– Ты даёшь! – сказал Отто Наире, когда они остановились на придорожной заправке. – Водитель как настоящая.

– Как настоящий водитель? Ты это хотел сказать?

– Точно. Сто километров ехала. Сто двенадцать. Много. И такая спокойная.

– Да естественно, я спокойная, – невольно улыбнулась Наира. – Это же трасса, не город, здесь просто. Едешь всё время прямо, не надо поворачивать и обгонять.

– Первый раз не бывает просто.

– А он и не первый. Когда ты сказал, что мы едем забирать у папы машину, я быстренько пошла в автошколу и договорилась с инструктором. Всё-таки больше тысячи километров, надо быть готовой тебя подменять. Восемь уроков успела взять. В городе. Прямо в центре! Один раз попали в час пик, а этот гад не сменил меня за рулём: «Ничего-ничего, давай, сама справишься». Ну кое-как справилась. Вот это был ужас. А тут легкотня.

– Ты не сказала! – возмутился Отто. – Сделала тайну.

– Ага. Тайно бегала на свидания с чужим мужиком. Хотела, чтобы ты удивился, какой я хороший водитель. Только притворялась балканским таксистом. И всё получилось! Ты меня похвалил.

– Ты великая, – заключил Отто. – За это будет удивительный приз.

– Какой?

– Можешь ехать ещё сто километров.

– То есть, не бриллиант Тейлор-Бартон? И не вилла на озере Комо? Ладно, беру, чёрт с тобой.

– Вилла будет. Но не Комо, а Зо-сень-ка.

– Что?!

– Вилла Зо-сень-ка. Трудное имя. Но я выучил, пока выбирал. Это гостиница в городе Гданьск. Немножко подарок. Мы сейчас туда едем и четыре дня там живём.

– Зашибись! – улыбнулась Наира. – Я ещё не бывала в Гданьске. Говорят, он красивый, как сказка. Как мечта. Ну, он в каком-то смысле и есть мечта. Ты же знаешь его историю?

– Знаю немножко. Там всё разбомбили. Вторая мировая война. А потом построили новый город, с виду как старый, красивый. Как в историческом кино декорация, но настоящие живые дома.

– Жилые, – машинально поправила его Наира.

– Живые, – упрямо повторил Отто. – Не ошибка. Нарочно сказал. Я в детстве думал, все дома живые, как звери. Добрые. Любят нас. У меня был друг, дом с красной крышей. Не тот, где я жил, а рядом, сосед. Я его выбрал дружить. Или он меня выбрал. В детстве такое понятно, сейчас не очень. Но я помню. Ничего не забыл.

– Какой ты прекрасный, – улыбнулась Наира. – Дома живые, как звери! Ты с домом дружил!

– Я вас не знакомил, потому что другой город, – серьёзно сказал Отто. – Мой друг в Кёльне. А мы были в Берлине. Но мы потом путешествуем в Кёльн и везде.

– Везде, – мечтательно повторила Наира. – Мне до сих пор не верится, что можно просто взять и куда угодно поехать. Хотя мы уже поехали. И едем вот прямо сейчас!

* * *

– Слушай, – сказала Наира. – Я совершила ужасный грех.

– Грех? Без меня? – огорчился Отто. – Так нечестно! Надо со мной.

– Это как сам захочешь. Я на экскурсию записалась. Можем пойти вдвоём.

– А экскурсия – это грех? – удивился Отто.

– Ну такой. Не библейский. Но тоже хорошего мало. Потратила кучу денег на полную ерунду. Главное, сама же всегда считала, что ходить на экскурсии тупо. Бредёшь, куда поведут, слушаешь, что расскажут, вместо того чтобы бестолково скитаться по незнакомому городу и на ходу сочинять фантастические истории, восторженно озираясь по сторонам.

– Восторженно ози-рая-ся, – старательно повторил Отто. – «Восторженно» помню. «Ози-рая» – такое не помню. Новое слово. Надо учить!

– Прости. «Озираться» это просто «оглядываться». Почти то же самое, что «смотреть».

– Как мы вчера смотрели? Было восторженно. Мне – точно да.

– Ещё как восторженно! – подтвердила Наира. – Мы с тобой и так отлично гуляем. Зачем мне экскурсия? Бес попутал, точно тебе говорю.

– Бывает интересно, – неуверенно сказал Отто. – Мне говорили. Я сам такое никогда не любил.

– Вот! И я никогда не любила. И не ходила ни на какие экскурсии. Только в школе, давно. Но когда ты сказал, что мы прямо сейчас едем в Гданьск, я сразу написала подружке, она тут пару лет прожила. Теперь уехала, но это неважно. Главное, она мне сдала три кофейни, включая «Друкарню», где нам сегодня кофе понравился. И экскурсовода Агату, которая так про город рассказывает, что сразу влюбляешься по уши…

– В Агату? – удивился Отто. – А зачем тебе надо? Влюбиться можно в меня. Опять. Оnce again[38].

