздится одно на другое, и однажды – бабах! – всё, есть такая реальность. Причём во все стороны сразу, с богатым прошлым и целым веером возможных будущих, как нормальной реальности и положено, словно не только что появилась, а всегда и была.
– Как интересно оно работает, – удивился Лех. – Ух, как мне хочется на этот овеществлённый вымысел хоть одним глазком посмотреть!
– Да я бы тоже хотела его тебе показать. Но пока, к сожалению, пролетаем. Я не приведу тебя в Лейн из потусторонней реальности. Не смогу такое сейчас вслух сказать. Мне пока даже думать об этом всерьёз не стоит, сразу темнеет в глазах. Но это, конечно, не означает, что никогда ничего не получится. А только, что надо ждать.
Лех кивнул:
– Понимаю. У ведьм это так же работает. Перед тем как взяться за дело, заранее чувствуешь, получится или нет.
– То есть, – просияла Надя, – ваша реальность уже скоро сбудется? Ну, раз ты взялся за дело, значит, точно получится? А то бы ты на потом отложил?
– Нет у нас никакого «потом». Некуда мне откладывать. Поэтому и не отложил. Хрен его знает вообще, что в итоге получится. Я, к сожалению, слишком умный и опытный, чтобы быть оптимистом. С верой в лучшее у меня так себе. Но живу и действую так, словно даже не верю, а знаю, что всё у нас уже получилось, причём без особых страданий и жертв. Легко и радостно, как положено настоящему чуду. Мне очень надо. Я так решил.
– Но оно же и правда уже получилось, – заметила Надя. – Мы с тобой тут сидим. Едим уху и слушаем здешнюю музыку. Это действительно происходит. Не мерещится. Меня не обманешь! Что-что, а реальность от наваждения я точно могу отличить. Может, оно теперь так навсегда и останется?
– Нет, – сказал Лех, – навсегда не останется. Так быстро, к сожалению, не делаются дела. Но прямо сейчас мы вполне убедительно есть, вместе с ухой и музыкой, ты права. Это настолько больше, чем я мог надеяться, что голова идёт кругом. Дурацкая голова! Кстати, у вас на Марсе взрослые люди плачут? Считается, это нормально? Ты не подумаешь, что я придурок, который не держит себя в руках?
Надя рассмеялась:
– У нас на Марсе ревут все, кто хочет. Слёзы – естественная человеческая реакция на потрясение, ничего особенного в этом нет. Но, кстати, в Грас-Кане, где я родилась, люди плачут довольно редко. Не потому, что это не принято. Просто все слишком спокойные и беспечные, неподходящая для потрясений атмосфера у нас. Поэтому в Грас-Кане считают, что, если кто-то заплакал, он, скорее всего, художник. В смысле не обязательно что-то рисует, а просто тонкая артистическая душа. Это вызывает невольное восхищение. Поэтому, если ты сейчас заревёшь, мне крышка. Я и так уже по уши в тебя влюблена.
Имре сначала просто играл, не задаваясь вопросом, что происходит, где он и кто он, так был захвачен игрой. Но когда в лицо брызнул дождь, Имре подумал: ну теперь-то я точно не сплю. Хотя обстановка вокруг какая-то странная. Я же явно не на сцене стою. А на улице… нет, не на улице. Матерь божья, да я на крыше! Зачем я залез на крышу? Я ж высоты боюсь.
Имре помнил, что обычно боится даже залезать на стремянку; ну как боится, просто буквально в двух метрах от пола у него ощутимо немеют ноги и кружится голова. Однако сейчас он не чувствовал ни страха, ни головокружения. Только сильное удивление: что я вообще тут делаю? Как я сюда попал? Но играть удивление не мешало. Не отвлекало. Удивление было отдельно от Имре и музыки, просто висело в дальнем углу его внутреннего пространства, как яркий плакат на стене.
Ладно, – сказал себе Имре, – по крайней мере, нормально играю. Не как в этих снах кошмарных, а как всегда наяву. А почему я оказался на крыше, вспомню, когда доиграю. И над собой, рассеянным, посмеюсь.
На всякий случай Имре решил чуть-чуть отступить назад и отвернуться от улицы, чтобы вниз не смотреть. С этой дурацкой башкой никогда не знаешь, сейчас всё нормально, а потом возьмёт и закружится, ну её в пень. Повернулся совсем немного, вполоборота, увидел Милоша, Асту и Мулукена. Ну и всё наконец-то сразу встало на место в его голове.
