Надя (здесь – не Дилани Ана) вышла из самолёта натурально на подкашивающихся от ужаса ногах. Осторожно вдохнула воздух в здании аэропорта. Вроде вполне ничего. Примерно как раньше. Не ощущается, что рядом война. Но это, наверное, – думала Надя, – потому что все вокруг, как я, прилетели из Лондона. Или ещё откуда-нибудь. Посмотрим, как будет в городе. Если мне сильно там не понравится, сразу сбегу.

Какое же счастье, – думала Надя, пока стояла в очереди к паспортному контролю, – быть Ловцом книг из Лейна, а не одной из этих бедняг. Приходить сюда ненадолго по делам или в гости, а потом возвращаться домой. Это я хорошо устроилась, что родилась в Грас-Кане! И не должна сидеть всю жизнь как привязанная в сраной ТХ-19, где то чума, то война, то голод, то концлагеря, то какая-нибудь продразвёрстка; надо же, слово помню, а что оно означает, забыла. Спасибо за это моей доброй судьбе!

Надя зачем-то себя накручивала, хотя атмосфера была нормальная. Даже, пожалуй, более спокойная и дружелюбная, чем обычно бывает в ТХ-19 в настолько людных местах. И очередь двигалась быстро. И пограничник отдал ей паспорт прежде, чем Надя успела сказать на родном языке: «Не проверяй документы, пропусти меня», – такое специальное волшебное заклинание для паспортного контроля; на самом деле, очень полезное: законы и правила в ТХ-19 меняются быстро, за ними не уследишь, никогда нельзя быть абсолютно уверенной, что очередная маленькая разноцветная книжечка ещё актуальна и подходит для въезда в соответствующую страну. Ну, значит, на этот раз угадала. Надо, – подумала Надя, – этот паспорт как-то пометить и брать его в ТХ-19 всегда.

Чуть не вышла без чемодана, спохватилась уже на пороге, буквально в последний момент. Всё-таки очень давно не путешествовала в ТХ-19, забыла, как здесь всё устроено. Чёрт его знает, как потом вызволяла бы чемодан, битком набитый подарками для хозяев и завсегдатаев «Крепости». В кои-то веки не надо хитрить и придумывать, менять упаковки и отклеивать этикетки, всё куплено в Лондоне, это нормальный человеческий город, его существование не вызывает сомнений, на всех местных картах он есть.

Вернулась в зал, обвела глазами неподвижные и медленно ползущие багажные ленты – ну и где тут моя? Наверное, где-то должно быть табло с расписанием; так, надо вспомнить, откуда я прилетела? Из… Ну конечно из Лондона, голова ты дырявая, горе моё, – думала Надя по-русски, этот язык почему-то лучше других известных ей языков ТХ-19 подходил, чтобы ругать себя. Но тут увидела на самой дальней от выхода ленте свой огромный радужный чемодан – специально самый яркий купила, чтобы было заметно издалека. И получается, правильно сделала, – ликовала Надя, пока вприпрыжку неслась к чемодану. – Я молодец, ай да я!

От всего этого так запуталась в собственных чувствах, что уже сама не знала, какая она сейчас. Испуганная? Счастливая? Растерянная (ой, это точно да). Сердитая? Очень довольная? Твёрдо намеренная отдать подарки и поскорей отсюда сбежать? Предвкушающая новые приключения? Влюблённая? Очарованная? Раздражённая? Да всякая, – думала Надя. – В любых обстоятельствах я – это сумма разных меня.

В зале среди встречающих она сразу увидела двух Самуилов. Один в разноцветном тулупе, почти точной реплике улимхайского, только тонком и лёгком, чтобы в межсезонье можно было носить, второй – в своей старой оранжевой шубе, забыть которую невозможно, хотя он уже много лет этот ужас не надевал. Пока Самуилы приветственно махали руками, пробиваясь к ней через толпу, Надя успела подумать, что с этими несбывшимися вероятностями, в которых чёрт ногу сломит, Самуил вполне мог как-нибудь нечаянно раздвоиться. Или даже нарочно, если понадобилось для дела. Хотя невозможно представить, что это за дело такое, ради которого необходимо отрастить двойника. Ладно, двое так двое, бывает. Всяко лучше, чем ни одного. Но зачем он в таком виде меня встречает? – возмущённо думала Надя. – Должен же понимать, что я испугаюсь. Оба должны понимать!

