Миша (Мирка, Анн Хари), наученный опытом, когда уходил, схитрил. Сказал не: «Я в своём синем доме», – как говорил в последнее время, а сразу: «Я рядом с Лехом», – чтобы потом полночи не гоняться за ним по всему несбывшемуся и окрестностям с применением дедуктивного метода и силы слова адрэле (никогда не знаешь заранее, какой из способов на этот раз победит). Сам удивился, как легко далась ему эта фраза, раньше было ощутимо, физически трудно даже думать про Леха – не только прикидывать, как бы выяснить, где он, но и просто его вспоминать.
Схитрил, но всё равно оказался в своей квартире. Успел возмутиться – неужели привычка победила силу слова адрэле? Да ну нет, не должна. Но тут сверху раздался знакомый голос:
– Ага-а-а!
Лех спустился к нему из мансарды буквально одним прыжком. Повис на шее, здоровенный, но почти невесомый; впрочем, – вспомнил Мирка (и Миша), – он всегда таким неожиданно лёгким был. Сказал:
– Я пока у тебя поселился. Была у зайца избушка лубяная[59]! Прости, дорогой. Во-первых, я устроил засаду, и вот ты попался. Я – хороший охотник! А во-вторых, здесь находиться легко и приятно, ты эту свою квартиру здорово оживил.
– Оживил? – удивился Миша.
– Ну а как ещё выразиться? Сделал пригодной для связной, приятной жизни без регулярных провалов хрен знает во что.
– Вроде я ничего такого специально не делал.
– Так специально ничего и не надо. Просто ты часто сюда приходил. Рисовал, курил, варил кофе, думал и волновался, был счастлив, нервничал, ел, на что-то надеялся, с кем-то встречался, пару раз даже спал. Хотя спать тебе здесь всё-таки лучше не стоит. Неоправданный риск.
Миша предсказуемо возмутился:
– А сам-то! Типа ты тут ни разу глаз не сомкнул.
– Мне всё можно, – ухмыльнулся Лех. – Я старая ведьма. И так долго был духом и призраком, что моя нынешняя конфигурация – большое облегчение для материи, из которой я состою… Эй, почему ты не удивляешься? Кто будет картинно хвататься за сердце и орать: «Ничего себе! Духом?! Призраком?!» Я так не играю. Тоже мне друг.
– Просто я уже в курсе. Юрате мне рассказала, как ты развлекался в Гданьске. Аньов разболтал! Все мои вопли ему достались, тебе не оставил, просто не рассчитал. Для расчётов у меня было слишком возвышенное настроение. Мы полночи гуляли по городу, нюхали цветущие сливы и сплетничали, совершенно как в старые времена. Настолько как в старые времена, что я в какой-то момент перестал понимать, где и когда мы находимся. Почти не чувствовал разницы. И не почти. Иногда.
– Да, – согласился Лех. – Это вообще интересно! Временами в этом новом, чужом для нас Вильно так накрывает знакомыми ощущениями, словно мы уже снова сбылись. Как будто мы там травой сквозь асфальт прорастаем. Или в реках камнями блестим. Или отражаемся в стёклах…
– Кстати, ещё как отражаемся! Это документально подтверждённый факт. Отто, тот самый чувак, который привёз тебя в Вильнюс, отличный фотограф, помешан на отражениях, страшные тысячи их за много лет наснимал. Так на его фотографиях иногда появляются наши улицы. Я насчитал всего четыре фрагмента, но это пока. Видел совсем немного. У него все фото в компьютере, а у меня от больших мониторов быстро начинает болеть голова. В ТХ-19 вообще какая-то агрессивная техника. Как волшебная птица из сказки, которая всегда готова помочь, отнести тебя, куда надо, только по дороге придётся по каждому требованию кормить её свежим мясом. Отрезая куски от себя.
Лех вздохнул, соглашаясь, и тут же снова заулыбался. Спросил:
– Ты как, в силах ещё погулять?
– Не представляешь, до какой степени в силах. Будешь не рад, что связался! Или наоборот, слишком рад. А теперь отпусти меня. И помолчи хоть минуту. Лучше вообще уйди на балкон. Мне надо сосредоточиться. Правильно сформулировать про стабильность. Чтобы через час не исчезнуть, но и навек не застрять. Хотя знаешь, с тобой я бы тут застрял с удовольствием. Опасность внезапно превратилась в соблазн! Но у меня ещё столько голов не выросло, сколько мне обещали, если что, оторвать.