Вспомнил, как в прошлую пятницу позвонил Мулукен, орал так, что телефонную трубку пришлось держать в полуметре от уха: «Имрушка! Ты никуда не уехал? Ну слава богу. Шикарная новость: у нас снова будет „Осенний Огонь“!»
Вспомнил, как в прошлую пятницу Аста спросила: «Хочешь чуть-чуть заработать? У нас тут один испанец устраивает перформанс, людей не хватает, очень нужны трубачи. Есть совсем простые партии, даже ты справишься. Договорились? Тогда послезавтра в десять на репетицию приходи». Насчёт «простых партий» было довольно обидно, но он согласился, деньги всегда нужны.
Вспомнил, как Милош (которого нет и не было, Имре сам его в детстве придумал, у многих детей есть свой Милош, то есть не обязательно именно Милош, а какой-нибудь вымышленный друг) ему недавно приснился, а может, пришёл наяву, доехал в шестом троллейбусе до Таурагну, поднялся пешком на пятый этаж панельного дома, долго стучал, потому что звонок не работает, сказал: «Привет, дорогой, скоро вместе сыграем, ты только дождись, я тебя позову».
По дороге Митя не умолкая рассказывал – в основном про кофейню. Что клиентов сейчас очень мало, хорошо, что в наше время зарабатывать деньги не обязательно, вот лет сто назад, – ухмылялся Митя, – я бы точно увяз в долгах. Что обжарщики стали работать гораздо лучше, и захочешь, не придерёшься, иногда открываешь пачку и прямо даже пугаешься: это что, я не заметил, как помер, и оказался в кофейном раю? Что от скуки придумал ягодный капучино – без молока, с вареньем, его взбиваешь, получается пенка, круче всего брать варенье из чёрной смородины, это отвал башки. Что слишком часто ломается радио, то работает, то не работает; главное, непонятно, это только с приёмником или в принципе с радиосвязью беда. Что иногда за окном кофейни появляются незнакомые улицы, это необъяснимо, но здорово, как будто показывают кино. Что жизнь в последнее время стала странная, зато больше не страшная, то ли я просто привык, то ли действительно всё у нас хорошо.
Томас слушал Митю, а сам ничего не рассказывал, хотя его натурально разрывало от новостей. Но ему почему-то казалось, что чем меньше он скажет, тем дольше они не расстанутся; сам понимал, что это не может быть правдой, время с Митей не может зависеть от количества сказанных слов, но всё равно на всякий случай помалкивал, благо Митя его ни о чём и не спрашивал. Может, знать ничего не хотел о реальности, в которой ему не было места, а может, просто так намолчался за прошедшую вечность, что больше не мог терпеть.
– Ты слышишь? – спросил его Митя, когда они вошли в Старый город через Святые Ворота, от которых до филармонии идти буквально минуты три. – Мне же не кажется? Это колокола так безумно трезвонят?
– По-моему, не безумно, – ответил Томас. – Отлично они звонят.
– На самом деле мне тоже нравится, – легко согласился Митя. – Вместе с трубами здорово получается. Просто странно! Раньше на «Осеннем Огне» никогда так не делали. Не звонили в колокола.
Томас молча кивнул и ускорил шаг. Больше всего на свете он хотел успеть увидеть площадь у филармонии, музыкантов, толпу, которая там собралась, хотя в толпу он совершенно не верил, откуда могла бы здесь взяться толпе.
Толпа не толпа, но на площади оказалось довольно людно. Впрочем, музыкантов там не было. Хотя трубы звучали. И по-прежнему звонили колокола.
– Так музыканты на крышах! И на балконах! – воскликнул Митя. – Смотри туда!
Томас задрал голову и сперва ощутил на лице холодые капли дождя, а потом увидел наверху музыкантов с трубами. Выглядело довольно рискованно, один толстяк с трубой совсем на краю стоял. Вот что значит, – подумал Томас, – долго жить в той реальности, которая теперь вместо нас. Сразу обращаешь внимание на опасность, хотя какое мне, к чёрту, дело? Взрослый человек, сам как-нибудь разберётся, где он хочет стоять.
– Здорово придумали, – сказал Митя. – Это чтобы всё лилось на нас сверху – и музыка, и колокола. Как будто с неба. Как будто они не люди, а ангелы. Спохватились и пришли нас всех выручать.
– Как будто у них уже получается, – подхватил Томас. – И однажды точно получится, если так почаще играть.