А потом она разглядела копну смоляных кудрей над оранжевыми плечами и рассмеялась от облегчения – ну я и дурища, чужую шубу может надеть кто угодно, ура, не двойник!

Тим, которого она вообще не заметила, потому что он подобрался сзади, обнял её первым, и Надя заорала от неожиданности, но тут же повисла у Тима на шее и гаркнула прямо в ухо:

– Хулиган! И вы хулиганы, – сказала она наконец протолкавшимся к ним Артуру и Самуилу.

– Мы-то почему? – дружно удивились они.

– Я сразу узнала шубу и подумала, тебя стало две штуки. Чуть не грохнулась в обморок. Доппельгангер! Мистический роковой двойник!

– Это не шуба, – строго сказал Самуил. – А пальто. Ткань только имитирует мех, но им не является… – осёкся и рассмеялся: – Извини, занесло. Две штуки меня – это, конечно, гораздо важнее! В интересную сторону у тебя работает голова.

– В какую может, в такую работает, – фыркнула Надя. – Я три часа в самолёте спала и боялась. И чуть не вышла без чемодана. А тут два тебя. Как же я рада, что ты это ты, а не он! – сказала она Артуру. – Извини, что не сразу тебя узнала. Просто увидела знакомую шубу. Ну и не ожидала, что ты приедешь в аэропорт.

– Не узнала – значит буду богатым, – отозвался Артур. – Мне как раз срочно надо, нам пришли счета за отопление, воду и свет. А здесь я в роли секьюрити.

– Чего? – изумилась Надя.

– Охранника, – перевёл он.

– Да слово-то я понимаю. Но ты – и охрана?! С каких это пор? Чокнуться можно. Ты что, этих двоих охраняешь? А от кого?

– Их-то зачем, – улыбнулся Артур. – Я вон кого охраняю. Данка его без меня не отпустила бы ни за что.

И распахнул свою шубу (не серчай, дорогой Шала Хан, конечно, пальто).

– Нахренспляжа! – завопила Надя так громко, что на неё обернулись все прилетевшие и встречающие. И на всякий случай поспешно двинулись к выходу, а то мало ли что.

Сонный кот, угревшийся под пальто, не особо жаждал общения. Неохотно открыл один глаз. Но увидев Надю, потянулся к ней всеми лапами. А Надя к нему – всей собой.

– Раусфомштранд тяжёлый, – напомнил Артур, отдавая Наде кота.

– Ничего, удержу, – сказала она. Взяла на руки кота и заплакала. Объяснила сквозь слёзы: – Я в порядке, это от радости. Что Нахренспляжа меня встречает. И что в Вильнюсе оказалось не страшно. И что Самуилов не два.

– Чего мы стоим, поехали в «Крепость», – предложил Самуил, ухватив её чемодан. – Я тут машину…

– Угнал? – восхитилась Надя.

– Нет. Прости, дорогая. Просто взял напрокат.

* * *

– Дана. Ты лучше всех в мире, – сказала Надя. – Ты отпустила Нахренспляжа меня встречать!

– Ну так с Артуром же, – улыбнулась Дана. – Это всё равно что сама с ним поехала. Я бы и поехала, но мне написал Степан, что ведёт к нам коллег с работы. Им руководство велело срочно устроить тимбилдинг, в смысле совместную пьянку, а в такую холодрыгу все хотят пить глинтвейн. Пришлось его срочно варить, а этим лучше мне заниматься. Артур по рецепту делает, и рука у него хорошая, но у меня почему-то всё равно получается гораздо вкусней.

– Просто ты знаешь, что такое «вкусней», – объяснил Артур. – И намеренно этого добиваешься. А я неразборчивый. Для меня все глинтвейны в мире примерно на один вкус.