Лех говорит:
– Мы такую страшную вечность не виделись, что уже непонятно, кто это – мы. И о чём тебя в первую очередь спрашивать, и как о себе рассказать. К счастью, в Вильно я ночевал у Аньова и видел там полезные для быстрого усвоения информации вещие сны. Из этих видений я, в частности, знаю, что у тебя всё отлично. И это такое счастье! Я за тебя больше, чем за всех нас вместе взятых, боялся. Потому что, каюсь, все эти годы просто не верил в твой Лейн. Думал, тебе некуда возвращаться. А оказалось – есть.
– Да я помню, – улыбается Миша (Анн Хари). – Никто мне почему-то не верил. Удивительный опыт для того, кто родился и вырос в мире, где вообще не бывает обманщиков и вранья. Даже Аньов всякий раз придавал лицу такое специальное вежливое выражение, и говорил, что если я утверждаю, будто я – Ловец книг из Лейна, то ладно, мне самому, безусловно, видней… Но сейчас-то, кстати, поверил как миленький. Сложно продолжать не верить в Лейн, когда тебе пачками носят изданные там книги. Ты же в курсе этой затеи? Видел её в своих обучающих вещих снах? И про выставку в Эль-Ютокане? Отлично. Я пока слишком счастлив, чтобы внятно рассказывать о делах… Жалко, Мити сейчас нет в кофейне. Ты уже его встретил? Ладно, значит, встретишь потом. Никуда вы друг от друга не денетесь. Я верю в Митю, как в мало кого. Потому что, когда Мити нет, его кофейня закрыта. По-настоящему! Без ключей туда не войдёшь. Понимаешь, что это значит? Он не исчезает, а просто уходит с работы. Ногами! И запирает дверь.
Лех говорит:
– Видишь пару в конце переулка? Это вообще интересно. Просто люди, просто гуляют, или идут, как им кажется, по делам. Я здесь, сам знаешь, совсем недавно, но уже несколько раз замечал вдалеке прохожих; правда, пока никого не догнал. Но у меня ощущение, что, может быть, и не надо. Пусть сначала привыкнут заново к факту своего бытия.
Миша (Анн Хари) кивает:
– И я видел людей, когда курил у себя на балконе. Внизу по улице шли. Один был с собакой. Он не услышал, как я его окликаю, и собака на меня не залаяла. Вообще никто из прохожих меня не заметил, не ответил мне на «привет». Но я, знаешь, тоже не был уверен, что им это надо, поэтому скорее шептал, чем орал. Зато однажды случилось настоящее чудо. Я возле Беседки Сердец с незнакомкой потанцевал. У неё были тёплые руки. И внимательные глаза. Короче, живая, нормальная женщина. И все вокруг в тот момент, мне кажется, тоже были живые. Правда, их я за руки не брал. Я, дурак, сбежал оттуда заранее, пока они не исчезли, не растаяли у меня на глазах. Хотя чёрт разберёт, может как раз не дурак? Я просто не знаю, как правильно. Да вообще ни черта не знаю! Я, понимаешь, ещё никогда отменившиеся реальности не спасал.
Лех говорит:
– Я, с одной стороны, точно знаю, что спасти её невозможно. Ничего не осталось, один зыбкий морок, нечего тут спасать. И при этом чувствую, что у тебя, у вас… – у нас! – уже получается. Не понимаю пока, что именно. Но получается, твою мать!
– И я то же самое чувствую, – соглашается Миша (Анн Хари), – когда дома в Лейне беру на руки кошку Инки и Гларуса. Ты же знаешь, что я её с собой утащил? А что оставалось делать. Пришла, возмущённо мяукала: все меня голодную бросили, страшные дураки. И когда уношу отсюда бутылки и кружки в этот их так называемый реальный мир. И здешние книги в наши издательства. А однажды сюда заявился мой друг – тоже, кстати, та ещё старая ведьма – и забыл здесь кофейник. Ты вари в нём кофе почаще, он в кухне рядом с плитой стоит. Короче, наверное, что-то у нас получается. Не представляю, что. Но в таких обстоятельствах даже «что-то» это уже хорошо. Как ты всегда говорил: «не догоню, так согреюсь». Лично мне уже прямо сейчас зашибись как тепло.
