Рассмотренный выше сдвиг от конкретного и относительного времени к абстрактному и абсолютному характерен и для речевых актов, которые чаще выражаются не прямым, а косвенным образом – с помощью номинализаций и других показателей. Например, косвенное выражение просьбы и благодарности: «(С просьбой вложить между следующими двумя страницами лист, подобранный во время прогулки)»; «благодарение / воздуху – чреву вторичному»[129].

Хотя в основе поэтического высказывания лежит автокоммуникация, направленность поэзии Айги не только на внутреннего, но и на внешнего адресата является ключевым фактором перформативной природы его поэтического высказывания как речевого «действия» и «священнодействия» (используя слова самого Айги). Далее мы рассмотрим иллокутивные акты, ориентированные на внешний диалог с адресатом (интеракция) и на внутренний разговор с самим собой (автокоммуникация), которые часто пересекаются.

Поскольку коммуникативная ситуация в текстах Айги балансирует на границе между внешней и внутренней коммуникацией, в его текстах происходит отказ от строгой грамматической маркированности речевых актов, которые часто имеют косвенную форму выражения. При разговоре об интерактивной направленности поэзии Айги необходимо отметить указания на внешнего адресата, выраженного конкретными номинациями («брат мой / прощай»), именами собственными («простите братья Норвида») или абстрактными сущностями («благодарение Сну»; «благодарение воздуху»; «пора благодарности миру»). Кроме того, встречаются речевые акты с местоимением второго лица (ты, вы): «однако все это / (я заклинаю) – вы!..» Такое разнообразие номинаций в области адресации связано с ориентацией не только и не столько на определенного адресата, сколько на некоего идеального адресата (по В. Беньямину [2002]), способного совместить все режимы восприятия.

Среди интерактивно-ориентированных речевых актов у Айги часто встречаются акты благодарности, извинения, прощания и пожелания, которые, согласно классификации Дж. Сёрля, относятся к группе «экспрессивов», выражающих психологическое состояние, задаваемое условием искренности относительно наличествующего положения вещей (образцовые глаголы этой группы: благодарить, поздравлять, извиняться, сочувствовать, сожалеть, приветствовать и др.) [Сёрль 1986а: 183].

Самая распространенная иллокутивная функция у Айги – это ‘благодарность’, которая вступает в разные прагмасемантические отношения в контексте, указывая на объект благодарения (например, Сон, мир, воздух) и каузатор (причина: за то, что Он – не только тайник; за свето-сгустки): «Но, в то же время, благодарение Сну (хотелось сказать: Матери-Сну, – странен его род – мужской – и в русском, и во французском языках, – видно, все же, он – Бог-Сон), благодарение Ему за то, что Он – не только тайник, спальный мешок, – имитация Лона, – благодарение Ему за то, что прибой Его волн печет кое-что и для слуха, названного „поэтическим“ <…> благодарение – за свето-сгустки, просвечивающие – может быть – ликами – еще незнакомыми (о еженощные – во сне – образки световые, – с тенями-иероглифами!)»; «и кажется все же: все больше мы люди / в беззащитности – люди: все больше / и пора благодарности миру // с небывалым понятием»; «И пусть, хоть и слабым свечением, дойдет – до вас – / движение и тепло благодарности, завершающее – круг»; «благодарение / воздуху – чреву вторичному».

В тех случаях, когда в речевом акте благодарности не выражается ни объект, ни каузатор, такая безобъектная конструкция оказывается воплощением благодарности в ее абсолютной функции, выражая благодарность как таковую: «Вместо „я жил» – благодарность: сокровищем нищего: / в веяньи этом (как зренье)».

В эту же группу входят иллокутивные функции ‘извинение’ («– простите мне слабому – // только уж отблесками малыми плакать о – в складках / (невозможно мне выразить) / в складках»; «я в свете Радости (простите братья Норвида)»); ‘прощание’ («Поляна-Прощание»; «Прощальное»; (так уж случилось мой друг: лишь теперь завершаю я надпись: / жарко-воздушный / родной золотой антрацитовый! – / брат мой / прощай); «„Так и душа…“ – колыбельною песней: / прощанью! – сложить бы: грустнейшую в мире – из / фразы лишь этой»; «и здесь умолкая смущаем мы явь / но если прощание с нею сурово / то и в этом участвует жизнь»); ‘пожелание’ («вот и желаю тебе! / (счастье-молитва безмолвно) / в поле умолкнуть душою („о Бог“ говорим мы более-сердцем: долиной»; «пожелаем себе, для этого, ясного, словно простившего нас, – сна») и ‘сострадание’ («„я“-состраданье „я“-сон и „я“-память образ задерживают»).

Кроме того, встречаются побудительные речевые акты, входящие в группу «директивов», пропозициональное содержание которых состоит в том, чтобы слушающий совершил некоторое будущее действие (в эту группу входят глаголы спрашивать, приказывать, просить, молить, умолять, заклинать, приглашать, советовать, запрещать и др.) [Сёрль 1986а: 182].