Он чуть не добавил, что тело ему досталось в этом смысле не особо удачное. С пониженной чувствительностью к запахам, вкусам и прочим приятным вещам. Но с учётом всех обстоятельств – счастье, что хоть какая-то есть! Однако в последний момент спохватился – марсиане, конечно, сами будь здоров странные, а всё-таки вряд ли рассказ о захвате чужого тела после собственной физической смерти – подходящая тема для дружеской болтовни. Поэтому Артур прикусил язык и погладил куницу Артемия, ловко забравшегося к нему плечо.

– Хипстеры нам кучу денег оставили, – сказала ему Дана. – Можешь больше не переживать за счета.

– А всё потому, что Надя меня не узнала. И сразу свалилось богатство! – обрадовался Артур. – Всё-таки крутая примета. Срабатывает всегда.

– А почему в «Крепости» пусто? – спросила Надя. – Где все?

– Так границы открыли же, – усмехнулась Дана. – Стало можно ездить без тестов и QR-кодов. И наши как с цепи сорвались. Ну, это можно понять. Три Шакала поехал к сыну в Ирландию. Скоро уже вернётся, он вчера мне звонил. Андрей, который живёт по соседству, – помнишь? – уехал на Корсику. Сказал, что будет сидеть у моря, пока деньги на карте не кончатся, а потом как-нибудь автостопом доберётся домой. У Борджиа выставка в Венгрии, которая ещё в апреле двадцатого должна была быть…

– Так он художник? – удивилась Надя.

– Он ювелир. Но такой, непростой. Так что, считай, художник. Если интересно, он Йонас Каралис, сама загугли.

– Ещё как интересно. Но на моём кармане лежит Нахренспляжика. Значит, потом посмотрю. А Наира? И Отто?

– Отдали кота Артуру и умотали в Германию.

– Уехали без кота?! – ужаснулась Надя, не в силах вообразить подобное вероломство.

– Ну так не навсегда же. Заберут у отца машину, и сразу назад. А все остальные на месте. С хипстерами вы всего на четверть часа разминулись; ну, это ты уже поняла. Юрате, наверное, скоро объявится, она каждый вечер заходит сейчас. Вообще, у нас обычно много народу, даже больше, чем раньше, это просто ты так удачно попала, что нет никого, кроме нас. С Мальвиной только всё плохо, война в Украине её подкосила. Как узнала, сказала: всё, пора помирать. Заперлась дома, никуда не выходит и к себе никого не пускает, даже меня. Она же Вторую мировую немножко застала, хотя совсем маленькая была. Помнит, как соседний дом разбомбили. И как взорвался вокзал[34].

– Бедная! – вырвалось у Нади.

– Да. Хуже всех сейчас таким старикам, как она. Которые помнят, что такое война. И ждут её здесь со дня на день. И не верят, что доживут до конца.

– Тут у вас всё будет нормально, – твёрдо сказала Надя. И почти беззвучно прошептала то же самое на родном языке, для маскировки уткнувшись в загривок кота.

– Все мне так говорят, – вздохнула Дана. – Я даже почти в это верю. Очень стараюсь. Ну, мне-то всяко легче, чем старикам.

– В окончание карантина ты тоже не верила, – весело напомнил Артур с подоконника. – И кто оказался прав? Надо было спорить с тобой на деньги. С другой стороны, ты бы всё равно расплатилась из общего кошелька.

* * *

Надя (Дилани Ана) вышла из бара через заднюю дверь, чёрным ходом. Мало кто из завсегдатаев «Крепости» знает, что эта дверь вообще есть. Это не то чтобы тайна, просто обычно никто не обращает внимания, что там в конце коридора, за туалетом. А даже если увидит, сразу забудет, подумаешь, великое дело – какая-то дверь, может, там у хозяев кладовка, а может, как во многих старых домах, бывший проход к соседям, давным-давно заделанный с той стороны.