Они сидели, обнявшись, на тротуаре, прислонившись к платану и одновременно, кажется, к фонарю. Дождь заливал их лица и руки, но одежда до сих пор не промокла и асфальт оставался сухим. Трубы пели, звенели колокола, Томас сам сейчас пел и звенел всем телом, пока Митя шептал ему прямо в ухо, торопливо и горячо, как в детстве, когда рассказывал страшную тайну про вход в подземелье, через которое можно выйти аж где-то в лесу за городом, или старинную карту, на которой отмечены все заколдованные места.
– Наверное, – говорил ему Митя, – дело в том, что я слишком поздно открыл кофейню. Много лет собирался, несколько раз откладывал, даже отчасти нарочно, мне нравилось, что у меня есть такая мечта. Наконец я собрался, и тут оказалось, что поздно. Мы исчезаем, время вышло, всё кончено, пришли последние времена. Но я был не согласен. Я же только открыл кофейню. Идеальную, как собирался, ни на шаг от замысла не отступил. Ну, я немножко маньяк, ты знаешь. Ничего никуда не исчезнет, пока у меня есть кофейня, – так я себе говорил. Поэтому с тобой не уехал, когда ты звал. И когда Аньов приходил меня уговаривать, я ему так и сказал. Я, наверное, зря остался. Но всё равно не зря. Жизнь у меня была странная. Мне кажется, я как заколдованная принцесса много лет просто спал. Но всё-таки иногда просыпался, потому что надо идти в кофейню. У меня есть кофейня! Об этом я помнил, даже когда себя забывал. Томка, мне иногда становилось так страшно! Как будто я умер и заблудился в собственной смерти, застрял в своих истлевших костях. Но я шёл в кофейню и варил себе кофе. Наводил порядок, чистил машину. Новые рецепты изобретал. Кстати, эспрессо с гранатовым соком – смертельный номер, с апельсиновым тоже довольно вкусно, а вот с яблочным даже не пробуй, это полный провал. Потом ко мне стал иногда заходить художник из синего дома. То ли Казимир, то ли Миша, у меня плохая память на имена. Однажды пришла какая-то пара, я их раньше не видел. И мужчина с жёлтой собакой, он теперь часто заходит, когда ведёт собаку гулять. И здоровенный чувак, который главная ведьма в городе, приходил пару раз. И ещё какие-то люди. Я на самом деле мало что помню, плохо работает голова. Но главное, ты пришёл. И мне больше не страшно. Я не умер, не заблудился в своих костях. А если даже умер и заблудился, ты всё равно где-то рядом. И как-нибудь меня вытащишь, как тогда из подвала в заброшенном доме, помнишь? И вот уже на прогулку вытащил прямо сейчас. А тут «Осенний Огонь» и трубы. И во дворе развели костры. Короче, это уже так похоже на жизнь, что может считаться жизнью. Но ты всё равно, пожалуйста, почаще ко мне заходи.
– Я постараюсь, – ответил Томас. – Оно как-то само получается, когда получается. От меня, похоже, ни хрена не зависит. Но я сделаю, что смогу.
– А как тебе там живётся? – спросил его Митя. – Там, где ты сейчас есть?
Томас пожал плечами:
– В целом там лютая жесть. Душегубка – в том смысле, что всё так устроено, чтобы с максимальной эффективностью душу губить. Я не то чтобы вовсе сломался, но был к тому близок. В делах порядок, а сам уже не особо жив. После того как оказался в твоей кофейне, остался в Вильнюсе. Встретил там наших, вижу их почти каждый вечер, и это, как ты говоришь, так похоже на жизнь, что может считаться жизнью. Так что ещё неизвестно, кто кого вытащил. Хотя известно, конечно: оба, друг друга. И дальше будем тащить.
Митя молча кивнул, достал сигареты и прямо под дождём закурил. Когда колокола и трубы умолкли, Мити уже рядом не было. Но Томаса ещё долго, весь вечер окутывал его сладковатый и горький, сизый, как осеннее небо, густой, настоящий табачный, домашний дым.
– Ну и как тебе? – спросила Юрате, когда они усилием воли заставили себя сдвинуться с места и пошли (практически побежали) от церкви Константина и Михаила[78] вниз по улице Басанавичюс, в центр.
– Я не знаю! – рассмеялся Миша (Анн Хари). – Я не знаю, что это, как это и кому – «мне»? Одного только факта, что мы с тобой снова вместе гуляем – нет, никогда не привыкну! – совершенно достаточно, чтобы перестать что-то знать. А тут ещё этот трезвон и трубы. И трубачи на крышах сидят. Что, по идее, нормально, если так захотел композитор. Но не в ТХ-19. Здесь так дела не делаются, я в курсе, я давно работаю в этом секторе и кучу здешних книг прочитал. Тут сначала всё запретят, а потом ещё всех расстреляют, на всякий случай, для безопасности, чтобы с крыши никто не упал… Ладно, не расстреляют, это глупая шутка, нельзя мне так язык распускать. Здесь сейчас за всё только штрафуют, не убивают, а грабят, блаженные времена! Короче, вот мой ответ на вопрос: мне – офигенно, я счастлив, я пьяный, как будто выпил залпом бутылку вина. Но заметь, не какого попало. Хорошего качества! От которого не болит голова.