Среди направленных на адресата директивов Айги использует глаголы спрашиваю и прошу: «и как – какими ранами – я спрашиваю / теперь друг другу соответствуете: / два странных тела – никому не нужных»; «и с а м подтверждаешь (глазами я спрашиваю) / что да: что ты – смысл: неизменный!»; «и голоса умолкшего – прошу – примите место / в свою семью!.. – умолкнуть – так – и мне / разрешено да будет».

Однако в текстах Айги такие речевые акты, ориентированные на внешнего адресата, регулярно получают автокоммуникативную направленность, как в примере с иллокутивным актом «авторефлексивного моления»: «Чтобы / собой я молился, / Ты / не наполняешься мне – молитвой, / и явным отсутствием / крепким / я окружен, как кругом». Или как в следующем примере, где иллокутивный акт выражается с помощью эксплицитного перформатива, но его изолированная позиция (графическое обособление скобками) указывает на отсутствие объекта: при этом заклинание (как интенсивная просьба) может быть и автообращенным речевым актом, и абсолютным актом, направленным на коммуникативную ситуацию в целом:

Наиболее частотными в текстах Айги оказываются иллокутивные глаголы, которые относятся к группе «глаголов говорения», или verba dicendi: говорить, повторять, прошептать, грохотать, петь и др. В этих глаголах эксплицируется перформативная формула «Я говорю тебе, что…», но они не выражают отношение говорящего к речевому акту или коммуникативной ситуации (просьбу, убеждение, сожаление и др.). Частотность их употребления в текстах неоавангардных поэтов отражает установку на повышенную саморефлексию и автокоммуникацию, реализуемую через диалог не только разных языков, но и внутренней и разговорной речи. Как мы отмечали во второй главе четвертого раздела, Мнацаканова активно использует глаголы говорю (rede) и пою, которые не просто указывают на процесс или ритмичность произнесения речи, но акцентируют значимость самого акта говорения, наполняемого коммуникативным значением, и задает перформативность слова как жеста.

У Айги эти глаголы выступают маркерами слова как действия, направленного на внешнюю коммуникативную ситуацию и одновременно создающего связи в пространстве внутренней речи. Это тот самый «разговор на расстоянии» и «разговор с собой», совершаемый внутри поэтического языка, о котором говорил сам Айги и в котором «языковое пограничье» (термин А. П. Хузангая [Хузангай 2017: 133]) соединялось с пограничьем функциональным (поэтическая и магическая функции языка) и перформативным (слово как жест разговорной и внутренней речи).

В таком слиянии внутренней и разговорной речей, поэтического высказывания как интерактивного и автокоммуникативного действия, разных языков и семиотических систем и достигается выражение поэзии как «священнодействия», о котором писал Айги:

В моем эстетическом воспитании, конечно же, многое связано с чувашской культурой <…> Прежде всего, это наверняка сказалось в том, что поэзия для меня, неизменно – тот вид «действия» и «связи», который лучше всего выразить словом «священнодействие». С детства, еще не зная, что это называется «поэзией», я наблюдал вокруг себя именно эту ее «функцию». Позже я все более утверждался в мысли, что она нужна для «оперирования духовными силами», не исключая (а включая) и ту необходимость, что она нужна для «выявления и поддерживания родства» между людьми [Айги 1975: 195].

Если другие речевые акты представлены в поэзии Айги преимущественно в виде косвенных форм, то иллокутивные акты «чистого» говорения регулярно выражаются в форме эксплицитных перформативов: «о эту рану сохраню как центр / пусть говорю я светит ею / светит существующее / скользя уходишь и уже звезда»; «и говорю я – славя „Ты“»; «(говорю я „глазенки“: как будто слышны – средь игрушек твоих – слова прекратившегося возраста)»; «и вот за Желтым нарисованным / я сплю и „спите ноги – говорю – и спите руки“». Иногда говорю употребляется в форме множественного числа, служа для выражения мы-инклюзивного, отсылая к хоровому субъекту и синтетическому народному творчеству, близкому чувашской фольклорной традиции: «„Бог“ говорим и „бессмертье“ и „Ты“».

Метаязыковая функция активизируется в контекстах с многочисленными повторами говорю («– и говорю ума я говорю / не приложить какая же причина / а разве чистое во мне не может произвольно / тоскою веять говорю – // <…> мне можно говорю мне думаньем / моим тяжелая луна сырая / учит»), в указании на автокоммуникативный режим высказывания («что же? – себе говорю / место ль не тронуто бывшего взгляда»), в употреблениях говорю с другими глаголами говорения, типа скажу, сказать («– какое дело но: скажу / да: в месяц маков говорю и роз / чтоб – так сказать – смягчить») или в сочетаниях типа говорю слова, тавтологичных по форме, но благодаря повтору наделяющих каждое слово новым значением: «и склонившись к тебе говорю / слова от которых глаза в темноте начинают влажно блестеть».