– Не в Агату, а в город, – рассмеялась Наира. – Балда!

– Так. Я иду вдвоём, – решил Отто. – Ты идёшь вдвоём! Не одна. Мы вместе. Надо следить, куда ты влюбилась. Ой. Не «куда», а «кого».

– Следи, – согласилась Наира. – Хорошее дело ревность. А то мне, знаешь, без тебя неохота. Но как-то неловко силой тащить. А отказаться неправильно. Я же к этой Агате чудом попала. Фантастически повезло. Оказалось, у неё сейчас всё расписано на месяцы вперёд. Она популярная, ей даже рекламы не надо, её по сарафанному радио все друг другу передают…

– Как ты сказала? – оживился Отто. – Радио «Сарафан»? Сарафан – это летнее платье, я правильно помню? И радио так назвали? Потому что для женщин? Я угадал?

– Ты правильно помнишь, – улыбнулась Наира. – сарафан – это платье без рукавов. Но это не настоящее радио. А просто такое выражение. «Сарафанное радио» значит, что люди друг другу рассказывают. Необязательно, кстати, женщины, все подряд. Новости, сплетни и кому что очень понравилось, или наоборот. Когда хвалят, получается лучшая в мире реклама, обычной-то веры нет.

– А, это как Gerüchteküche[39], – просиял Отто, страшно довольный, что нашёлся понятный аналог.

– Наверное. Тебе точно видней. В общем, оказалось, к этой Агате попасть без шансов, она всегда занята. Первое, что я прочитала в её инстаграме: «Запись на индивидуальные экскурсии только на июль – сентябрь, в группах осталось несколько мест на май». Но я всё равно на всякий случай ей написала, вдруг у неё в завтрашней-послезавтрашней группе кто-нибудь заболел. И Агата почти сразу ответила. В группах мест не было, зато у неё буквально вот только что отменилась индивидуальная экскурсия. Вечерняя. Начало в семь. Это, конечно, дорого. Я-то хотела с группой, тридцать евро за три часа. Но раз так всё совпало, я подумала, ладно. Значит, судьба.

– Судьба, – повторил Отто. – Идём обязательно вместе. Не надо судьба без меня!

* * *

Агата оказалась рыжей кудрявой женщиной в драных джинсах, такой миниатюрной, что Отто принял её за школьницу, да и Наира сперва сомневалась, подходить ли, несмотря на обещанный в качестве опознавательного признака лиловый шарф. Но та подошла к ним сама, улыбнулась, представилась неожиданно низким, красивым голосом: «Агата – это я».

Наира и Отто представиться не успели, потому что Агата сразу сказала: «Нам сейчас надо решить самое главное: хотите ли вы кататься на чёртовом колесе[40]?» – они заорали: «Да!» – и Агата больше не умолкала, причём это не было скучно. О нет. Они даже не заметили, когда успело стемнеть; собственно, только когда Агата остановилась и сказала с неподдельным искренним сожалением: «Вы такие хорошие, что неохота вас отпускать», – Наира и Отто опомнились, словно проснулись, осознали, что наступила ночь, посмотрели друг на друга, потом на часы в телефонах. Так и есть, уже начало одиннадцатого. Ну и дела.

– Ой как жалко! – вырвалось у Наиры.

А Отто выпалил, страшно довольный своими успехами:

– Спасибо! Я всё понимал!

– Ой, – Агата схватилась за голову. – Русский не родной ваш язык? Надо было предупредить, я бы медленней говорила…

– Да мы бы предупредили, – улыбнулась Наира. – Но он сам не захотел.

– Я всё понимал, – повторил Отто. – Хорошо и отлично. Наверное, русский уже немножко родной. – И показал на Наиру: – Виновата она!

– Знаете что, – решила Агата. – Чур, тогда с меня пиво. Или не пиво. Чего сами хотите, то и с меня. Скидка за полное понимание. И за то, что с вами не хочется расставаться. Как будто не работала, а гуляла с друзьями, и теперь обидно, что всем пора по домам. Это так редко бывает, что грех не отблагодарить. Заодно покажу вам отличное место, может, ещё пригодится. Здесь совсем рядом. Согласны?

Отто молча кивнул, благодарно прижав руки к сердцу, а Наира сказала: «Ура!»

* * *

Они вышли с набережной на одну из центральных улиц, где ходили в самом начале экскурсии, трогая древние дверные ручки только с виду старинных домов, почти сразу свернули в узкий переулок, оттуда – ещё в один. В конце переулка стоял человек, им сперва показалось, огромный, но на самом деле просто довольно высокий и широкий в плечах. Волосы, то ли светлые, то ли седые, густые и очень пышные, позолоченные светом фонаря, создавали иллюзию нимба, как у святых на иконах, это было красиво и романтично, но Отто, обладавший воображением и начитавшийся в своё время сценариев детективов (плохих и очень плохих), успел подумать, что это бандит, он в сговоре с экскурсоводом, Агата сюда специально своих клиентов приводит, чтобы он их потрошил, и решительно возразить себе: «быть такого не может, потому что не может такого быть». Всё это заняло буквально секунду, а потом Агата сказала почти беззвучно и одновременно так звонко, что явственно задрожал воздух:

– Господи твоя воля, да это же Гданьский Лех.

