Дана проснулась в полдень и сказала: «Спасибо», – себе и своей судьбе, и её непостижимому автору, совершенно как в старые времена. Само как-то вырвалось, произнесла, а уже потом открыла глаза. Удивилась (не удивилась). Встала, проверила полку, давешний розовый джин был на месте, такой молодец. Пошла к окну и долго смотрела на улицу Шестнадцатого Февраля – из полуподвала, снизу вверх, как ребёнок на взрослого, с детским насторожённым выражением: «В каком ты сейчас настроении? Мне не прилетит?»

На улице было безлюдно; впрочем, на улице Шестнадцатого Февраля безлюдно почти всегда, хоть она и находится в самом центре, есть у нас такие места, словно бы заговорённые, всюду носятся толпы, а тут – пустота. Пока Дана смотрела в окно, мимо проехал мальчишка на самокате, прошла женщина с рыжей таксой, остановилась машина службы доставки, оттуда выскочил курьер в спущенной на подбородок тряпичной хирургической маске, посеревшей от долгого употребления, взял пакеты и побежал во двор.

Дана проводила его брезгливым и одновременно сочувственным взглядом, взяла телефон, написала Юрате: «Очень надо поговорить, я в „Крепости“, могу когда хочешь, куда скажешь прийти», – и пошла ставить чайник. Потому что утро без кофе – это ни в какие ворота, куда бы ни катился дурацкий человеческий мир.

Пока наливала воду, в дверь постучали. Дана невольно вздрогнула – господи, что случилось, кого принесло? – но почти сразу вспомнила, что она тут хозяйка, вдохнула, выдохнула и пошла открывать.

Вместо неприятностей на пороге стояла Юрате в белоснежном спортивном костюме. Объяснила:

– Я была так близко, что проще зайти, чем писать. Тем более, всё равно шла в кофейню. У тебя же ещё остался Мохамед Али из The Barn[24]?

– Естественно, – ответила Дана. – Я его никому, кроме тебя, не даю.

– Даже Артуру? – удивилась Юрате.

– Дала бы, да он не просит. Артур не гурман, ему всё равно.

Юрате кивнула и пошла искать джезву. Обнаружив её немытой, обрадовалась:

– О. Ты всё-таки начала варить кофе в джезве?

– Бес попутал, – сказала Дана. – Я, собственно, про этого беса и хотела тебе рассказать.

– Вот так заходишь с утра пораньше в подпольный бар, – восхитилась Юрате, – а тут вместо водки и мордобоя кофе The Barn и разговоры про бесов. Шикарная жизнь, декаданс.

* * *

– …а на прощание, – заключила Дана, – он положил в кружку для денег целую сотню и крепко меня обнял. Это было даже удивительней сотни – как будто что-то огромное, доброе меня обнимает, согревает, кутает в одеяло, чтобы сладко спала. Причём не только сейчас, а во всех временах, в те моменты, когда мне не хватало опоры, заботы и вот этого проникающего под судьбу, как под кожу тепла. А теперь получается, что хватало. Задним числом, всегда, навсегда. И я от этого выросла оптимисткой, полной дурой, по нынешним временам. Но я согласна, мне нравится. Кто он вообще? Что такое? Ты знаешь?

– Так Свидетель, – пожала плечами Юрате. – Он же тебе сам сказал.

– То есть это вообще нормально? Что какой-то чувак видит нас в своих снах, а мы видим его наяву, причём не как смутную тень, а как обычного человека? И когда ему снится, что он оставил нам деньги, в кружке появляются деньги, которые считает настоящими даже бездушный и беспристрастный себовский[25] банкомат?

– Совершенно нормально, – подтвердила Юрате. – Просто не общеизвестно. Ну так мироздание с нами в открытую не играет, ты сама это знаешь, не вчера родилась.

– Не вчера, – согласилась Дана. – Но, вполне возможно, сегодня. Надо запомнить дату. Двадцать пятое февраля. А ты, получается, знала? Что наш малахольный Поэт – Свидетель?

