К часу ночи все наконец разошлись, а Дана осталась в «Крепости». Артур не хотел идти без неё, но Дана его убедила. Дома кот и куница, чуткие и чувствительные, не стоит к ним в таком настроении приходить. Но бросать зверей одних до утра – не дело. Их надо как минимум покормить. А с Артуром звери отлично ладят. И с настроением у него по умолчанию всё в порядке. После смерти Пятрас разучился испытывать горе. Максимум может чуть-чуть за компанию погрустить.

В общем, Артур ушёл, Дана заперла за ним дверь на ключ и щеколду, разложила кресло-кровать, старое, но хорошее, легко раздвигается и довольно удобно лежать. Артур недавно привёз его от родителей – вдруг пригодится. И вот пригодилось, как в воду глядел. Для Даны Артуровские родители были чем-то вроде сказочных духов-предков: она никогда их не видела, но регулярно получала дары. Иногда она думала, нет никаких родителей, Пятрас-Артур их выдумал, а сам, уходя из бара, растворяется в темноте. Но это всё-таки вряд ли. Иногда Артур ночевал у Даны и оставался нерастворимым. Да и родители для духов-предков как-то подозрительно часто ему звонят.

Дана думала про Артура и почти улыбалась, застилая кресло-кровать всеми пледами, какие нашла. Уснуть сейчас вряд ли получится, но в конце такого тяжёлого дня даже горевать лучше лёжа. Если уж приспичило горевать.

Чего меня так накрыло? – думала Дана. – Война – это страшное горе, но в этом мире всегда идёт какая-нибудь война. Много войн, одна другой кровожадней и гаже, я давно это знаю, не вчера родилась. Что, теперь слишком близко? Страшно, что нам тоже достанется? Но я же на самом деле не боюсь ни черта. Нелепо было бы продолжать бояться смерти рядом с Пятрасом, который как хитрый сказочный трикстер её обманул. Вернее, договорился, что будет, как он захочет. Но это даже круче, чем просто перехитрить.

Дело не в смерти, – думала Дана. – А в том, что я люблю свою – нашу общую – жизнь. Хорошая получилась, как её не любить. А теперь от неё осталось так мало. У меня и вокруг, везде. Когда я в последний раз говорила, проснувшись, «спасибо» за ещё один новый день? Кажется, прошлым летом. Или в начале осени. Точно, в двадцать первом году, в холодном, как март, сентябре. А потом начало сгущаться что-то неописуемое. Какая-то совсем уж тошнотворная мгла. Я же, к сожалению, не шутила, когда сочиняла за Борхеса про множественность адов, где все опускаются ниже и ниже, и ниже, всегда есть куда.

Дело, – думала Дана, – в том, что всё оказалось напрасно, неуместно и зря. Даже «Крепость». Прежде всего – она. Я же долго была уверена, что весь мир постепенно становится лучше, раз тут снова возможны настоящие чудеса. Мне казалось, наша «Крепость» – только начало чего-то прекрасного, первая точка опоры, ну или не первая, а две тысячи семидесятая, или даже трёхмиллионная, и слава богу, этому новому, неизвестному, невероятному, но уже почти ощутимому для воплощения нужно очень много опор. Но никакая мы не опора, а всего лишь счастливая флуктуация, кратковременный сбой. Этот новый бравый взбесившийся мир нас задавит, не чумой, так войной, не войной, так возьмёт измором, уж придумает что-нибудь.