– Кто? – переспросил Отто, испугавшись, что внезапно снова перестал понимать язык.

– Гданьский Лех. Призрак Гданьска. И его дух-хранитель. Встреча с ним к счастью, Лех – добрый дух. Но он редко людям показывается. Экскурсантам при мне – ни разу. Нам фантастически повезло. Я однажды в самом начале, когда только приехала в Гданьск, издалека его видела, и моя спутница сказала: «Значит хорошо приживёшься, сам Гданьский Лех тебя благословил».

Отто слушал её, привычно радуясь, что ему опять всё понятно. На эту радость обречён, наверное, всякий, кто взрослым выучил иностранный язык. Поэтому он не заметил, что творится с Наирой. То есть заметил, но уже слишком поздно, когда она побежала навстречу призраку, повисла на его шее и восторженно завопила, одновременно смеясь и плача:

– Дядя Лех!

Призрак оказался достаточно материальным, чтобы выдержать эту ношу, обнять её и гладить по голове.

– Охренеть, – тоненьким детским голосом сказала Агата. – Он её дядя? Она племянница Гданьского Леха? Это как вообще?

– Что за шайзе? – громко спросил Отто всех сразу. Он не хотел показаться грубым, просто все остальные слова забыл.

– Это хорошее шайзе, – ответила Наира, не отрываясь от призрака. – Просто отличное. Напугала тебя? Прости. Это Лех, он лучше всех в мире. Дядя Лех, – спохватилась она, – это Отто, он тоже лучше всех в мире… только в другом.

Отто открыл было рот, хотел сказать: «Я уже вообще ни черта не понимаю», – но не сказал. Потому что это было бы глупостью и неправдой. Хотя он действительно не понимал.

Наира вспомнила про Агату. И начала говорить: «А она…»

– Я знаю, – перебил её призрак по имени Лех. И повторил, обращаясь к Агате, которая жадно пожирала его глазами, оцепенев от счастья и ужаса: – Я тебя знаю. Гданьск тебя любит. Я, может, и дух, но точно не призрак, не бойся меня.

– А то типа духов надо бояться меньше, чем призраков, – внезапно возмутилась Агата. – Кто тебе такую глупость сказал?!

Лех улыбнулся:

– Ладно, как хочешь, тогда бойся дальше. Моё дело – предложить.

– Я опять перестал понимать по-русски, – пожаловался Отто. – Это, наверное, стресс.

– Не перестал, – утешила его Наира. – Просто они говорят по-польски, которого ты не учил. Но дядя Лех и по-русски может.

– И по-литовски, – добавил дух (но, по его же словам, не призрак). – Я сюда из Вильно приехал. Долго там жил.

– Не надо по-литовски, пожалуйста! – хором сказали Наира с Агатой. И Наира уже соло сердито добавила: – Самый непонятный в мире язык!

Зато Отто вспомнил свои уроки и гордо вставил:

– Аš truputi suprantu[41]!

– Koks puikus berniukas[42], – похвалил его Лех.

Отто не хватило знаний, чтобы понять комплимент, но по интонации было ясно, что его одобряют. Ну и то хлеб.

Лингвистические разбирательства их стремительно сблизили. Призрак, не призрак, какая разница, когда нашёлся общий язык.

Агата объявила, что по такому случаю надо немедленно выпить, иначе она сейчас (ну ладно, минут через десять) бесповоротно сойдёт с ума. Отто был совершенно уверен, что он уже чокнулся, но выпить-то всяко не повредит. Наира не собиралась расставаться с чудесно обретённым дядей Лехом, а тот наотрез отказался идти в кабак.

В конце концов Агата сказала: «Ладно, я сбегаю в магазин, смотрите, никуда не девайтесь», – и растворилась во тьме, оставив своих подопечных наедине с духом Гданьска. Чего уж теперь.

– Вы сейчас в Вильно живёте, – не спросил, утвердительно сказал Лех. Но Наира и Отто всё равно хором ответили:

– Да.

– Мне тоже надо быть в Вильно, – сказал тот. И надолго задумался.

За это время Отто успел рассмотреть Леха как следует. И заключить, что с виду он всё-таки вполне человек. Даже одет совершенно по-человечески, в обыкновенную чёрную куртку и джинсы. А что большой и лохматый, так с кем не бывает. Главное – не прозрачный. Совсем.

Поэтому Отто сказал:

– Мы на машине. Вильнюс близко, шестьсот километров. Доедем максимум за семь часов.