Надя эту дверь когда-то случайно заметила, разыскивая туалет. А что не забыла, за это спасибо профессии. Все Ловцы книг в каком-то смысле разведчики на чужой территории, поэтому их на обязательном для всех студентов спецкурсе учат, как надо себя вести, чтобы иметь преимущество в экстренной ситуации (как минимум дополнительную секунду, позволяющую вернуться домой). Ловец должен быть любопытным и наблюдательным. Любое помещение, где окажется, по возможности исследовать и изучить, особенно входы и выходы, укрытия, кладовые, подсобки и прочие тайники: для ухода из потусторонней реальности Ловцам необходимо уединение, не всем, но почти. Поэтому, обнаружив дверь в коридоре, Надя её осмотрела и выяснила, что та заперта изнутри на щеколду, открывается тихо, без скрипа и ведёт на чёрную лестницу, откуда можно пройти в подъезд или выйти во двор. Не то чтобы Надя всерьёз полагала, будто однажды ей придётся спасаться из «Крепости» бегством, но всё равно была очень довольна, что знает про эту дверь.

Сейчас это знание оказалось полезным, потому что Надя не хотела придумывать объяснения, куда и зачем ей надо немедленно отлучиться буквально на пятнадцать минут. Конечно, всегда в крайнем случае можно сказать на родном языке: «Никто не заметит, как я вышла на улицу», – и тогда уж точно никто не заметит, даже если по дороге к выходу всех растолкаешь локтями, наступишь на чью-нибудь ногу и разобьёшь стакан. Но случай был совершенно не крайний. И без слов можно справиться. Особенно если знаешь про дверь.

Надя и себе-то сейчас ничего объяснять не хотела. Просто взяла и пошла. Бывают такие поступки, которые надо совершать не обдумывая, потому что, подумав, скорее всего, не сделаешь. А не делать – нельзя.

Где квартира Мальвины, Надя знала – в бельэтаже, прямо над «Крепостью». Это много раз в её присутствии обсуждали, особенно когда наверху начинался грохот – то ли соседка в полночь перестановку затеяла, то ли бьёт зеркала, рассердившись на свои отражения, то ли, вообразив себя летающей феей, прыгает со шкафа с раскрытым зонтом.

Номера квартир на лестничной площадке были удивительные. 7, 2 и Мальвинина – 15-А. Надя невольно зауважала неведомую контору, которая распределяет квартирные номера. Во всех реальностях, где она побывала, включая похожий на сновидение Эль-Ютокан, с нумерацией домов и квартир был полный порядок (на местный лад, но вполне поддающийся пониманию), а эти устроили хаос на ровном месте неизвестно зачем (скорее всего, просто так).

Надя не любила насилие, поэтому сперва просто позвонила соседке в дверь. Без особой надежды, но проверить-то надо. Вдруг Мальвина так стосковалась по человеческому общению, что решит ей открыть. Пять раз нажала кнопку звонка, подождала, прислушиваясь, убедилась, что соседка не спешит открывать, вздохнула, сказала вслух, не на родном языке, по-английски: «Come on, open the door[35]». Адрэле из Сообщества Девяноста Иллюзий легче лёгкого подчинить чью-то волю, но никто не любит так поступать с друзьями и близкими, даже просто знакомыми без крайней нужды. И Дилани Ана (Надя) в этом смысле не исключение. Поэтому ещё давно, в начале карьеры изобрела компромисс. Она любила английский больше всех остальных языков ТХ-19 и была уверена, что в её устах он обретает особую силу, не как родной, но почти; ну или ладно, допустим, ей просто везёт, когда она говорит на английском, значит, в экстренных ситуациях надо на нём говорить.

Английский язык отчасти сработал. Дверь не открылась, но Надя услышала голос:

– Я никуда не поеду. Буду здесь помирать.

– Так и не надо ехать, – поспешно сказала Надя. Хотела добавить, что не надо и помирать, но не успела, соседка её перебила:

– Как же не надо? Надо в эвакуацию. Почему нас никто не увозит? Я литовка по папе. С литовской фамилией. Русские всех литовцев убьют и сошлют в Сибирь.

