Одри

Привычная нервозность появляется каждый раз, когда я переступаю порог больницы. Снова иду по знакомому коридору, до боли сжимая в руках бумажный пакет с яблоками и виноградом для Джейсона. Наверное, глупо приносить фрукты человеку в коме, но я не могу иначе. Каждый раз, покупая сочные красные яблоки, я представляю, как он очнется и улыбнется, увидев их на тумбочке. Эта маленькая фантазия помогает мне не сойти с ума.

Последние три недели превратились в бесконечную пытку – я вздрагиваю от каждого телефонного звонка, ожидая страшных новостей. До сих пор просыпаюсь в холодном поту, вспоминая тот момент, когда его сердце остановилось. Тогда мне казалось, что моё остановилось вместе с ним.

Резкий запах хлорки и антисептика бьет в нос, заставляя поморщиться. Я машинально поправляю сумку на плече, чувствуя, как предательски учащается пульс по мере приближения к его палате. И вдруг я замираю на месте – дверь медленно открывается, и из нее торопливо выскальзывает женщина.

Мой взгляд невольно задерживается на ее стройной фигуре, облаченной в элегантное темно-синее платье. Высокие скулы придают ее лицу аристократичность, а большие солнцезащитные очки загадочно скрывают половину лица. Волосы идеально уложены в аккуратный пучок и спрятаны под шелковым платком. В ее образе чувствуется какая-то тайна. Что-то в её резких, нервных движениях привлекает мое внимание. Она замечает меня и вздрагивает, как от удара током.

Внутри все сжимается от необъяснимой тревоги. Пакет выскальзывает из ослабевших пальцев, яблоки с глухим стуком раскатываются по полу.

– Подождите! – мой голос срывается на крик, отражаясь от стен.

Она почти бежит, её лодочки отбивают рваный ритм по кафельному полу. Седой мужчина с капельницей испуганно прижимается к стене, молоденькая медсестра роняет папку с документами.

– Вы знаете Джейсона? Кто вы? – кричу я, но она даже не оборачивается.

Её каблуки стучат все быстрее, а в голове проносится пугающая мысль – что эта женщина делала в палате Джейсона?

– Кто вы такая, черт возьми?! Что вам нужно от него? – я практически рычу, но она скользит вперед, игнорируя мои крики.

Незнакомка грациозно влетает в лифт, и я вижу, как створки начинают медленно смыкаться. Делаю отчаянный рывок, но железные двери захлопываются прямо перед моим лицом. В зеркальной поверхности я вижу свое искаженное яростью лицо.

– Твою мать! – выплевываю я и, развернувшись на каблуках, несусь к посту медсестры.

Молоденькая девушка в мятом халате испуганно вздрагивает, когда я с грохотом опускаю ладони на стойку.

– Кто только что был в палате Джейсона Винсента? – выпаливаю я, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Сердце колотится как сумасшедшее.

– В какой палате, простите?

– Триста двенадцатой. Я только что видела, как оттуда вышла женщина.

Медсестра хмурится и начинает листать журнал посещений.

– Здесь только ваши визиты отмечены, мисс Лонгфорд. Никто больше сегодня не регистрировался, – она смотрит на меня с испугом и жалостью.

– Как это возможно? – я чувствую, как к горлу подступает паника. – Я своими глазами видела её! Высокая девушка в синем платье!

– Мисс Лонгфорд, умоляю, держите себя в руках, – дрожащим голосом произносит медсестра Джонс, нервно поправляя очки. – В отделении нельзя кричать, вы пугаете других пациентов.

Я прислоняюсь к холодной больничной стене, чувствуя, как предательски подгибаются колени. Во рту пересохло, а сердце готово выпрыгнуть из груди. Кто эта женщина? И какое право она имела находиться в палате Джейсона?

Превозмогая слабость, я быстро иду по коридору, цокая каблуками по плитке. Случившееся никак не укладывается в голове. Почему она не зарегистрировалась на посту? Как прошла мимо охраны?

Толкаю дверь палаты и застываю на пороге, вдыхая стерильный воздух. Медленно обвожу взглядом знакомую до мелочей комнату. Джейсон все так же неподвижно лежит на больничной кровати, опутанный паутиной проводов и трубок. Монитор ритмично пищит, словно метроном, отсчитывая удары его сердца. На первый взгляд все как обычно, но предчувствие нехорошее.

Дрожащими пальцами я берут его безжизненную руку в свои ладони. Кожа прохладная, пальцы безвольно расслаблены. Как же мне не хватает его сейчас – его улыбки, крепких объятий, той спокойной уверенности.