– Чучело ты, – улыбнулась Юрате. – Богема. Но экономный. Можно не бегать в супермаркет с авоськой, одним святым духом пьян.
– Вот дух тут сейчас совершенно точно святой, – подтвердил Миша. – Жалко, что нельзя пробу взять. Ну, как геологи берут пробы грунта. Или химики? Ладно, неважно, всё равно я о пробах грунта из художественной литературы узнал. А было бы круто вернуться домой с пробирками: это, дорогие коллеги, грунт из ТХ-19 со следами святого духа, который там побывал. Вот была бы сенсация! А так придётся просто рассказывать. Или с таинственным видом молчать.
– Нет уж, давай рассказывай, – решила Юрате. – Чтобы это стало в ещё большей степени правдой, чем есть сейчас. У вас же, как я понимаю, предъявлять пробирки не обязательно, слово и есть доказательство. Сам факт, что ты смог рассказать.
Когда они пришли (наперегонки прибежали) к костёлу Святого Казимира, возле которого собралась небольшая толпа, Юрате воскликнула:
– Мирка, стоп, там мои дети! – и бросилась здороваться с тремя взрослыми тётками; впрочем, девчонками, – подумал Миша (Анн Хари), когда подошёл к ним поближе и увидел весёлые лица и сияющие глаза.
Девчонки были, прямо скажем, не маленькие, но Юрате как-то ухитрилась обнять сразу всех. Говорили хором: Офигенно! Так не бывает! Чудо как есть! Хорошо, что я с дачи пораньше уехала! А мужика с чёрной тубой видите? Да-да, на «Астории»! Так вот ты какой, Гавриил! На этом Страшном Суде нам присудят первое место! Ага, среди юниоров, в номинации «делали что могли».
Миша уставился на музыканта, о котором они говорили. Сразу (с некоторым разочарованием) понял, что тот не архангел. Не настолько волшебное существо! А было бы весело. Даже круче, чем принести домой святой дух в пробирках. В ТХ-19 в настоящий Судный день угодить! Ещё небось отчитали бы: «Тебя нет в наших списках, давай, марсианин, не задерживай очередь, собирай свои бебихи и вали».
Но мужик с тубой всё равно был какой-то странный. И остальные засевшие на крыше гостиницы трубачи. Божечки, – подумал Миша (Анн Хари; он недавно подцепил это слово у Даны, и так полюбил, что вставлял даже в мысли) – так они же не здешние. Захотел бы сказать, что музыканты – обычные люди из ТХ-19, не смог бы произнести.
– Ты в порядке? – спросила Юрате. – Выглядишь так, словно влюбился, только не понимаю, в моих девчонок или в того трубача.
– Во всех сразу, – невольно улыбнулся Миша. – Но это вообще не проблема. Я сдержанный. Не буду за ними гоняться с целью разбить сердца. Ты мне лучше скажи, что вообще происходит? Музыканты на крыше явно не местные, но я не могу понять… Так, погоди, они, что ли, наши? Из несбывшейся вероятности? Но звонари-то точно нормальные люди из ТХ-19, я эту гипотезу возле каждого храма мысленно проверял. И вокруг обычный сбывшийся Вильнюс, у нас совершенно другое здание ратуши, и нет сети супермаркетов Rimi… Но, кстати, рядом с чёртовым супермаркетом среди лип затесался явный платан! Я там несколько раз покупал мороженое, никаких платанов у входа не было, я бы заметил. Слушай, где мы вообще?
– Понятия не имею, – призналась Юрате. – Судя по моим ощущениям, одновременно и там, и там. Был бы здесь Лех, непременно сказал бы: «Это вообще интересно». И возможно, помог бы нам разобраться. В смысле, ещё больше запутаться. Но он, зараза такая, на свидание убежал.
– Лех, и вдруг на свидание! – ухмыльнулся Миша (Анн Хари). – Никогда такого не было, и вот опять.
– Смотри, – сказал Аньов совершенно своим прежним голосом; понятно, что и голос, и облик иллюзия, но, когда оказываешься свидетелем превращений, изумление не становится меньше, сколько ни понимай. – Видишь площадь?