– Не убьют, не сошлют, – пообещала Надя. – Никто вас не тронет. Война далеко.

– Война очень близко, – возразила Мальвина. – Она уже почти здесь! В городе пахнет палёным. Я узнаю эту вонь. Так пахнет, когда горят люди. Человеческие тела. А ночью, когда в городе тихо, слышно, как мёртвые страшно кричат.

Надя содрогнулась, потому что на миг ей поверила. Вот так и знала! Не зря опасалась идти сюда. Но взяла себя в руки – спокойно, моя дорогая, мало ли что бедняжке мерещится, ты-то пока не сошла с ума.

– Everything is fine. Come on out[36]! – сказала она на непонятном Мальвине английском. И добавила на понятном ей русском: – Всё хорошо. Война далеко. А то бы я ни за что сюда не приехала. Я очень боюсь войны. Даже книжек о войне не читаю, после них мне снятся страшные сны.

– Мне и без книжек снятся, – пожаловалась Мальвина. И чуть-чуть приоткрыла дверь.

– Так ты Наденька! – воскликнула она почти прежним звонким и громким голосом. – Не узнала тебя. А я лежу, помираю, в доме не прибрано. Извини, я плохая хозяйка, не могу тебя в гости позвать.

– Не надо звать в гости, – сказала Надя. – Лучше сама ко мне выходи. Я же тут совсем ненадолго, проездом. Мы все трое приехали – я, Самуил и Тим.

– А злющий этот ваш почему не приехал? Вы что, поругались? – заинтересовалась соседка, которая упорно считала Мишу (Анн Хари) злющим, хотя он ни разу её не обидел (и вообще в последнее время вроде бы никого).

– Не поругались, – заверила её Надя. – Просто он отпуск взял.

– Когда я была молодая, работала без всякого отпуска, – сварливо, совершенно как в прежние времена, заметила старуха Мальвина. – Не было у нас отпусков! – И помолчав, сказала: – Ты добрая ведьма. Когда я тебя в первый раз увидела, сразу так подумала. И угадала! Ты пришла, и палёным больше не пахнет. Может, теперь даже мёртвые ночью не закричат.

– Так выходи, – снова предложила ей Надя. – Я добрая ведьма и очень соскучилась. Дана говорит, ты к ней больше не ходишь, и я решила, раз так, сама тебя навещу.

– Да я бы, может, и вышла, – нерешительно сказала Мальвина. – Но я как лахудра, в халате. Нельзя в таком виде людям показываться. Я люблю нарядная быть.

– Ну я-то не «люди», – напомнила Надя. – Мы с Марса. Нам всё равно.

– Дурики вы, а не с Марса, – неожиданно здраво заметила старуха Мальвина. – Данка пошутила, а вы и поверили! У марсианов щупальцы должны быть.

Надя не придумала, что на это ответить. Да и чёрт с ним, с ответом: Мальвина открыла дверь и вышла на лестничную площадку, всклокоченная, исхудавшая, в бывшем жёлтом, а теперь почти сером банном халате и в одном шерстяном носке. Вторая нога была босая, с давно не стриженными даже не ногтями – когтями, бугристая от вздувшихся вен. Но это не имело значения, главное, глаза у соседки оказались ясные, спокойные и внимательные. Такие как надо глаза.

– У вас всё будет отлично, – почти беззвучно сказала Надя на родном языке. И повторила по-русски: – Всё будет отлично. Не бойся. Не надо тебе раньше времени помирать.

– А сначала это что, заклинание было? – оживилась старуха Мальвина. – Научишь меня? Я родилась настоящей ведьмой, в прабабку пошла. Да научиться не получилось. Какое колдовство при Советах. А теперь не пропадёт мой талант!

Надя рассмеялась, крепко её обняла и немножко покружила, как маленькую девчонку, соседка так себя голодом заморила, что не весила почти ни черта. А потом шепнула на ухо: «Everything will be fine here[37]». Людям из ТХ-19 на языке Сообщества Девяноста Иллюзий говорить не положено, но не беда, английский тоже сойдёт.

