Миша (Анн Хари) застыл на пороге «Крепости», заполненной по большей части знакомыми, но и незнакомыми тоже людьми. Огляделся. Вдохнул и выдохнул. Что здесь творится? К такому он не привык. Толпа – как раз ладно бы, бывают такие неудачные (но для Даны с Артуром очень даже удачные) дни, что ближе к полуночи можно усесться только на подоконнике, да и то если переставить оттуда на пол чужие сумки и рюкзаки. Но не в таком же, блин, настроении! Чёрт знает что. В баре «Крепость» главное – атмосфера, здесь всегда по умолчанию весело и легко, так что даже если придёшь смурной и усталый, это мгновенно проходит, стоит переступить порог. А теперь он чуть сразу не вышел обратно на улицу. И вышел бы, если бы это была не «Крепость», а любой другой бар. Что угодно лучше, чем царившее здесь ощущение, что всё пропало, погибло, закончилось навсегда. Но в «Крепости» были друзья, а друзей в беде не бросают. Даже когда они сами и есть беда.

Дана сказала, шагнув из-за стойки навстречу:

– Прости, дорогой. У нас сегодня невесело. А как ещё. Война, конечно, пока у соседей. Но мы всё равно захлебнулись этой войной.

Миша сперва ни черта не понял. Откуда вдруг взялись соседи, какая, к лешим, война? Он только что совершил невозможное, почти сутки провёл в несбывшемся Вильнюсе, закончил картину, обошёл ближайшие книжные лавки, книг набрал, сколько влезло в рюкзак, даже немного поспал (запредельное легкомыслие, но очень уж сильно устал); ничего, подскочил как миленький от будильника, выпил кофе у Мити, угостил его пиццей из ближайшего ресторана и сам вместе с ним пообедал (уже в третий раз), прогулялся до Бернардинского сада, а там у Беседки Сердец танцевали не тени, а настоящие люди, живые, как раньше, совсем! Его самого пригласила на танец седая дама с фиалковыми глазами; потом небось пожалела о сделанном выборе: Миша вообще-то вполне умел танцевать, но так охренел, ощутив теплоту её рук и услышав биение сердца, что ноги ей оттоптал и сбежал слишком рано, пока не умолкла музыка, потому что, – думал он, пока мчался вприпрыжку по городу, смеясь от счастья, содрогаясь от ужаса, – если эти танцоры, как раньше, растают, развеются ветром, утекут поземным туманом, мне не надо об этом знать.

И теперь ему хотелось орать дурниной, обниматься со всеми, кто не станет сопротивляться, напиться, в смысле молниеносно захмелеть от стакана глинтвейна и завалиться спать.

Но потом он, конечно, вспомнил, где находится. И весь остальной контекст. Это же ТХ-19, здесь всё время какие-то войны, психи несчастные, хлебом их не корми, лишь бы друг друга мучить и убивать. Одновременно он думал с присущей любому Ловцу прагматичностью: хорошо, что война у каких-то соседей, а не прямо здесь. И: какое страшное горе! – как всякий нормальный житель Сообщества Девяноста Иллюзий думает о какой угодно войне. И: да какая разница, что творится в вашей сраной реальности, ей вообще не надо тут быть! Наши ведьмы, платаны, танцы и портовые краны давным-давно должны были вас заменить.

Но мало ли что он думал. Мысли не имеют значения, неважно, чем занимается глупая голова, когда на тебя беспомощно смотрит Дана. Лучшая в мире девчонка. Старый друг, несбывшийся, но всё-таки сбывшийся – вот же она. Дане плохо, у Даны беда. Для неё сейчас эта реальность – единственная. И где-то совсем рядом война.

– У вас здесь всё будет отлично, – почти беззвучно сказал ей Миша (Анн Хари) на своём родном, не знающем лжи языке. Он нарочно так расплывчато сформулировал, чтобы отлично стало как минимум в «Крепости». А может быть, в городе Вильнюсе, в Литве, или сразу везде. Сегодня, неделю, два года, столетие, сколько получится. Никогда не знаешь заранее, на что у тебя хватит сил.

Говорить было не особо легко, но и не ужас-ужас. В смысле он не хлопнулся в обморок, даже на пол не сел. Ладно. Как сказал, так и будет. Хотя бы какое-то время. А там поглядим.

– Ты что-то сказал? – спросила Дана. – Я не расслышала, извини.

– Сказал, что всё будет отлично. Хотя сам понимаю, как нелепо это сейчас звучит.

– Нелепо, – кивнула Дана. – Но я хочу тебе верить. И Артур весь день то же самое говорит.

– А что говорит Юрате?

– Она говорит: «Без паники». И: «Зайду к вам попозже вечером». И: «Дождись меня обязательно». И: «Напиши, чего надо купить».

– Вот это добрые вести, – улыбнулся Миша (Анн Хари). – Мне очень надо с ней повидаться. А она телефон отключила. Я ей три раза по дороге сюда звонил.

* * *

• Что мы знаем об авторе этой книги?

Что автор книги почти умер от горя двадцать четвёртого февраля двадцать второго года, но в последний момент на что-то отвлёкся, поэтому смерть получилась не совсем настоящая. Наполовину, не до конца.

• Что мы знаем об авторе этой книги?

Что после смерти он попал в рай. Но какая смерть, такой и рай получился. Не совсем настоящий, наполовину. Одна нога здесь, другая там. Наслаждаться райским блаженством в такой позиции несколько затруднительно. Зато наблюдать и записывать – в самый раз.

• Что мы знаем об авторе этой книги?

Что двойственность его положения позволяет (не оставляет иной возможности) писать одновременно две разные истории, хотя формально она одна. Для здешних людей (для себя) автор пишет про будни и быт райских жителей, для райских жителей (для себя же) – о том, как у нас тут дела. Для всех – о границах между мирами и о том, как легко (невозможно) их пересекать. Потому что границы – внутри сознания. Рай – это просто его состояние. Как и этот ваш сраный ад.

• Что мы знаем об авторе этой книги?

Что автор сам понятия не имеет, зачем её пишет. Скорее всего, просто так. Чтобы было. Чтобы лилось через край. Чтобы вопреки обстоятельствам и здравому смыслу для нас наступила ещё одна (не одна) весна. Чтобы радость и жизнь продолжались, торжествуя на тех участках, где ещё (хотя бы теоретически) возможно торжествовать. Потому что в этом человеческом мире зло и так всякий раз побеждает, то есть оно уже победило, прошедшее время, совершенная форма глагола, изначально, по умолчанию, навсегда. На этом нашем смешном пороге между смертью и тоже смертью не имеет значения, что у тебя в итоге получится (да ничего не получится!). Но по-прежнему важно, во что ты делаешь вклад.