– У него это на лбу написано здоровенными буквами, – усмехнулась Юрате. – А я, по удачному совпадению, умею читать. Каждый раз, когда он появлялся в «Крепости», я радовалась за тебя и всех нас. Ну чего ты так смотришь? Да, я много разного интересного знаю. И почти ничего не рассказываю. Но не потому, что мне нравится всё от тебя скрывать. Просто что не хочет быть высказано, никогда не приходится к слову, забывается, откладывается на потом. Не зря говорится, что всякая настоящая тайна сама себя бережёт. Собственно, правильно делает, язык-то тут порченый. Не какой-то конкретный, все языки таковы. Сокровенная правда может сделаться выдумкой, ложью, если часто вслух её говорить. Скальды знали, что делали, когда придумали кеннинги[26], вот уж точно не ради дополнительной красоты! Ну, поэты-писатели с любым языком справляются, каждый, кто хоть чего-нибудь стоит, находит свой способ не разрушить словами правду, в идеале – дополнительно её утвердить. Но, к счастью, бывают в жизни моменты, когда всё-таки можно просто поговорить. Например, о Свидетеле, раз уж он добровольно всё тебе разболтал. Что, кстати, гораздо более удивительно, чем сам факт его бытия. Чтобы Свидетелю приснилось, как он о себе рассказывает – впору кричать: «Не бывает!» Не положено им. Очень, значит, ты ему нравишься. Настолько, что захотел рассказать тебе правду. Интересно, конечно, зачем.

– Ну так чтобы я от горя не умерла, – почти беззвучно ответила Дана. – Не физически. Хуже. Чтобы не превратилась в то, чем мне нельзя быть. Я же сильная. Много могу разрушить, если окончательно разлюблю нашу жизнь. Мне нельзя ненавидеть дела своих рук за то, что не получились. И близких за то, что я их не могу защитить.

– Тщетностью накрыло? – прямо спросила Юрате. – Осознала, что всё пошло прахом, все усилия были зря? И дальше трепыхаться нет смысла?

– Примерно так.

Юрате скривилась:

– Тщетность – тяжёлое искушение. Будь моя воля, никто бы через это не проходил.

– Хренассе искушение! – возмутилась Дана. – Было бы чем искушать.

– Тем не менее люди очень легко ему поддаются. За право ощущать себя умным, честным, трезвомыслящим реалистом, способным отринуть иллюзии и объективно оценить положение дел, многие душу продать готовы. И это не настолько метафора, как мне бы хотелось. И не поможешь ничем. Я ночью чуть не вернулась обратно в «Крепость» тебя утешать. Но не стала, потому что это принесло бы только кратковременное облегчение. Я за порог, и привет, всё по новой. Нет уж, с тщетностью каждый должен справиться сам.

– Так я всё равно не сама, – напомнила Дана. – Бес попутал. В смысле, Свидетель помог.

– Потому что твоя «Крепость» его приманила. А твои коктейли разговорили, – улыбнулась Юрате. – По большому счёту, это и есть «сама».

Дана вздохнула:

– Наверное. Действительно выглядит так, будто он специально пришёл меня утешать. Если бы просто соскучился по курящему бару, мог бы увидеть сон о том, как мы здесь выпивали, к примеру, во вторник. Или как будем… ну, я надеюсь, что будем. Когда-нибудь.

– Да сегодня же будете, – пообещала Юрате. – Я пророк, мне был голос свыше. Предрекал не меньше двух десятков гостей, бутерброды и грог.

– И новый джин-тоник «Закат Европы», – подхватила Дана. – Спасибо Свидетелю, у нас внезапно появился розовый джин. Я как проснулась, сразу метнулась к полке, проверила. Никуда не девался, есть!

– Вкусный? – деловито спросила Юрате.

– Пока не знаю. Я сделала гостю джин-тоник, а сама только кофе пила. Факт, что красивый. Не удивлюсь, если мир спасёт именно его красота. Но, кстати, о спасении мира. Если у нас есть Свидетели, от взгляда которых разные хорошие штуки обретают особую силу, какого же чёрта всё так паскудно тогда?

– Да потому что, – неохотно сказала Юрате, – Свидетелей тут всегда было мало. А сейчас по идее им здесь вовсе не следует быть. Но изредка находятся альтруисты. И просто любители экзотической красоты. Их усилий только на то и хватает, чтобы не угасала жизнь. Взгляд Свидетеля, конечно, не единственная опора. Но, возможно, единственный способ внятно о себе сообщить.

– Куда сообщить? – опешила Дана.

Юрате неопределённо взмахнула рукой:

– Куда надо. В Небесную Канцелярию, как ты сама в таких случаях говоришь.

– Я, между прочим, сегодня там побывала, – улыбнулась Дана. – В смысле мне приснилась Небесная Канцелярия. Местный Виленский отдел.

Юрате посмотрела на неё так, словно впервые увидела:

– Интересные у тебя сны.