– Эврифин вилби файнхи! – зачарованно повторила Мальвина. – Так правильно?

– Да, – легко согласилась Надя, не склонная придираться к людям, которые не работают под её руководством в отделе переводов ТХ-19 издательского дома Сэњ∆э. И строго добавила: – Выучи наизусть и говори почаще. Но только смотри, чтобы никто не услышал. Другим людям это заклинание знать нельзя. Как становится страшно, сразу говори заклинание, и страх пройдёт. А когда сама успокоишься, тем более повторяй заклинание. Так понемножку всех вокруг и спасёшь.

Надя (Дилани Ана) терпеть не могла обманывать, ни на каком языке, в своё время она научилась намеренно врать последней на курсе, еле-еле, с четвёртой попытки сдала соответствующий зачёт. Но врать старухе Мальвине оказалось очень легко и даже отчасти приятно. Надя чувствовала себя так, словно говорит несомненную правду – да естественно, заклинание, что же ещё. Чёрт их знает, этих людей из ТХ-19, может, у них враньё становится правдой, когда один человек безутешен, а другой метёт что попало, лишь бы тому стало легче? И безутешный искренне, истово верит всему, что услышит, потому что иначе не сможет жить? В конце концов, – напомнила себе Надя, – из этой лжи, фантазии, выдумки во спасение мы сами когда-то каким-то немыслимым образом родились.

– Эврифин вилби файнхи, – шмыгнув носом, сказала старуха Мальвина. – Я не забуду. И всех спасу. Ты же сейчас пойдёшь к Данке? Дождись меня там обязательно. Я умоюсь, оденусь и тоже приду.

* * *

Надя подозревала, что её отсутствие не прошло незамеченным. Поди не заметь, когда в «Крепости» так мало гостей. И теперь все станут расспрашивать, куда уходила, почему, да зачем. Это, конечно, не тайна, но пусть бы лучше сами как-нибудь догадались. Ей сейчас не хотелось об этом вслух говорить.

Ладно, – думала Надя, – Тим с Самуилом понятливые, сразу увидят, что меня сейчас лучше не тормошить. А Дана с Артуром? Не хотелось бы их обманывать. Я уже и так сегодня на декаду вперёд наврала.

(На самом деле Дана с Артуром ещё какие понятливые. За столько лет в баре хочешь не хочешь научишься с первого взгляда угадывать, к кому сегодня с расспросами лучше не приставать. Просто у Нади до сих пор не было случая убедиться в их проницательности. И в этот вечер тоже не вышло – их всех отвлекли.)

У стола, который в «Крепости» считается барной стойкой, стояла Юрате и деловито выгружала из рюкзака какие-то разноцветные свёртки. Наде в первый момент показалось, она такая огромная, что занимает практически всё помещение и заодно его освещает, мерцая по контуру как новомодный фонарь. Надя моргнула от неожиданности, и это сразу прошло. Юрате снова стала совершенно обычная. То есть, прекрасная, как всегда. Зато теперь Надя разглядела узоры на свёртках и сразу узнала в них буквы эль-ютоканского алфавита. А потом прочитала: «Приют дурака». Да они тут вконец оборзели! – восхитилась она.

Юрате заговорщически ей подмигнула – дескать, рада, что смогла тебя удивить. А вслух сказала:

– Явилась, пропажа. Давай обниматься, пока у нас руки чистые. Если тебе неловко, могу сказать «мяу».

Надя рассмеялась от неожиданности. И первая крепко её обняла.

– Мне ловко! Но «мяу» всё равно скажи.

Юрате не заставила долго себя упрашивать, взвыла призывным мартовским мявом. Надя одобрила:

– Шикарный из тебя получился бы кот.

Кот Раусфомштранд, до сих пор мирно дремавший в кресле, приоткрыл один глаз и недовольно мяукнул, напоминая своей вероломной любимице, что шикарный кот тут только один.

– Извини, дорогой, – спохватилась Надя. – Это было сослагательное наклонение. «Получился бы». «Бы»! Понарошку. Как будто. Не взаправду. Просто такая игра.