Все мои усилия, – думала Дана, – тщетны. Да и сколько там тех усилий – сраный подпольный бар. Ладно, не сраный, отличный бар получился, волшебная лавка с блэкджеком и марсианами, но это не помогло. Ничего оно не изменило; собственно, и не могло. Пока мы тут беспечно мешали коктейли и резали бутерброды, радуясь, что ловко всех провели, человеческий мир становился всё гаже, хоть вовсе на улицу не выходи. Болезнь не страшнее иного сезонного гриппа, искусственно организованная паника, на которую все повелись, и неминуемая расплата: бессмысленный карантин, пустые тёмные улицы, закрытые страны и города, полицейские облавы, конские штрафы за дыхание свежим воздухом, объявления на дверях магазинов «запрещено входить старикам», принудительная вакцинация непроверенной дрянью под расписку, что жертва берёт ответственность за последствия на себя, платные тесты, проверки, слежка, доносы, страх, тупость, трусость и всеобщая взаимная ненависть – от бессилия, от тоски, просто так. Даже логично, что эта тошниловка закончилась взрывами; странно, что только одну Украину бомбят. Чем они хуже прочих? Просто порвалось, где тонко? Впрочем, понятно, что это только начало. Кто их теперь остановит. Самый поганый из всех возможных достался нам вариант.

То есть, – думала Дана, – эта война по соседству просто стала последней каплей. Как будто весь человеческий мир громко сказал мне дружным, слаженным хором: «У тебя ничего не вышло, ты не нужна, поняла?» Наша «Крепость» ещё стоит, но я в неё больше не верю. То есть не верю, что смысл, который мне сдуру мерещился в ней и в нас, по-прежнему есть. Мы не точка опоры. С нас ничего не начнётся. Нечему начинаться в мире, где большинство населения хочет только мучить, принуждать, убивать.

Телефон в кармане тихонько звякнул. От Артура пришло сообщение: «Хищники сыты. Wish you were here[23], но ладно, главное, ты в принципе есть».

Дана написала: «Ты лучше всех в мире», – как отвечала Артуру почти всегда. Поколебавшись, добавила: «Я посплю, успокоюсь и приду к вам с утра». Мрачно подумала: с каких это пор я начала ему врать? «Посплю», «успокоюсь» – звучит отлично, но зачем невозможное обещать? Однако стоило лечь, и на смену острому горю пришла такой же силы усталость, а глаза закрылись практически сами собой. Засыпая, успела подумать: какое снотворное кресло-кровать нам досталось! Всё-таки духи-предки, и хоть ты что.

Дана сквозь сон услышала, как с тихим скрипом открылась и с приглушённым стуком захлопнулась дверь. Сперва решила, что так и надо, наша «Крепость» подпольный, а всё-таки бар, сюда постоянно кто-то заходит, и слава богу, а то непонятно, на какие шиши мы с Артуром бы жили и оплачивали счета. Но потом спохватилась: так мы же закрыты! Я здесь ночевать осталась. И дверь заперла.

Всё остальное она тоже, конечно, вспомнила. В смысле последние, мать их, новости. И почему домой к зверям не пошла. Волна ослепительно-тёмной боли поднялась из солнечного сплетения и накрыла её с головой. Какая разница, кто там хлопает запертой дверью, что вообще происходит, какого хрена кого-то сюда принесло.

– Если вам показалось, что я вас разбудил, извините, – сказал кто-то, Дана его не видела, она сейчас вообще ничего не видела, кроме собственной тьмы, хотя какой-то частью сознания равнодушно отметила, что включили лампу у входа, тусклую, красноватую, как остывающая звезда.

– На самом деле вы мне сейчас просто снитесь, – добавил голос. – А я, соответственно, вам.

Когда сновидцу говорят, что происходящее ему снится, он чаще всего просыпается (если не научился всеми этими процессами осознанно управлять). И Дана, можно сказать, проснулась. Метафорически. То есть просто вернулась к реальности, где не то чтобы вовсе не было страшной мучительной боли-тьмы, просто кроме неё было всё остальное – «Крепость», высокий стол, заменяющий барную стойку, полки с посудой, плита, холодильник, кресло-кровать и она сама, укрытая слишком короткими пледами из IKEA, зато сразу тремя. Света единственной лампы хватило разглядеть, что в синем кресле в самом дальнем углу сидит мужчина, но его лицо оставалось в тени.

– Если вы не против, я смешаю себе джин-тоник, – сказал неизвестный (неузнанный) гость. – И покурю. Ужасно соскучился по вашему курящему бару! Давайте вы включите вытяжку. Или просто откроем окно.