– Интересные не то слово. Такое ощущение, что этот Свидетель оставил мне на добрую память полный мешок кошмаров, которые сам решил не смотреть. И правильно сделал. Ещё чего не хватало! Вот где ужас так ужас. Гораздо хуже, чем наяву.

– Что за ужас?

– Да полный капец. – Дана нахмурилась, встала и подошла к окну. Какое-то время смотрела на улицу, наконец сообщила: – Там всё в порядке.

– Так я и не сомневалась, – улыбнулась Юрате.

– Ты – нет. А я – да.

Дана вернулась к столу, взяла сигарету, повертела в руках, но так и не закурила. Сказала:

– Это, знаешь, были такие гадские сны, когда снится, что просыпаешься дома. В моём случае в «Крепости». И вроде бы всё как всегда. Все вещи на месте. Обычная жизнь наяву. Вообще никаких сомнений. Только в одном таком «наяву» по улице ездили грузовики, набитые пьяными мужиками, у всех на груди чёрные ленты с надписью «Народный спаситель». Они пели песни и размахивали плакатами, типа: «Спасём стариков и детей», «Требуем справедливой расправы», «Право убивать ради жизни», – такое. Во сне я, как это обычно бывает, знала контекст: во многих странах населению разрешили убивать антиваксеров, непривитых и просто тех, у кого при себе справки нет. Понятно, что убивали всех подряд, кто попадётся под руку. Заодно грабили, пытали, насиловали, да как только не развлекались. Но мировые СМИ оптимистически писали об оздоровлении общества, о необходимом очищении и эволюции, которая всегда права. В Литве убивать непривитых пока не разрешалось, и население стало давить на правительство, чтобы поскорее принимали такой прекрасный закон. По всему городу ездили грузовики с активистами, полицейские их поддерживали, предлагали совместно блокировать Сейм[27]. Во сне я всё это знала, окаменела от горя, считай, почти умерла. Но меня так возмутило, что эти твари горланят прямо перед моими окнами! Ну уж нет, обойдутся, я свою улицу им не отдам! Схватила, что подвернулось под руку, мокрое полотенце и швабру, выскочила из дома и – во сне легко быть сказочной богатыршей – прогнала эти грузовики.

– Шваброй и полотенцем! – восхитилась Юрате.

– Самой до сих пор приятно, хотя это просто дурацкий сон. Ещё и вслед им грозила: «Ещё появитесь на моей улице, колёса и яйца всем оборву!»

– Так и вижу.

– Да, я была молодец. Прогнала гадов и сразу проснулась. Но не по-настоящему, а в новый сон. В этом сне санитары приехали за Мальвиной. Чтобы увезти её на убой. Там, понимаешь, ввели так называемое ограничение на дожитие. Обязательная эвтаназия для всех, кто старше восьмидесяти, если не помер сам. Причём в других странах разрешённый возраст был ещё меньше, Литва в моём сне считалась неоправданно гуманной страной, на неё давило всё мировое сообщество, настоятельно рекомендуя снизить возраст дозволенного дожития хотя бы до семидесяти пяти…

– Хренассе у тебя пророческие видения, – вздохнула Юрате.