– Мы в воскресенье планируем ехать домой, – подхватила Наира. – Послезавтра. Сразу после полудня. Но если хочешь, можно и раньше. А если позже, мы тебя подождём. Или потом за тобой приедем, когда ты скажешь, – и вопросительно посмотрела на Отто.

Тот подтвердил:

– Вообще не вопрос.

– На машине, – наконец повторил Лех. – В воскресенье. Ну надо же. Всё одно к одному. Я думал, Гданьск ещё долго меня не отпустит. У нас договор. Но раз мы встретились, получается, он не против. А то бы я свернул в другой переулок. Это устроить легко. Проще простого разминуться в этом городе ночью. Ладно. Спасибо за предложение. Я приму его, если смогу.

– А ты, что ли, правда стал духом-хранителем Гданьска? – спросила его Наира.

– Примерно как ты певицей.

– А откуда?.. – подскочила она и сама себя перебила: – Ай, ну да, ты же всё про всех знаешь!

– Кое-что, – улыбнулся Лех. – Да и то не всегда.

– Значит?..

– Это значит, прямо сейчас я, возможно, и дух. Но это не особенно важно. Я могу им быть, а могу и не быть. Как ты можешь и петь, и молчать. И то считать песни главным делом своей нынешней жизни, то думать, что можно на них забить.

Отто слушал их с нарастающим изумлением. Думал, что, наверное, неправильно понял, всё-таки русский очень сложный язык. Но все слова вроде бы знакомые. И фразы построены правильным образом. Он признался, что дух! И сказал, что это неважно. Как такое вообще может быть?!

– Прилип я с вами, – наконец резюмировал Отто.

Лех с Наирой удивлённо уставились на него.

– Влип! – наконец догадалась Наира.

– Точно. Влип.

– Наверное, да, – согласилась она. – Но это и хорошо.

* * *

Агата вернулась с пакетом, полным банок пива и сидра.

– Выбирайте, кому что нравится, – предложила она, поставив пакет на крыльцо ближайшего, вряд ли жилого, судя по виду, дома. И сама села рядом с ним. Взяла банку пива, открыла, сделала несколько жадных глотков. Закрыла лицо руками. Почти неслышно (но все разобрали) сказала: – Всё, ладно, спокойно. Как есть, так есть.

Лех одобрительно сказал ей что-то вроде «подейще рабоче[43]», но спохватившись, что остальные не понимают, повторил по-русски:

– Рабочий подход. Сам так себе говорю, когда мир меня удивляет.

– А он и тебя удивляет? – спросила Агата.

– В последние годы редко. Зато сегодня удивил – будь здоров.

– А уж меня! – подхватила Наира.

– Значит, сегодня мир никого не обидел, – заключил Отто. – Всех удивил. Такой добрый мир.

Лех взял банку сидра, долго крутил в руках, разглядывая картинку с тремя зелёными яблоками, наконец открыл и отпил. Сказал Агате:

– Спасибо за угощение. Интересный напиток. Раньше такое не пробовал. Вообще не припомню, когда в последний раз что-то крепче чая пил.

– Сидр довольно фуфловый, – вздохнула Агата. – Ну уж какой в магазине был. Пошёл бы в бар, как я предлагала, выпил бы разливного. Без сахара, по старинным рецептам. Иногда там бывает и ледяной[44].

– Да я бы пошёл, – усмехнулся Лех. – Но у меня договор. Нельзя заходить в помещения. Только гулять по улицам. Иначе потом не смогу войти в собственный дом.

– А как ты еду покупаешь? – удивилась Агата. – На рынке?

Лех покачал головой.

– Не покупаю. Дома и так всё есть. Никогда не заканчивается. Мне так даже лучше. Я не особо хозяйственный. Вечно забывал бы купить молоко или хлеб.

Отто подумал, что это очень удобно. Еда сама появляется, не надо на неё зарабатывать, как будто наступил коммунизм! С другой стороны, не заходить ни в кофейни, ни в бары, ни в гости к друзьям довольно обидно. Я бы с таким коммунизмом, чего доброго, в «Крепость» никогда не попал! – спохватился он и почти испугался, как будто давным-давно свершившееся событие могло отмениться от его необдуманного желания устроиться в жизни, как Лех.

Тот тем временем допил сидр. Отдал пустую банку Агате. Сказал:

– Я однажды слышал, как ты рассказываешь про Данциг. Не правду, а фантастическую историю. Как бы он выглядел в мире, где не было Второй мировой войны. Городу очень понравилось. Ему это важно. Он про жизнь без войны теперь иногда видит сны. Эти сны его исцеляют. Ты как доктор для Гданьска. Или шаман. Он тебе платит. Заботится, чтобы ты хорошо тут жила.

– У него получается, – улыбнулась Агата. – Мне нигде так легко не жилось. И даже дела как бы сами собой улаживаются. Обычные скучные, трудные человеческие дела.