– Джейсон, – шепчу я, поглаживая его руку. – Я здесь. Я так скучала. Не пугай меня больше так.

Но в ответ лишь мерное пиканье монитора разрезает тишину палаты.

– Пожалуйста, очнись, – умоляю я, прижимаясь губами к его пальцам. – Ты нужен мне.

Внезапно его пальцы слегка дергаются под моей ладонью. Я замираю, боясь поверить своим глазам. Его веки начинают подрагивать, и я вижу, как он медленно, с видимым усилием открывает глаза.

– Боже мой! – выдыхаю я, чувствуя, как слезы радости текут по щекам. – Джейсон! Ты очнулся!

Его взгляд блуждает по комнате, останавливается на мне. В груди разливается тепло от счастья, но что-то в его глазах заставляет меня насторожиться. Он смотрит как-то странно, будто сквозь меня.

– Виктория? – его голос хриплый, едва слышный. – Это ты? Где… где я? Что случилось?

Моё сердце пропускает удар. Комната начинает кружиться перед глазами, и я хватаюсь за спинку стула, чтобы не упасть. Виктория. Он зовет свою погибшую жену. Он смотрит на меня и видит другую.

– Джейсон, – мой голос дрожит. – Это я, Одри. Ты меня не узнаёшь?

Но в его глазах только растерянность и непонимание. Он снова повторяет имя Виктории, и каждый звук этого имени впивается в моё сердце острыми иглами.

Медсестра торопливо подходит к кровати, проверяя показатели приборов.

– Мне нужно позвать врача, – говорит она. – А вам лучше подождать снаружи.

Я отступаю к двери на подкашивающихся ногах. Джейсон провожает меня всё тем же потерянным взглядом, и я понимаю – человек, которого я помнила, исчез где-то в глубинах его повреждённой памяти. А передо мной теперь кто-то другой, живущий в прошлом, где существует только Виктория.

Джейсон

Свет безжалостно режет глаза, заставляя морщиться. Медленно приподнимаю веки, но реальность расплывается перед глазами, словно я смотрю сквозь мутное стекло. В висках пульсирует острая боль, отдаваясь гулким эхом во всем теле. Черт, даже малейшее движение отзывается мучительной дрожью в мышцах.

Пытаюсь оглядеться, цепляясь взглядом за размытые очертания больничной палаты. Капельница тихо отсчитывает секунды, где-то за стеной приглушенно разговаривают медсестры. Запах антисептика бьет в нос, вызывая легкую тошноту.

И вдруг замечаю её. Виктория. Сердце пропускает удар, когда вижу, как она сидит в кресле у кровати – такая же красивая, как в день нашей первой встречи. Её каштановые волосы мягкими волнами спадают на плечи, а в карих глазах застыла тревога. На секунду кажется, что последние три года были просто кошмарным сном.

– Джейсон, любимый, – её голос дрожит. Она подается вперед, и я улавливаю знакомый аромат её духов. – Прости меня. Я была такой глупой. Я не понимала, что теряю самое дорогое.

Пытаюсь поднять руку, дотронуться до неё, убедиться, что она реальна. Но тело словно налито свинцом – только пальцы едва заметно вздрагивают на хрустящей больничной простыне. Горло саднит, будто наждачной бумагой прошлись.

– Вик… – собственный голос звучит хрипло и надломленно, как у старика.

Моргаю и мир вокруг меня плывет, как акварельная картина под дождем. Вики растворяется в воздухе, словно утренний туман, оставляя после себя лишь фантомное ощущение присутствия. Теперь передо мной другая – стройная девушка с русыми волосами, струящимися по плечам мягкими волнами, и выразительными зелеными глазами цвета весенней листвы. В её взгляде читается что-то до боли знакомое, какая-то мучительная недосказанность, но память предательски отказывается выдавать информацию, словно захлопнувшаяся книга.

Сжимаю челюсти так сильно, что начинают ныть зубы, отчаянно борясь с нарастающей паникой, от которой холодеет в груди.

– Кто ты? – каждое слово царапает горло, будто острые осколки стекла.

– Ты меня не помнишь? – она произносит это мягко, почти шепотом, но я слышу в её голосе болезненные нотки, от которых щемит сердце, – Я Одри.

– Одри? – имя эхом отдается в голове, вызывая смутное беспокойство и что-то похожее на давно забытую мелодию. – Ты моя жена?

– Нет, – она грустно улыбается, и эта улыбка, полная невысказанной нежности, почему-то бьет прямо в сердце, выбивая воздух из легких.