– Пока вы тут отношения выясняете, люди голодают. Например, я, – укоризненно сказал Артур и сам достал из Юратиного рюкзака розовый свёрток. Спросил: – Данка, тебе как всегда с огурцами?

– Зелёный, ага.

Тим с Самуилом, до сих пор хранившие невозмутимость, изумлённо переглянулись. «Как всегда», понимаете ли. Как всегда!

Юрате, страшно довольная их реакцией, предложила:

– Налетайте давайте. Отличные гамбургеры. Друг мне их регулярно таскает из какого-то своего любимого кабака.

– Гамбургеры – убиться. Лучшие в мире, – подтвердила Дана.

Во всех изученных нами мирах, – мысленно согласилась с ней Надя. Но вслух ничего не сказала. Всё-таки тут, как ни сложно в это поверить, ТХ-19. Местным про множественность миров не положено знать.

Она выбрала гамбургер в синей обёртке, классику, без добавок. Развернула, откусила, закрыла глаза и несколько секунд наслаждалась полной дезориентацией. Вроде бы всё ещё в «Крепости», но отчасти всё-таки в Эль-Ютокане – по мнению нёба и языка.

– Чокнуться можно, – резюмировал Тим, проделавший то же самое.

– В смысле так вкусно? – невинно спросила Юрате. И он, конечно, ответил:

– Ага.

– А можно ещё один? – поинтересовался Артур. – Но учти, если нельзя, всё равно утащу, просто убегу с ним на улицу, чтобы не смогли отобрать.

– Да сколько угодно, – улыбнулась Юрате. – Я же на кучу народу рассчитывала, а у вас сегодня почти никого.

– По чрезвычайно удачному совпадению, – промычал Артур с набитым ртом. – Если бы у наших хипстеров затянулся тим-билдинг, я… ох, боюсь, я бы выгнал их вон! Мне обычно почти всё равно, какая еда, лишь бы она вовремя подвернулась под руку, но эти гамбургеры будят во мне зверя. Такого, совсем озверевшего. Счастье, что всё остальное время он спит!

Куница Артемий посмотрел на Артура так выразительно, что все присутствующие почти услышали, как тот ворчит: «Ишь, размечтался. Какой из тебя, к лешим, зверь».

– Ой, у меня же эль в чемодане! – спохватилась Надя. – Разливной, из любимого паба. Правда, всего две бутылки, больше по весу не влезло бы. Но поделим уж как-нибудь.

«Всего две бутылки» оказались пластиковые, полуторалитровые, а эль – густым, как слегка взбитые сливки, горьковатым, ореховым и медовым, оставляющим в горле явственную сладость родниковой воды.

– Вот ты умеешь выбирать гостинцы! – восхищённо заключил Самуил.

– Зато раздавать не умею, – вздохнула Надя. – Только сейчас про них вспомнила. У меня в чемодане страшенная куча всего. Особенно сыра из виски. Ну, в смысле, с добавлением виски, не из него одного. И печенье. Англичане умеют печенье! И ещё я не помню что. Только я не делила и не заворачивала. Не успела. Думала, по дороге в машине, но в машине был кот. Дана, а можно я просто всё на стол тебе выгружу? А ты уже сама разберёшься, что в баре оставить и давать попробовать всем, кто себя хорошо ведёт, что отложить для кого-нибудь из отсутствующих, а что унести домой.

– По-моему, отлично ты раздаёшь гостинцы, – рассмеялась Дана. – Зачем делить-паковать, когда можно просто отдать всё мне, и дело с концом.

В этот момент дверь бара открылась, пронзительно скрипнув, чего прежде за ней не водилось. Но дверь можно было понять. На пороге стояла старуха Мальвина, исхудавшая до прозрачности, но парадоксальным образом помолодевшая, в красно-чёрном опереточном платье до пят. На голову она намотала то ли скатерть, то ли просто большой платок с бахромой, из-под него выбивались кудрявые пряди наскоро вымытых, ещё влажных волос.

– Ты ж моя дорогая! – воскликнула Дана. – Пришла такая нарядная. Вот молодец!