– Так, конечно, у него получается, – нетерпеливо перебил её Лех. – Как иначе. Он – город. Огромное, сильное существо. Теперь ты знаешь, что это его благодарность. Не просто случайно везёт. Так будет и дальше. У тебя не отнимут подарок. Но ты, пожалуйста, иногда рассказывай Данцигу, каким он стал… мог бы стать без войны.

– А я-то дура! – всплеснула руками Агата. – Перестала делать эту экскурсию. Люди такое не понимают. Путают мои фантазии с фактами, а потом гуглят и обижаются, что я их обманула, хотя я всегда заранее предупреждаю по несколько раз…

– Люди – хрен на блюде, – отрезал Лех.

Агата с Наирой рассмеялись от неожиданности. И Отто тоже, просто немного позже. Когда убедился, что всё правильно понял и перевёл.

– С людьми поступай как хочешь, – заключил Лех. – Не имеет значения, будешь ты им рассказывать или нет. Главное, Гданьску рассказывай. Данцигу. На улице, вслух. Иногда. В каждое время года. Летом, осенью, зимой и весной. Это не очень много, я думаю. Всего четыре раза за год.

– Конечно, я буду! – просияла Агата. – С радостью. Я просто не знала, что Гданьску так понравилось, что он хочет ещё.

– А теперь знаешь, – улыбнулся ей Лех. Поднялся, сказал Наире и Отто: – В воскресенье ждите меня до полудня. Дольше не надо. Если смогу – приду.

Он ушёл; технически – просто свернул за угол, но с точки зрения наблюдателя (всех троих наблюдателей), погас, как свет. Без Леха сразу стало гораздо темнее, хотя фонари горели по-прежнему, но ясно, что дело не в фонарях.

– А ты сказала ему наш адрес? – спохватился Отто. – Что у нас вилла Зо-сень-ка. Куда приходить.

Наира отрицательно покачала головой. Отто вскочил:

– Надо догнать!

– Не догонишь, – флегматично сказала Агата. – Да и не надо. Зачем ему адрес. Это же Гданьский Лех.

– Дух и призрак, – подхватил Отто. – Но всё равно лучше знать адрес. Нет?

– Я думаю, он нарочно, – сказала Наира. – Если город сам его к нам приведёт, значит, точно можно уехать. Твёрдо зная, что Гданьск отпустил.

– Наверное, – неохотно согласился Отто. – Так делаются ваши мистические дела. Но будет… было… могло быть спокойно, если дать ему адрес. Бы!

– Спокойно нам всяко больше не будет, – пообещала Наира. – Подозреваю, вообще никогда.

– И мне тоже, – усмехнулась Агата. – Но, по крайней мере, у меня есть инструкция. Задание. Спецзаказ! Приду домой, поищу свои старые записи, я уже половину забыла, надо перечитать. Хорошо, когда точно знаешь, что делать.

Отто подтвердил:

– Это да. Когда точно знаешь, что делать, не очень быстро сходишь с ума.

* * *

Они добрались таки до бара, куда их настойчиво тащила Агата (как выяснилось, не зря). Бар был отличный, а выпивка в таком состоянии отрезвляет, помогает прийти в себя. Потом они проводили Агату домой, потом она их на полдороги, и снова они её. Ночь была довольно холодной, и это тоже пошло им на пользу, как выпивка, так что, когда Отто с Наирой переступили порог своей комнаты, его уже совсем не пугал предстоящий им разговор. Он скорей опасался, что уснёт, не дослушав, так зверски устал.

– Я столько всего вспомнила, когда увидела дядю Леха, – сказала Наира, падая на кровать. – Про ту жизнь, откуда твоя футболка взялась. Она, представляешь, всё-таки не вывалилась из сна, как мы с тобой думали. Потому что это не сон, а настоящая жизнь. Была у нас с Таней сувенирная лавка. И Таня была. И потом ещё будет. Вот пусть только попробует не найтись!

На этом месте она разревелась, восклицая сквозь слёзы:

– Всё хорошо! Ты не думай! Мне не плохо! В сто раз лучше, чем было! Просто я рёва-корова у нас.

Отто перестал понимать, что происходит, ещё когда Наира повисла на шее у призрака. И с того момента его непонимание только росло. Но оно ощущалось таким же звонким, счастливым и ясным, как было на вокзале с Юрате. И наполняло жизнь настолько восхитительным смыслом, что Отто был согласен не понимать. Только со слезами Наиры он не мог согласиться. Даже если она разревелась от счастья, всё равно надо срочно её утешать.

– Ты не корова, – твёрдо сказал он Наире. – Ты хорошая. Умная и красивая. Не имеешь рогов и копыт! Не надо… на себя говорить.

– Наговаривать!