Что за чертовщина творится в моей голове? Пытаюсь собрать разрозненные осколки воспоминаний, но они ускользают сквозь пальцы, как песок, оставляя после себя только глухую тревогу и ощущение потери.

– Где Виктория? – во рту пересохло настолько, что язык едва ворочается.

Девушка молчит, пронзая меня взглядом своих невозможных зеленых глаз. В них плещется столько невысказанной боли и… любви? От этой мысли что-то обрывается внутри, оставляя после себя саднящую пустоту и тысячу вопросов без ответов.

Медсестра в белоснежном халате мягко, но настойчиво уводит таинственную незнакомку из палаты, а я лихорадочно копаюсь в своей памяти, пытаясь нащупать хоть какую-то связь с реальностью.

– Где моя жена? Виктория? – мой голос дрожит от отчаяния.

– Мистер Винсент, – медсестра произносит это с профессиональной мягкостью, от которой становится только страшнее, – ваша жена погибла три года назад.

– Что? – воздух застревает в горле. – Это не может быть правдой! Вы врете!

– Мистер, я глубоко сожалею, но у вас амнезия после травмы. Это правда – ваша жена умерла.

– Моя Вики? – имя застревает комом в горле. – Нет… Как? Как это случилось?

– Она сорвалась во время занятия альпинизмом. Так же как и вы. Только вам повезло больше, – в голосе медсестры слышится искреннее сочувствие.

– Но… – обрывки памяти раздирают мое сознание, как острые когти, и я отчаянно пытаюсь не запутаться между реальностью и наваждением, – Она же приходила ко мне в палату. Разговаривала со мной…

Голос срывается. Я видел её. Или нет? С ужасом понимаю, что больше не могу доверять собственному разуму.

Поднимая взгляд, я снова смотрю на Одри, которая всё еще стоит в дверях, беззвучно впитывая каждое мое слово. В её глазах блестят непролитые слезы, а через секунду она исчезает за дверью, оставляя после себя шлейф горького парфюма и тысячу вопросов, на которые я боюсь услышать ответы.

Одри

Сижу в любимом кресле Дэйва, подтянув колени к груди, и не могу отделаться от навязчивых мыслей. Слова Джейсона перед тем как я уходила, что его в навещала Виктория. А ещё та незнакомка в платке, выбежавшая из палаты, которую я не смогла догнать не дают мне покоя.

Дэйв стоит у окна, вглядываясь в сумерки за стеклом, и я почти физически ощущаю, как тяжелые мысли терзают его. Сейчас самый неподходящий момент для этого разговора, но я больше не могу молчать. Странные совпадения и необъяснимые случаи последних недель складываются в моей голове в пугающую мозаику.

– Дэйв, – мой голос звучит тише, чем я рассчитывала. – Мне нужно спросить тебя кое о чем…

– О чём, милая?

– О Виктории.

Он застывает, и я вижу, как напрягаются его плечи под тканью рубашки. Даже простое упоминание её имени действует на него как удар тока.

– Не сочти меня сумасшедшей, но что если… – слова застревают в горле, но я заставляю себя продолжить, – что если она жива?

Дэйв резко оборачивается. Его обычно теплые карие глаза сейчас темны как грозовые тучи. Я невольно вжимаюсь глубже в кресло, когда он делает шаг в мою сторону.

– Боже, Одри, – его голос звучит глухо, будто из-под земли. – Не говори глупости.

– Послушай, – я нервно кручу кулон на шее – подарок Дэйва. – Я знаю, как это звучит. Но Джейсон… Он говорит о ней так уверенно. Описывает детали их встречи в больнице с такой точностью…

– Он был в коме три недели! – Дэйв с силой ударяет кулаком по стене. Я вздрагиваю. – Его мозг поврежден. Он путает реальность с фантазиями. И ты… ты должна понимать это лучше других.

– Три дня назад, – я облизываю пересохшие губы, – я видела в больнице женщину. Со спины…

– Прекрати. – Его шепот страшнее крика.

– Но вдруг это какая-то ошибка? И настоящая Виктория жива. Тело перепутали.

– Я был там, Одри. На опознании. Видел то, что от неё осталось.

Он отворачивается, но я успеваю заметить влагу в его глазах. Мое сердце сжимается от боли – его боли, такой глубокой, что даже спустя года она не утихла.

– У неё была особенная родинка, – продолжает он хрипло, все еще стоя ко мне спиной. – На запястье. Как созвездие Большой Медведицы. Я мог бы нарисовать её с закрытыми глазами.

В его голосе столько нежности и тоски, что у меня перехватывает дыхание. Я чувствую себя воровкой, укравшей чужое счастье. Незваной гостьей на празднике жизни, который давно закончился.