– Это платье я себе ещё в школе сшила, – сказала соседка. – Чтобы носить, когда стану артисткой, и меня позовут сниматься в кино. Не пригодилось. И быстро стало мало. Но я не могла с ним расстаться. Ни подарить, ни продать. А сегодня померила – снова влезаю. Я стала красавица! Фигуру придётся теперь соблюдать.

– Я тебе дам – фигуру! – строго сказала Дана. – Ты вообще когда ела в последний раз?

Старуха Мальвина просияла:

– Вот спасибо, моя золотая! Знаешь, сколько лет меня никто не спрашивал, когда я поела? С пятьдесят девятого года. С тех пор, как бабушка умерла.

Артур протянул ей гамбургер в синей бумаге. Сказал:

– Отрываю от сердца практически. Но для тебя ничего не жаль.

– Ей нельзя на голодный желудок! – схватилась за голову Дана. – Плохо же станет. После голодовки надо кашу сначала. Или бульон. Или сок.

– Да можно, – улыбнулась Юрате. – Не станет ей плохо от этой булки с котлетой. Станет совсем хорошо.

* * *

Потом, уже дома, в квартире Тима, когда Надя, уставшая от впечатлений этого бесконечного дня, переоделась в пижаму и легла на кухонный диван, Самуил, всё это время державшийся молодцом, в смысле не пристававший с расспросами и даже не особо злоупотреблявший недоумёнными взглядами, сказал:

– Ладно, с эль-ютоканскими гамбургерами условно понятно. Юрате есть Юрате. Кто-нибудь их ей приносит. Как я сигары из Тёнси ношу. Но Мальвина-то как ожила! Что ты с ней сделала, дорогая?

– Да ничего особенного, – сказала Надя, кутаясь в одеяло. – Просто немножко её успокоила и научила волшебному заклинанию.

– Что?!

– Что слышал. Волшебному заклинанию. Теперь она всех спасёт.

Тим засунул голову в кухню, спросил:

– Ты что, волшебные заклинания знаешь? В книгах вычитала, или местные рассказали? А чего раньше молчала? Давай тогда и нас научи!

– Да запросто, – легко согласилась Надя. И громко продекламировала, старательно копируя Мальвинино произношение: – Эврифин вилби файнхи. Такое у меня заклинание. Спасает вообще от всего.

В кухне воцарилась звенящая тишина. Вообще Ловцы книг, по статистике, довольно часто сходят с ума в потусторонних реальностях. Какой бы хорошей ни была подготовка, а психика – штука хрупкая, никогда не знаешь заранее, чего от неё ожидать. Ничего особо страшного в этом нет, при условии, что рядом окажется кто-нибудь из своих, отведёт домой и сдаст на руки опытному психиатру, потому что будь ты хоть сто раз адрэле великой силы, а лечить безумца всё-таки должен специалист. Вот о чём сейчас думал Тим – хорошо, что мы рядом! А всё-таки не надо было её в ТХ-19 тащить.

– Издеваешься, – наконец резюмировал Самуил.

– Нет, – улыбнулась Надя. И повторила, на этот раз не кривляясь: – Everything will be fine here. – Объяснила ошеломлённым друзьям: – Просто Мальвина не знает английский. Это большая удача. Плюс у неё прабабка ведьмой была.

* * *

• Что мы знаем об авторе этой книги?

Что вряд ли уместное здесь и сейчас стремление автора спасти всё живое – это не желание, не умственная концепция и не цель, какая тут может быть цель. А состояние, как будто горячий ветер дует из центра воли (солнечного сплетения; не то чтобы именно «из», скорее, насквозь). Он просто дует, ты просто дуешь, никто ничего не хочет и не планирует. Но в бесконечности времени и пространства есть условная точка, в которой всё живое в порядке, живёт, спасено, а у тебя есть связь с этой точкой, ты луч, устремлённый в её направлении, вот и всё.

(Что ты при этом думаешь и чего хочешь, не имеет значения, оно – для развлечения горячего ветра смешной анекдот.)