Теперь Наира ещё и смеялась. Но плакать не прекращала. И сквозь слёзы и смех продолжала сбивчиво объяснять:

– У меня раньше была совершенно другая жизнь. Настоящая, не во сне. Не в Ереване, а в Вильнюсе. Без мамы и папы, или я их просто пока не вспомнила. Здесь у меня пробел. Но я точно знаю, что та жизнь была не вместо этой, а вместе. Одновременно. Обе жизни были и есть у меня. Как фантастика про параллельный мир, только совсем не фантастика. И знаешь, я даже рада, что к той жизни прибавилась эта, вторая, хотя теперь всё так запуталось, что чокнуться можно. Но лучше чокнуться, чем жить без тебя.

– Зачем без меня? – возмутился Отто, который мало что разобрал, ещё меньше понял, но как будто сам откуда-то знал без дополнительных объяснений. – Не надо такая жизнь!

– Вот и я так думаю, – вздохнула Наира, утирая щёки рукавами так яростно, словно быстро высушить слёзы означало отменить состоявшийся плач. – В том мире, в той жизни, не знаю, как правильно, где дядя Лех и Таня с футболками, тебя точно не было. А здесь и сейчас ты есть. Понятия не имею, откуда ты взялся, но это ты молодец. А со всем остальным я как-нибудь справлюсь. Мы справимся. Очень тебя почему-то люблю.

– Это правильно, – сказал Отто, падая рядом. – Меня обязательно надо любить. Я красивый, ты сама говорила. И без тебя не согласный жить.

* * *

Лех пришёл в воскресенье без десяти двенадцать. То есть, почти пришёл. Когда Отто увидел Леха, тот стоял у ворот в чёрной куртке и чёрных же джинсах, без чемодана, или хотя бы дорожного рюкзака и разглядывал здоровенную надпись «Villa Zosieńka» с таким потерянным видом, словно вспоминал алфавит; впрочем, возможно, именно так и было, Отто его не спросил. Слишком сильно обрадовался. Он с вечера страшно нервничал, боялся, что Лех не придёт. Словно это не Леху, а ему самому позарез приспичило в Вильнюс. Словно это его самого город может не отпустить. Или даже как будто он на свет появился только затем, чтобы однажды увезти из города Гданьска его духа и призрака, а теперь может продолбать дело жизни, потому что не сказал ему адрес, забыл. А когда спохватился, не побежал, не догнал, пошёл на поводу у девчонок – типа Леху не надо, он здесь самый великий дух.

Последняя версия была так похожа на правду, что Отто старался об этом не думать; собственно, он и не думал, но чувствовал всё равно. На нервной почве подскочил в половине восьмого, что было довольно некстати – ему же машину вести. Ладно, зато хотя бы позавтракал, раньше они завтраки пропускали, не в силах подняться до десяти. Съел две порции, свою и Наирину, набрал для неё круассанов, рассудив, что булки лучше, чем ничего, а потом кружил по двору, можно сказать, привораживал, подманивал Леха, представлял, как кричит ему прямо в ухо адрес, который при встрече по дурости не сказал: вилла Зосенька, вилла Зо-сень-ка! Пожалуйста, успей прийти до полудня, не хочу без тебя уезжать.

Ну и получается, не зря изводился, бродил по двору, то и дело выскакивал за ворота. А то мог бы Леха и упустить. По крайней мере, тот, увидев Отто, с облегчением улыбнулся. Сказал:

– Ну хорошо. Я не был уверен, что попал, куда надо. Пока шёл, не задумывался, но в последний момент почему-то засомневался. Вот и затормозил.

– Куда надо, – подтвердил Отто. Он хотел сказать: «Какое же счастье!» – и признаться: «Я так волновался, что проснулся в страшную рань». А может быть, даже про главное дело жизни (и тут же над собой посмеяться), но на радостях позабыл все слова.

Из дома вышла Наира, уже одетая, но ещё страшно сонная. Сказала, зевая:

– Ну вот видишь, а ты волновался. Он пришёл, и всё хорошо. Дядя Лех, а ты кофе будешь? Я на всякий случай на троих заварила. Прямо в кружках, но, по-моему, получилось вполне ничего.

Отто очень хотелось ответить: «Я не зря волновался, без меня ничего бы не вышло, это я, я, я, я, я встретил его за воротами, а перед этим сюда приманил!» Но представил, как будет объяснять всё это по-русски, махнул рукой и сказал:

– Я ходил завтракать. А тебе укрыл круассаны.

– Украл? – машинально уточнила Наира.

– Точно. Укрыл салфеткой и утащил.

Лех спросил:

– А мне один можно? И кофе я буду, спасибо, Наирочка. Принесёшь мне сюда? Я почему-то такой голодный, словно все эти годы еда мне только мерещилась. Ну, кстати, может быть и мерещилась. Я же толком не знаю, откуда она бралась.