Вот теперь Дана его узнала. Соскучился по курящему бару! Сразу стало понятно, кто он.

– Вы всё время говорите, что мы вам снимся, – сказала она. – А деньги оставляете настоящие. Я несколько раз специально проверила. С положительным результатом. Взяли у меня в супермаркете вашу десятку. И банкомат её без возражений всосал.

– Ну так просто мне всегда снится, что я оставляю вам настоящие деньги. Я порядочный человек, – рассмеялся старый клиент, до сих пор незнакомец, мечтательный курильщик, любитель джин-тоника, которого Дана с Артуром между собой называли «Поэт».

Дана решительно встала, благо легла спать одетой, в свитере и спортивных штанах. Она и дома так часто спала в последнее время, иногда даже не расстилая постель, прямо на покрывале, укутав ноги старым пальто. Не потому что мёрзла, в квартире было тепло, просто когда живёшь в состоянии глубокого горя (Дана боролась с ним яростно, но почти безуспешно весь январь и февраль), пижама и чистые простыни добавляют к горю ощущение полной беспомощности, а обычная уличная одежда почему-то успокаивает, поддерживает, помогает уснуть.

– Надеюсь, вам снится, что у нас есть лёд, и тоник, и джин, – сказала она Поэту. – Лично я не уверена. Просто не помню. Сейчас поглядим… Да, всё на месте. Значит, сделаю вам джин-тоник. А мне надо кофе. На вас варить?

– А давайте. Кажется, именно кофе я у вас никогда не пил. – Поэт помолчал и добавил: – Спасибо. Вы бесконечно великодушны. Что бы я там ни рассказывал про сновидения, но с вашей-то точки зрения я припёрся сюда среди ночи. И бесцеремонно вас разбудил.

– Это да, – усмехнулась Дана. – С другой стороны, в своей «Крепости» я хозяйка. Значит, ваша бесцеремонность – моя ответственность. Если бы я не хотела, вы бы и не пришли.

– Вы всё правильно про себя понимаете. Хозяйка каких поискать, – согласился Поэт.

В награду за комплимент он получил джин-тоник с розовым джином, недавно вошедшим в моду и достаточно дорогим. Дана его точно не покупала. В её внутреннем списке «сто способов разориться» покупка дорогих алкогольных напитков для бара значилась пунктом номер один. Но это не помешало красивому модному джину появиться на полке. Молодец Поэт, что тут скажешь. Увидел сон-лакшери.

Дана отнесла гостю стакан, сказала:

– Если хотите, курите. Вытяжку я включила. А форточка у нас открыта по умолчанию даже в морозы, я её закрываю, только когда ухожу. Не представляю, как люди всю зиму живут с закрытыми окнами, раз в неделю открывают проветрить. В лучшем случае на пять минут перед сном.

– Не факт, что они вообще объективно есть, эти люди, – усмехнулся Поэт и достал портсигар.

– Ваши бы слова да богу в уши, – вздохнула Дана.

– Считайте, они уже там. Но кому от этого легче. И так понятно, что всё – иллюзии. Разного качества и разной степени достоверности. Вам досталась довольно паршивая и одновременно достаточно убедительная, чтобы могла причинить настоящую боль.

– Только это она и может, – сердито фыркнула Дана. – Больше ни для чего не годится. И посреди всего этого ужаса внезапно мы с нашей «Крепостью». Прекрасные и неуместные. Такая смешная досталась судьба.

– Нет, – возразил Поэт. – Судьба вам досталась другая. Эту вы сами связали. Как свитер, себе по размеру, такую, как захотели, модель. Из невидимых глазу сияющих нитей, которые – не иллюзия. Из которых плетётся всё… У вас кофе не сбежит, пока я тут разглагольствую?

– Не сбежит, – ответила Дана. – Не было команды сбегать.