Лех говорит:
– Я сам не заметил, как вместо «Исландии» привёл тебя в «Кофе и соль». Но это даже логично – сперва выпить кофе, а уже потом ужираться до потери рассудка и обретения новых невыразимых чувств. Заодно покажу тебе чудо. Узнаёшь этот термос? В него здесь всегда наливали свежеприготовленный фильтр, чтобы от слишком долгого подогрева вкус не испортился; ладно, неважно, у нас не курсы бариста, ты мне за обучение не платил. Факт, что вечный горячий кофе вечно был в этом термосе, как и положено в мире без времени и перемен. А я его взял и допил. Видел бы ты, как я потом тряс этот термос! И как при этом боялся, что кофе в нём вот-вот снова появится, знал бы ты. Но кофе не появился. Я был тут условно сегодня, условным утром, то есть, когда проснулся. В термосе было пусто! А этот кофе, который в нём сейчас булькает, я сам сварил и туда налил.
Миша (Анн Хари) пробует кофе и сообщает:
– Он даже немного остыл. Совершенно как в жизни! Или правильно: «как наяву»? Кстати, глинтвейн в «Исландии» тоже теперь остывает. Я каждый раз, когда туда захожу, разжигаю под кастрюлей плиту. Правда, количество почему-то не убывает. Видимо, я его как-то неправильно, недостаточно магически пью. Или просто пью недостаточно? Пьяница из меня до сих пор так себе. Но ничего, ты-то быстро с ним справишься. Я в тебя верю, в тебя поди не поверь. Только надо немножко отлить для Юрате и куда-нибудь спрятать. Энзэ! Вдруг в ближайшее время снова сюда доберётся. Аньов очень любит Инкин глинтвейн.
Лех говорит:
– Такое счастье сюда вернуться. Неважно, что было, неважно, что будет, когда тут весна и Немецкий бульвар весь в цвету. Мой raj utracony[60]. И заново обретённый. Хорошо, что мне удалось тут остаться. Может, на пользу пойду. Я-то живой. Настоящий. В зеркалах отражаюсь! Не только в здешних, в сбывшихся тоже, я по дороге из Гданьска и потом, уже в Вильно, много раз проверял. Вот ты смеёшься, а зеркала – это важно. Раз отражаюсь, значит, вещественный, материальный, не мерещусь, существую взаправду, живу. И ты настоящий. Мирка из синего дома! Сколько раз ты мне снился в моей прежней призрачной жизни, а теперь я вижу тебя наяву. Видишь, я ещё не напился, а с рассудком уже всё в порядке, потерялся, как миленький. Я сейчас, чего доброго, зареву.
– Будь здесь Аньов, – улыбается Миша (Анн Хари), утирая щёку слишком жёстким, как он понял сейчас, рукавом, – сказал бы, что это нормально. Мы с тобой взрослые люди, здоровенные мужики. Имеем полное право открыто выражать свои чувства. В смысле рыдать сколько влезет. Знаешь, о чём я жалею? Что не взял с собой бумажные носовые платки.
Лех говорит:
– Всё, вот «Исландия». Ты уже почти не надеялся, а мы – раз! – и пришли. Представляешь, я здесь встретил Пятраса. Выглядит, как незнакомый мальчишка, но всё равно сразу ясно, что это он. Да, я знаю историю его воскрешения. Трудно поверить, ещё труднее вообразить. С другой стороны, это даже логично, что становится проще договориться со смертью после того, как однажды уже её обхитрил. Чёрт знает что мы все сейчас можем, просто сами не в курсе, пока не попробуем. Я-то, собственно, тоже хорош. Быть духом-призраком отродясь не учился, а всё равно получилось, когда припекло. Очень я тогда хотел избежать обычной человеческой участи. И необычной человеческой участи заодно. До сих пор помню, как над моей головой кружили разные судьбы, причём заманчивые, счастливые – как над мертвецом вороньё. Словно не я их прожить, а они меня слопать хотели. Это вообще интересно! Похоже, в новой реальности, которая пришла нам на смену, худо быть человеком даже с очень счастливой судьбой… Но речь сейчас не об этом. А том, что наш Пятрас бывает в «Исландии». Ты его здесь не видел? Значит, просто пока не везло. Ничего, ещё наверстаете. Мы все втроём наверстаем. Я-то даже обнять его не успел. Он уронил кружку на пол, вскочил, заорал: «Так и знал, что однажды!..» – и всё на этом. Исчез.