– Сама в шоке. До сих пор моё бессознательное себя так по-свински даже в юности с бодуна не вело. В этом сне я прятала нашу Мальвину в барном буфете. Наяву туда даже трёхлетний ребёнок не влезет, но во сне Мальвина распрекрасно поместилась в буфет. Только ругалась страшно, а я боялась, что живодёры услышат. Но пронесло. Они забрали какую-то другую старуху из дома напротив и двух стариков. Я локти кусала, что не успела с ними вовремя подружиться, вообще не знала про них, и никто не сказал беднягам, что у меня можно спрятаться. Стариков увезли. Мальвина ругалась в буфете, я рыдала, пока не проснулась. Но не по-настоящему, а опять в новый сон. Впрочем, остальные сны показались мне не особенно страшными. Быстро адаптировался организм. Посмотрела несколько скучных антиутопий с жёсткой кастовой иерархией, налогом на духовную жизнь, принудительным каннибализмом, официальным запретом на долгий сон и пятнадцатичасовым рабочим днём; мы с Артуром во всех вариантах как-то крутились, пытаясь устроить то в «Крепости», то во всём городе что-то похожее на более-менее жизнь. Под конец мне приснилось прощание с близкими перед общей неминуемой гибелью, назначенной на ближайшие выходные, причём это не вызывало у нас возражений, все считали, что с учётом того, что творится в мире, погибнуть скорей хорошо. С этим сном получилось смешно: в нашем доме заранее, не дожидаясь гибели жителей, отключили воду, и тут-то я взбунтовалась – дайте, суки, кофе напоследок сварить! На этой волне возмущения я весь квартал взбаламутила, и мы такие свирепые пошли всё громить. Воду нам в итоге включили. И заодно почему-то отменили всеобщую гибель, хотя об этом никто не просил. Но самый последний сон был отличный, вообще не кошмар. Мне приснилось, что я пошла на приём в Небесную Канцелярию. Мне было назначено на четырнадцать сорок пять, и я по дороге думала, что они хорошие зайцы, не заставили тащиться к ним прямо с утра. Пришла, а там такой, знаешь, скромный маленький офис и страшенный бардак, всюду свалены толстенные папки-скоросшиватели, другие такие же папки стоят на полупустых стеллажах. То ли съезжают, то ли, наоборот, только что въехали. Сотрудники мне не особо обрадовались, сказали: рано пришла, видишь, мы не готовы к приёму, с твоими делами потом разберёмся, давай, помогай. Пришлось помогать. Пыль вытирать, какие-то бумажки выбрасывать, папки эти дурацкие тяжеленные, куда скажут, переставлять. Но в ходе уборки мы с ними сдружились. Ребята оказались что надо. Приносили кофе из соседней кофейни, развлекали смешными историями о жизни в каких-то нелепых иных мирах, а когда у меня от тяжёлых папок стали ныть плечи, сделали мне массаж. Между делом приняли у меня заявление…

– Какое заявление? – оживилась Юрате.

– Жалобу. Кстати, я только сейчас поняла, что впервые в жизни написала официальную жалобу. Зато сразу на весь человеческий мир!

– Ну и правильно, чего мелочиться.

– Они, кстати, то же самое мне сказали: чего мелочиться, так гораздо лучше, чем много отдельных жалоб на мелкие недостатки, сама видишь, у нас тут и так слишком много бумаг. Подшили мою жалобу к делу, обещали, что обязательно разберутся, только пока точно не знают когда. Раздолбаи! Но милые. Я натурально влюбилась. Невсерьёз, как влюблялась в детстве, зато сразу во всех. И проснулась счастливая. Но всё равно перепуганная. Сразу побежала к окну проверять, что творится на улице. Но вроде ничего особенного там не творится, обычная жизнь. И вода есть в кране. И даже розовый джин не исчез. И мне теперь кажется, что у нас всё отлично. Хотя на самом деле точно так же хреново, как было вчера.

– Всё-таки не совсем как вчера, – улыбнулась Юрате. – Кое-что изменилось. В каждом своём кошмаре ты не просто страдала, а делала что могла. Бунт подняла, такой, что аж гибель всеобщую отменили, Мальвину в буфете спрятала, грузовики прогнала.

– Как-то скромно, – вздохнула Дана. – Я имею в виду, для сновидений. Там-то по идее возможности безграничные. Могла бы себе присниться царицей мира, всё переделать по своему усмотрению, всех перевоспитать, издать сто разумных гуманных законов… а потом, проснувшись, весь день в подушку рыдать.

– Вот именно, – подхватила Юрате. – А так хотя бы просыпаться не жалко. И спорим, ощущения тщетности больше нет ни хрена.

– Да, – согласилась Дана. – Как ни странно, но да. Причём мне кажется, не столько от всех моих подвигов, сколько от уборки в офисе Небесной Канцелярии. Я им здорово помогла. Это, конечно, мне просто приснилось, а всё равно теперь чувствую, что не зря на свет родилась.

– Вот уж точно не зря, – подтвердила Юрате. И помолчав, добавила: – А больше всего мне в этой истории нравится, что ты жалобу им подала.

* * *

• Что мы знаем о тщетности?

Что ощущение тщетности – это сумма воя смертного тела, которое чувствует свою смертность (с момента наступления половой зрелости свою смертность чувствуют все тела) и человеческого ума, который видит, что всё идёт не по плану, складывается не так, как он себе представляет «хорошее». И как надо, пожалуй, уже не сложится никогда.

• Что мы знаем о тщетности?

Что словари трактуют «тщетность» как отсутствие смысла, бесполезность, безрезультатность. Противопоставить ощущению тщетности можно только тот (очевидный) факт, что мы на самом деле ничего не знаем о подлинном смысле, не представляем, в чём заключается польза, вообразить не способны, каким должен быть результат.

• Что мы знаем о тщетности?

Что тщетность не объективно существующая проблема, а всего лишь культурная категория, морок, уловка ума.