Отто Штрих, красавчик, крутой фотограф, никому не известный (эпизоды, массовка) немецкий актёр, Труп, Нумирялис, Кадавер, хоть и глупо продолжать называть его этим прозвищем, подумаешь, снялся когда-то чувак для антитабачной рекламы, лежал в гробу среди белых лилий ради устрашения любителей сигарет, какая разница, кто чем занимался и как зарабатывал в старом добром (недобром!) мире, которого больше нет. Так вот, Отто (больше не Труп, хватит с нас трупов) идёт по городу Вильнюсу под мелким моросящим скорее льдом, чем дождём, месит ботинками грязную кашу, в которую превратился на тротуарах вчерашний снег. Он вышел из дома, наскоро сочинив себе дело – фотографировать прохожих, которые сегодня узнали из новостей, что бомбят Украину, сразу подумали: «Мы, чего доброго, следующие», – и бродят неприкаянные теперь. Вряд ли из этого выйдет что-то по-настоящему интересное, но пусть останется для истории, если у нас ещё будет история, – говорит себе Отто. Сам понимает, что преувеличивает опасность, зачем-то себя накручивает, но не может остановиться, да и не особенно хочет; как большинству людей, ему смутно кажется, что, если заранее испугаться как следует, до остановки холодного камня, в который от страха превращается сердце, беды не произойдёт, ей уже как бы незачем, жатва собрана, взносы уплачены, кто добросовестно умер от ужаса, пусть себе дальше живёт.
Но улицы даже в самом центре безлюдны, от этого Отто накрывает дополнительной жутью, как будто он во всём мире остался один. Это, конечно, неправда: в домах горят окна, мимо едет троллейбус, работают магазины, в кармане вибрирует телефон. Просто в такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выгонит (хороший хозяин собаку вообще ни в какую погоду не выгонит, это, слава богу, давно устаревшее выражение, но его используют до сих пор). От безысходности Отто фотографирует собственные отражения – в лужах, в блестящем боку остановившегося у светофора автобуса, в мокром асфальте и в стёклах витрин. У него уже чуть ли не сотня почти одинаковых мутных бессмысленных кадров, они никуда не годятся, но Отто продолжает снимать. Потому что пока он фотографирует, он художник, он занят делом. Можно не думать и ничего не решать.
Но чёртовы мысли всё равно лезут в голову, одна другой глупей и мрачней. Например, что его назвали Отто в честь прадеда, который погиб на Восточном фронте, под Кёнигсбергом в сорок пятом году. И теперь я тоже где-то в этих краях погибну, – уныло думает он, хотя сам понимает, что это нелепо, при чём тут имя и прадед, его бесполезная страшная гибель, сраный Восточный фронт. Здесь не фронт. Не восточный, не западный. Никакой. Напали на Украину. Никто не трогал Литву. Это меня не касается. Война не у нас, – говорит себе Отто. И сердито, с ему самому непонятным (понятным!) злорадством поправляет себя: не у них.
Не будь скотиной, пожалуйста, – думает Отто, как бы другим, спокойным и строгим голосом в той же самой перепуганной голове. – Ты давно живёшь в Вильнюсе, по собственному решению, потому что его полюбил. Ты здесь стал настоящим художником. Всему, что умеешь, не то чтобы сам научился, это город тебя научил. Ты здесь нашёл друзей, каких у тебя в жизни не было. И встретил Наиру. Есть за что быть благодарным всю жизнь. Ты испугался, это простительно. Литва сейчас так себе место для жизни. Непонятно, как всё повернётся. Может нам правда стоит уехать из Вильнюса. Но опасность не повод мгновенно его разлюбить. Заранее, чтобы не мучиться, если с ним стрясётся беда. Нет уж! Любовь всегда – риск пережить боль утраты. И надежда, что не придётся переживать.
– Ich will keinen Krieg, – бормочет вслух Отто. – Keinen beschissenen Krieg[21]!
Только сказать недостаточно, – мрачно думает Отто. – Говоришь: «Не хочу», – а война никуда не девается, хоть вусмерть уговорись. Прямо сейчас гибнут люди. Слова ничего не меняют. А надо, чтобы меняли. Вот бы был такой специальный волшебный язык!
Отто поднимает голову, смотрит в небо, словно в надежде увидеть Творца и сказать ему: «Ты давай там что-нибудь сделай! А то такими темпами скоро разнесут твоё творение в клочья, не останется от нас ни черта». Небо, понятное дело, безмолвствует. Оно плотно обложено тёмно-сизыми тучами, их пронзает узкий как лезвие, яркий голубой сияющий луч.
Господи, – думает Отто, – а это ещё что такое? Впрочем, вопрос не по адресу, ясно, что луч – дело человеческих рук. Его источник находится где-то здесь, в центре города, скажем, на крыше высокого здания, или на вершине холма[22]. Просто включили мощный прожектор то ли как знак поддержки, то ли как символ скорби, то ли решили наглядно продемонстрировать, что свет всегда побеждает тьму. Хотя кому от этого легче, – думает Отто. – Хорошее дело знаки и символы, но прожектор не отменит войну.
• Что мы знаем об этой книге?
Что книга (любая) – не средство спасения. Это было бы слишком просто. Не настолько хорошо мы устроились, чтобы книжками мир спасать. Но когда не видишь других вариантов, хватаешься за любую соломинку. Пусть будет хотя бы книга. Чисто руки (судьбу) занять.