Миша (Анн Хари) вздыхает:
– Обидно! Да, надолго здесь поди задержись. Я никак картину не мог закончить; на самом деле даже начать её толком не мог. Хорошо, что Лийс объяснил про стабильность. Здорово мне помог. Ну как – объяснил. Я всё равно ни черта не понял. Но с моим языком в этом смысле проще, главное – чётко поставить задачу, правильно её сформулировать, а как она ухитрилась решиться, можно и дальше не понимать. А как тебе удалось тут остаться? Ай, ну понятно, ведьмы с кем угодно могут договориться. Я, помню, всегда удивлялся, что ты реальность не смог убедить прекратить безобразие и вернуть всё как было. Или ты как раз смог? Просто ей сил не хватило? Но хотя бы тенью осталась, и мы можем её навещать… Слушай, а может быть, надо подойти с другого конца? Уговорить ту, другую реальность, чтобы она отменилась. Вдруг она согласится? Сама же видит, что не получается ни черта. Мы были гораздо лучше. То есть вы были лучше. Но я, наверное, тоже немножко считаюсь, потому что в архиве Эль-Ютоканского Потустороннего Художественного музея уже навеки записан как ваш. В смысле, наш.
Лех говорит (и смеётся):
– Ну ты меня всё-таки не демонизируй. В смысле особо не обожествляй. Уговорить реальность отмениться к чертям собачьим – это я даже не знаю, кем надо быть.
– Ну так тобой же, – ухмыляется Миша (Анн Хари). И великодушно добавляет: – Но ты, конечно, сперва выспись, отъешься, отдохни и подумай. Короче, не торопись.
Лех говорит:
– Я так долго не торопился, что теперь, пожалуй, придётся заново учиться спешить. С горы на лыжах с пропеллером в заднице – примерно так я сейчас себе представляю настоящую жизнь. И кстати, о пропеллере в заднице. Хочу тебя попросить. Твой родной язык – офигенная штука, что скажешь, то сбудется, если сказавшему хватит сил. Я во сне видел-слышал, как ты бормочешь. В смысле лингвистически ворожишь. Там были такие странные звуки, как будто вы не люди, а демоны. Хотя почему «как будто»? Это вообще интересно! С чего вдруг я взял, что вы такие же люди, как мы? Короче, друг драгоценный. Мне очень надо. Для начала хоть пару фраз. У меня, сам знаешь, хорошие руки. И много сил. Научишь меня ваши звуки произносить? У вас такое вообще разрешается, или есть какой-то непреодолимый запрет?
Миша (Анн Хари) пожимает плечами (и наливает в кружки глинтвейн):
– У нас есть список цивилизаций, представителей которых нельзя информировать о существовании Сообщества Девяноста Иллюзий. Тем более обучать языку. Он длиннющий, но там совершенно точно нет пункта «несбывшиеся вероятности», так что я ничего не нарушу, если чему-то тебя научу. Что твои руки – лучшие в мире, не сомневаюсь. Во всех мирах! И когда говорить, а когда промолчать, потому что сейчас на это сил не хватает, сообразишь, не маленький. Соображаю же как-то я сам. Но как тебя научить, если честно, не представляю. В смысле не ты тупица, просто я никогда никого ничему подобному не учил. Ай, ладно. Пока не попробуешь, не узнаешь. Хочешь, начнём с самого трудного звука? Если его одолеешь, значит точно справишься и с остальным.
Лех говорит:
– …
Это он пробует произнести (промолчать) неразличаемый ухом, но несомненно существующий звук, в момент произнесения которого у говорящего и слушателей всё внутри останавливается – биение сердца, ток крови, дыхание, мысли – только на долю секунды, так что сознание не успевает зафиксировать этот сбой.
– Ни черта у меня не выходит, – мрачно констатирует Лех.