Он был какой-то – Отто не мог выбрать точное определение – нестрашный? обычный? нормальный? – да ну, глупости, нет. Но сейчас бы никто не принял Леха за призрака, или духа. С виду – вполне себе человек. Крупный, высокий, бледный, но не пугающей призрачной бледностью, а как многие горожане в начале весны. Можно сказать, красивый, ему бы пирата играть в кино – с этим орлиным носом, пламенным взором, высокими скулами, широким упрямым лбом. Глаза у него были даже не карие – чёрные. Такие тёмные, что не видно зрачок. А волосы – длинные, очень густые и пышные, сейчас аккуратно собранные в пучок, скорее всё-таки светлые, чем седые, Лех не выглядел стариком. Впрочем, молодым он тоже не выглядел. И при этом не «среднего возраста». Скорей уж совсем без него.

Лех заметил, что Отто его разглядывает. Усмехнулся:

– Сам, пока шёл, во все зеркала и витрины пялился. Совершенно забыл, как я выгляжу. Странный какой-то мужик.

– Да ладно, – возразила Наира. – Всегда ты примерно так выглядел. В смысле, прекрасно. Ничего особенно странного в твоей внешности нет.

Лех отмахнулся от её утешений:

– Говорю же, просто забыл. Давно в зеркала не смотрелся. Я в них, скажем так, не совсем отчётливо отражался. Поэтому и отвык. А так-то какая разница. Одет, слава богу, прилично. Не с голой задницей вышел. И глаз сколько надо. И рук, и ног.

– «Не отчётливо» – это когда плохо видно? – на всякий случай уточнил Отто. – Или вообще никак?

Лех ничего не ответил, но так тепло улыбнулся, что стало без разницы, отражался ли он в зеркалах.

* * *

Кофе выпили быстро, из четырёх круассанов Наире достался всего один. Но Лех всё равно не выглядел сытым, поэтому Отто остановился на ближайшей заправке на окраине Гданьска. Сказал:

– Тут есть кофе. Наира его называет плохими словами, а мне вкусно, много сиропа и молока. Ещё тут есть булки, сосиски. Еда для путешествий. Лучше, чем nothing. Чем ни хрена!

Сосиски Лех долго с интересом рассматривал, но не решился попробовать. Возможно, был прав. Зато выбрал добрый десяток ватрушек и пирожков. И связку бананов. И мелко нарезанный сыр. И латте с вишнёвым сиропом в самом большом стакане XL. Четверть часа спустя Отто натурально всем телом почувствовал, что пассажир на заднем сидении наконец-то более-менее сыт. Никогда не отличался особой эмпатией, но Лех так мощно ощущал – раньше голод, а теперь приятную сытость – что поди его чувства не раздели.

– Ну спасибо, – сказал им Лех. – Это вообще интересно! Я вчера дома ел три раза, ещё пил чай с пирогом. И утром перед уходом позавтракал. Но оставался голодным. Только сейчас и наелся. Похоже, еда, которой кормил меня город, перестала меня насыщать после того, как закончился наш договор. Хотя на вкус была вроде нормальная. Как всегда, никаких отличий. Только я никак наесться не мог.

– А как это было? – спросила Наира. – Как закончился твой договор? Ну не бумаги же вы подписывали. Или бумаги? Это можно рассказывать? Если нельзя, я отстану. И вообще извини, что лезу с вопросами. Но невозможно не спрашивать! Не представляю, как это – с целым городом договор.

– Не представляешь, – подтвердил Лех. – Потому что не ведьма. Просто соответствующего опыта нет.

Отто почему-то обиделся за Наиру. Будто «не ведьма» – это понижение в статусе. Как если бы ему сказали: «Ты не художник». Ну, так ему показалось. Но Наира легко согласилась:

– Ну да. Это ты у нас ведьма. И Дана… Ух, представляешь, я только что вспомнила, что Дана ведьма. Хотя вижу её почти каждый день. Но она сама, по-моему, тоже ни черта о нашей жизни не помнит. Это как возможно вообще?

– Ну так Аньов же сказал, что мы всё забудем. «Цена билета – одно забвение» – помнишь, нет? И я тоже забыл, помнил только Аньова. И тот факт, что я волшебное существо. На самом деле, это уже очень много. Было за что держаться. Все эти годы со мной оставался Аньов. И я сам с собой оставался. Поэтому смог заключить договор с бедным Данцигом. Гданьском. Вернее, он смог заключить договор со мной. Ему было с кем говорить. Не с пустым мешком человечины. А с ведьмой, с осколком невозможного мира, где не было страшной войны. С частью истории, в ходе которой люди его не убили, а потом не заставили притворяться живым. Он за меня держался, а я за него, так вдвоём и брели между двумя смертями, и тропа, по которой мы шли, была жизнь. Я благодарен Данцигу. И он мне тоже. Настолько, что отпустил. Привёл меня к вам. Ты меня увидела и узнала. Когда обняла, я тебя тоже вспомнил. И всё остальное. Сразу. Интересная штука! Вся жизнь поместилась в один короткий и очень счастливый миг.