Но всё-таки вернулась к плите, где томилась джезва, которую она зачем-то поставила на огонь вместо того, чтобы привычно, на автопилоте, как всегда поступала, проснувшись, сделать френч-пресс. Джезву Дане подарила Юрате. И кофе в ней в основном варила она сама. Так, наверное, поэтому я и схватилась за джезву, – подумала Дана. – Чтобы хоть в чём-то быть как Юрате. В любых непонятных обстоятельствах будь как Юрате! Задача невыполнимая, но сама её постановка уже хороша.

– Надеюсь, вам приснится, что кофе в «Крепости» обалденный, – сказала она Поэту. – Не уверена, что я с этим справлюсь сама. Редко варю кофе в джезве. Честно говоря, почти никогда.

– Да, естественно, обалденный, – улыбнулся тот. – Скверный кофе приравнивается к кошмару. А кошмары я смотреть не подписывался. Вот вы смеётесь, а у меня действительно договор.

– Сама бы такой подписала, – вздохнула Дана. – Если уж всё иллюзия, лучше иметь возможность выбрать, какие сны я согласна смотреть.

– Вам, к сожалению, договор не положен, – серьёзно сказал Поэт. – У нас с вами позиции разные. Вы – Хозяйка, а я – Свидетель.

– Надеюсь, защиты, – вставила Дана. Хотя не собиралась его перебивать.

Но Поэт согласился:

– Можно и так сказать. Моя задача – видеть сны об этом человеческом мире. Но не всё подряд, что тут происходит, а только то, что нравится мне. Ну, теоретически может понравиться. Так-то заранее не всегда угадаешь. Но я обычно угадываю. А если нет, просыпаюсь. Я не обязан видеть сны про всякую дрянь. Больше того, обязан таких снов не видеть. Избегать их любой ценой. То, что мне снится, наполняется силой. Становится как бы уверенней и плотней. Хорош бы я был, помогая здешним кошмарам становиться ещё сильней.

– Надо же, – удивилась Дана. – У меня в юности была романтическая идея, что, когда мы беспричинно, но безусловно счастливы, это потому, что ангелы видят нас в своих снах.

– Вряд ли я именно ангел. Хотя хрен разберёшься, что именно люди имеют в виду, когда говорят это слово. И те, кого я вижу во сне, далеко не всегда ощущают беспричинное счастье. От моего внимания многим становится не по себе. Но всё равно вы почти угадали. Насколько в принципе может угадать человек.

Дана налила кофе в чашки, одну поставила перед гостем, из второй осторожно – горячо! – отпила. Кофе и правда вышел отличный. Но горький вкус ей напомнил, как обстоят дела.

– Вам сейчас, наверное, и посмотреть-то во сне толком нечего, – сказала она.

– Да ну что вы! – улыбнулся Поэт (и Свидетель). – Времена тут у вас, прямо скажем, не очень. Но на этом фоне ещё ярче проявляются воля к жизни, сострадание, сила духа, мужество, любовь, доброта. В этом мире стало так много прекрасного, что я, как вы сами, возможно, заметили, давно у вас не бывал. Просто не успеваю! Хотя ваш бар и весь город мне нравятся. Любимые сновидения. Можно сказать, входят в мой личный топ-тен.

Дана села рядом с его креслом на пол, закрыла лицо руками, почти беззвучно сказала:

– Спасибо, что вы нас любите. Но это не помогло.

– Вам только кажется, – беспечно ответил Поэт. – Человеческий мир вечно бьётся в агонии, но вы не обязаны разделять его муку. Даже скорее обязаны не разделять. Потому что вы – это вы. Каждый должен делать что может. А вы можете очень много. Но в списке того, что вы можете, совершенно точно нет пункта «сидеть и страдать».

– Да что я могу, – пожала плечами Дана. – Разве что эту ночь продержаться. И завтра день простоять.

– А потом ещё ночь и день, – подхватил Свидетель-Поэт. – Зачем далеко загадывать. Каждый раз – всего одну ночь и день. Этого совершенно достаточно. Жизнь торжествует и продолжается, пока мне есть что видеть во сне.