Миша (Анн Хари) смеётся:
– Потому что выпил пока слишком мало. Надеюсь, на дне кастрюли тебя поджидает успех. А если серьёзно, такое быстро и не должно получаться. Нужно время, чтобы пересонастроить дыхание с волей на новый лад. Чтобы правильно произнести этот звук, надо родиться в Сообществе Девяноста Иллюзий. Или в пластичной реальности типа Эль-Ютокана, уроженцы которого где ни окажутся, мгновенно переходят на местные языки. Но быть ведьмой тоже годится, я думаю. Перерыв?
Лех говорит:
– Перерыв.
И падает, но, слава богу, не в обморок и не на пол, а просто в кресло. Одним глотком допивает оставшийся в кружке остывший глинтвейн. Звучит красивая музыка. То есть она на самом деле звучит!
Лех и Миша (Анн Хари) ошеломлённо оглядываются по сторонам. Наконец Лех говорит:
– Это радио. Радио, твою мать! Я не помню, когда оно перестало работать? Уже при тебе? Ай, ну да. Когда радио замолчало, потому что в исчезающем мире не стало радиоволн, ты уже так долго был с нами, что мы вместе его оплакали. Ты, я и Аньов. Втроём.
– Айвёр поёт, – улыбается Миша (Анн Хари). – Девчонка с Фарерских островов. Я в музыке ТХ-19 совершенно не разбираюсь, но всё, что у Даны в баре часто играет, выучил практически наизусть.
Лех говорит:
– Я тоже эту песенку знаю. Много раз слышал в Гданьске. Летом, когда всё нараспашку, я специально под окна баров музыку слушать ходил. И каждый раз, когда звучал её голос, думал: какая хорошая девочка, как у нас родилась. А может, действительно наша? По голосу в записи хрен разберёшь. Если бы я её встретил на улице, тогда бы точно сказал. Ладно, это сейчас неважно. Главное – заработало радио. Радио снова стало возможным! Не понимаю, как.
– А кстати, – оживляется Миша (Анн Хари), – я же дома иногда слышал, как где-то за стенкой работает радио. Слишком далеко, слишком тихо, ни слов, ни мелодии не разобрать. Но я почему-то не особенно удивлялся. Занят был, рисовал.
Лех говорит:
– Я, конечно, надеялся, что радио останется навсегда. Но три минуты тоже не хрен собачий. В смысле для начала сойдёт.
– Три с половиной минуты, – улыбается Миша (Анн Хари). – Я, не поверишь, засёк. Надо немедленно выпить за радиоволны, за Айвёр, за нас с тобой. И на всякий случай за Шрёдингера. Он тут явно главное локальное божество. А мы – его котики. Кастрюля, где твоё дно?
Лех говорит:
– Эй, исландские кресла, конечно, зашибись какие удобные. А всё равно не не надо тебе здесь спать. Я серьёзно. Ну его к чёрту. Не стоит так рисковать. Давай, дорогой, проваливай. Хотя знал бы ты, как сейчас мне неохота тебя отпускать!
– Я здесь пару раз уже спал, – зевает Миша (Анн Хари). – И, как видишь, со мной всё нормально, не уснул навсегда. Но ладно, ты ведьма, тебе виднее. Нельзя так нельзя. Эй, чего ты так смотришь? Думаешь, меня подменили? Не горюй, я такой же вредный, как раньше… ещё недавно точно был вредный, у меня есть свидетели, имя им легион. Просто слишком устал, чтобы спорить. Да и, знаешь, от счастья характер здорово портится. В смысле наоборот.
Лех говорит:
– Это вообще интересно. Ты так и не понял, что такое «стабильность», а всё равно словами сперва её подкрутил как надо, а после вернул всё назад. Вот это, я понимаю, настоящий гуманитарий! Ладно, иди уже спать. И давай поскорей возвращайся. Во-первых, мы с тобой так хотим. Во-вторых, это просто красиво: я тут постоянная, ты переменная. Ух, мы вместе дел натворим! Детям когда-нибудь станут рассказывать волшебные сказки про Игрека, который к Иксу в гости ходил. А в-третьих, ты обещал надо мной издеваться. Звукам вашим ужасным беззвучным учить. Взамен могу страшно ругаться по-польски. Бартер! Ты, спорим, в своём заоблачном университете для суперагентов такое не проходил. Заодно воскресим твой тяжёлый характер. Это будет наш первый совместный успех.
– Как же мне все эти годы тебя не хватало! – смеётся Миша (Анн Хари).
– … – отвечает Лех.