С точки зрения Отто, Лех говорил по-русски лучше всех в мире: чётко и чисто, при этом медленно, тщательно подбирая слова. Отто как раз успевал вспомнить, что они означают. Но от этого ему было не легче. Если бы Лех говорил, предположим, на португальском, он и то, наверное, больше бы понял. Просто по интонации. В общих чертах. Впрочем, судя по интонации, Лех сейчас был взволнован и счастлив. А Наира… чёрт её знает. Ладно, по крайней мере, она была.

– Ты спрашивала про наш договор, – сказал Лех Наире. – Вот тогда-то он и закончился. Меня забрала другая судьба. Причём я сперва сам не понял. Мог бы в тот вечер пойти вместе с вами, а не искать потом наугад. С другой стороны, город был тронут, что я вернулся в дом, чтобы с ним попрощаться, а не сразу, сломя голову, убежал. Так что всё к лучшему. Чем дольше живу, тем ясней убеждаюсь, что всё в моей жизни к лучшему. Даже самое страшное только казалось мне самым страшным. А что могло случиться вместо этого страшного, мне, наверное, лучше не знать.

– То же самое думаю, – отозвалась Наира. – С тех пор, как начала вспоминать. Слушай, глупый вопрос. Ты случайно не знаешь, у меня вообще были родители? Почему-то на этом месте полный провал. Школу помню. И детский садик. В лесу почему-то. Там было прекрасно. Интересно и весело. То поход, то кино, то вообще карнавал. И ещё мы всё время что-то мастерили, рисовали и клеили. А! Мой рисунок с домом однажды выбрали для строительного проекта. Взрослые архитекторы сделали чертежи и построили. В городе был целый район таких домов по мотивам детских рисунков. Или не район, а только квартал?.. Неважно. Я тогда ужасно гордилась и решила, что стану художницей. И стала же! И с Таней мы подружились там. То есть, видишь, я много помню про детство. Очень хорошего! Но ни маму, ни папу не вспоминаю. Тут явно что-то не так.

– Да всё в порядке, – сказал ей Лех. – Просто тебе некого помнить. Мне говорили, ты с младенчества сирота.

– Это всё объясняет, – вздохнула Наира. – То есть, мой прекрасный детский сад в лесу на самом деле был детским домом? Ну ничего себе, как у нас сиротам жилось… живётся! Фантастика. Чудо. Невероятно добрый, прекрасный мир.

– Просто нормальный, – ответил ей Лех. – Так и должно быть. Везде и всегда. На самом деле, я в ужасе от того, во что превратилась реальность. Хуже, чем просто в ужасе! Так нельзя. Но ладно. Мало ли, что нам сейчас мерещится. Оно не имеет значения. Однажды всё станет нормально. Я так решил.

Отто постепенно снизил скорость, аккуратно свернул на стоянку под знак «Осторожно, кривая ёлка» – это они с Наирой раньше шутили так. Остановился, достал сигареты, закурил, не выходя из машины, хотя они с Наирой договорились в салоне никогда не курить. Сказал:

– Я немножко понимаю по-русски. Поэтому больше не могу быть водитель. I’m going slightly mad[45], извините. Чокнулся с вами я.

– Ты не немножко, ты будь здоров понимаешь, – похвалила его Наира. – Прости! Надо было тебя беречь. Но как? Тебе бы самому не понравилось, если бы мы всю дорогу молчали, а на стоянках ходили шептаться в туалет.

– Почему в туалет? – удивился Отто. – Там плохая… ну, эта – Schalldämmung[46]. Garso izoliacija[47]! Даже все пуки слышно. Не сохранишь секрет.

Что называется, разрядил обстановку. Лех смеялся так, что сосны качались. Ну или сосны качались всё-таки из-за ветра. Но ветер-то точно устроил Лех!

– Вот он нам с тобой не мерещится, – сквозь смех сказал Лех Наире. – Совершенно нормальный парень. Где ты такого нашла?

– В Данином баре встретила, – вздохнула Наира. – Был нормальный А теперь свели мы его с ума. Знаете что? Давайте я поведу машину. Я умею. И я не псих. А ты объясни, пожалуйста, Отто, что происходит. Откуда мы с тобой тут взялись. А то я несколько раз попыталась, да не смогла. У меня самой в голове пока каша. А в сердце – ещё худшая каша. Теперь я страшно хочу вернуться домой. И одновременно – обнять своих маму с папой. Которые в Ереване. Они у меня хорошие. И всё равно считаются, правда же? Не в обеих жизнях, так хотя бы в одной.

– Всё считается, – серьёзно ответил ей Лех. – И мой Данциг, и твои мама с папой, и, – кивнул в сторону Отто, – он. Кого любишь, тот и считается. Такой закон.