– Даже две, – ответил Миша (Анн Хари). – Одна просвечивает из-под другой. Здешняя филармония, перед которой пусто, потому что все пошли слушать музыку в монастырский двор. И наша, обсаженная платанами, с афишными тумбами и весёлой толпой. Как ты говорила, когда Томка нашёлся и всё перепуталось: «кино, которое проецируют не на экран, а на площадь». Тогда это было не очень понятно. А сейчас – вот ровно оно.
– Именно так! – торжествующе подтвердила Юрате.
Выглядела она как обычно в сбывшейся вероятности – белокурая тётка среднего роста, навскидку лет сорока. Но зелёная тень Аньова сияла в небе над городом, такая вызывающе яркая, словно кто-то её нарочно раскрасил. И крылья подрисовал.
– Афиши явно Танечкина работа, – с бесконечной нежностью сказала Юрате. – Проснулась наша красавица. Даже без помощи принца… Так, стоп. А ты её, случайно, не целовал?
– Просто не догадался, – улыбнулся Миша (Анн Хари). – Ну я вообще тормоз. Обидно! А может быть, эль-ютоканец? Я ему Танин адрес давал.
– Так я тоже давала. Но есть у меня подозрение, что он там не Татьяну, а картины её целовал.
Переглянулись и рассмеялись – не столько от шутки, сколько от самой возможности так легко на эту тему шутить. Смеяться над вечно спящими как над живыми, над несбывшимся как над сбывшимся и над собой, потому что так долго грустили, бедные дураки.
– Вот интересно, – сказал Миша, разглядывая ладони, – это здешний сбывшийся дождь, или наш, несбывшийся? Он странный. У меня куртка сухая. И ботинки, и брюки. Зато мокрые руки, волосы и лицо.
– Странный, – согласилась Юрате. – Идёт сразу всюду, нигде не идёт. Мочит живую тёплую кожу, но не мёртвую ткань. И мы с тобой такие же странные. И город, и люди, и музыка. Всё сейчас стало как этот дождь.
В монастырском дворе, освещённом яркими фонарями, собралась толпа; просторный задний двор филармонии был тёмен и пуст, только в его глубине горели костры, на которых повора-волонтёры варили суп в двух огромных котлах. Впрочем, дымом пахло в обоих дворах, в обоих протяжно звучали трубы, в обоих звонили колокола.
– Мирка, – сказал Аньов, – у меня к тебе просьба. Как вернёшься домой, обязательно попробуй там про этот концерт рассказать. А если сможешь, запиши на бумаге, как было. На этом вашем колдовском языке. Потом расскажешь, что получилось. Ужас как интересно, что окажется правдой, что нет.
– Правда, что ты есть и до неба, – улыбнулся Миша (Анн Хари). – Это я могу сказать тебе прямо сейчас. А остальное проверю, конечно. Но заранее совершенно уверен, что всё в мельчайших подробностях преспокойно смогу описать. Особенно этот божественный запах. Он меня завораживает даже больше, чем музыка. Похоже, ребята варят уху. Прости, дорогой, но я твёрдо намерен пренебречь духовным развитием и отправиться клянчить еду.
– Для уроженца иллюзорной реальности ты всё-таки очень практичный, – рассмеялась Юрате. – Дурной пример заразителен! Теперь, пожалуй, и я за компанию своим духовным развитием пренебрегу.
Альгис Косински сказал:
– «Осенний Огонь» продолжается, он сейчас в самом разгаре, но мы вероломно прекращаем прямую трансляцию. Самому ужасно обидно, но главное правило нашего фестиваля – не записывать импровизацию полностью – никто не отменял. Поэтому кто до сих пор сидит дома, бегом к филармонии! Я-то пока на работе, вечерний эфир продолжается. Послушайте их за меня.
В этот момент Альгис Косински почувствовал, что засыпает. Веки наливаются тяжестью, а всё остальное тело становится невесомым, огромным, прозрачным, как надутый гелием шар. Но он уже был опытный. Привык работать в таких условиях. Поэтому не запаниковал. Положил руки на пульт, опустил на них голову, бодро сказал прекрасно поставленным бархатным баритоном и одновременно сонно пробормотал:
– Это Заречное радио, я Альгис Косински, вечный ведущий наших вечных вечерних эфиров, говорю с вами голосом вечности, значит, однажды вы меня непременно услышите, я люблю вас, мои дорогие, доброй ночи, доброй вечности нам.
• Что мы знаем о финале?
Что наилучший финал – приближение к пониманию, что финала не может быть.