Для акцентирования актуального режима интерпретации поэтического сообщения служат дейктические маркеры, например указатель пространственного дейксиса здесь:

Косвенные речевые акты, относящиеся к этой группе, включают ономатопеи («над снежною песнью ли гречки стуча по-воздушному / ау-проглянуло / и – нет?»; «гуляющее „тук-тук“ дверного косяка»; «одинокое „угу“ гладиолуса)», характерные для Айги окказиональные композиты с инфинитивами[130] («отблистанье / покрыло: и имени нет / чего-иль-кого-Что-теперь-и-назвать-уже-пусто-и-позд-/но! – того: в отстраненье закрытом! – лишь кости сияют скорей чем свет глаз над лицом!»), формы прямой речи с указанием самого поэта как отправителя («вечное „до свидания“ дяди Айги») и существительные с семантикой речи и говорения:

Аномальные сочетания с глаголом говорю (я мёртво говорю) или забываю <как говорить> (забываю слова) семантически схожи с иллокутивным самоубийством[131], поскольку само их употребление приводит к коммуникативному дефолту в условиях конвенциональной речевой ситуации. Однако у Айги такие сочетания указывают на переход между внешним диалогом и внутренней речью, обозначают тонкую границу между говорением и молчанием: «в крови „кастет“ я вплавил / и теперь / я мёртво говорю / и режет – вплавиться – очередное слово / отечественным стать». Часто в роли единиц, косвенно маркирующих иллокутивное самоубийство, выступают глаголы с семантикой забывания, которые относятся в контекстах к акту говорения («голова / ягуаровым резким движеньем, / и, повернувшись, забываю слова») или пения («и я забывал это было всю жизнь забывал колыбельную голосом бывшую чтобы всю жизнь вспоминать колыбельную будто безмолвно-первичную духом меня изначально раскрывшую шириться мне обещая свободно без края»).

Отдельное место как неконвенциональный иллокутивный акт, не выделяемый в рамках традиционных классификаций, занимает акт молчания (и тишины)[132]. Об особой роли молчания в поэзии, неотъемлемого и имеющего определяющее значение для поэтического высказывания, неоднократно высказывался сам Айги:

И вот, парадокс… – в поэзии, наряду с говорением, существует и молчание, но даже оно создается только Словом: молчащая Поэзия – говорящая некоторым иным способом… [Айги 2001: 158].

Выражение тишины и молчания в тексте достигается различными средствами, среди которых Дж. Янечек выделяет редукцию текста, минимализацию выразительных средств и поликодовость:

Все творчество Г. Айги создано под знаком минимализма <…> Г. Айги показывает, как можно (и лучше) делать поэзию из совсем немногого. В минимализме поэтических средств необходимо глубокое уважение к словесному материалу и к способу его передачи [Янечек 2006: 141].

Другим способом выражения молчания становятся преимущественно косвенные речевые акты, в которых оно выражается в номинативной и непредикативной форме: «и одно остается: овраги; молчание; вижу; овраги»; «что больше говорим – кружа вокруг молчаньем»; «молчаливое „здравствуй“ гвоздя»; «боярышник – при пении молчащий / как бог молчащий – за звучащим Словом: / молчащий – личностью неприкасаемой: / лишь тронь – и будет: Бога нет»; «События: некоторые часы – тишины».

Молчание становится перформативным жестом иного говорения, на до- или сверхвербальном уровне. Как черный квадрат становится многомерным знаком на белом фоне, так и молчание обретает «звучание» через сопоставление со словами, обозначающими слабый звук (шепот): («так (если молчанье – в словах / и последнее веется): / к вам – слабостью шепото-ткани (того же / и в думаньи)») и получает новые значения через паронимическое сближение со словами, обозначающими не обычное говорение, а скорее звучание многочисленных голосов (молвь – ср. с цитатой «Людская молвь и конский топ» из А. С. Пушкина): «веянье: помни: в молчании – молвь».

В связи со значением молчания в поэзии неоавангарда можно привести примеры из поэзии Мнацакановой, которая использовала глаголы молчания так же активно, как глаголы говорения: «помолчи нас и помилуй / нам помилуй нас молчи нас и помилуй нам <…> / светлая моряна помолчи нас! / святая моряна помилуй нас!» Важно отметить, что в этом примере глагол помолчи выражает аномальную форму глагольного управления, поскольку является непереходным и не имеет прямого объекта. У Мнацакановой же сфера его функционирования расширяется за счет формирования новых валентностей.

Итак, анализ речевых актов в текстах Айги позволил выявить значимость прагматического измерения для его поэзии и исследовать особенности поэтической коммуникации. Для поэзии Айги характерен сдвиг от прямых перформативов к косвенным речевым актам, что связано со спецификой его поэтического высказывания как перформативного жеста, направленного одновременно внутрь (авто) и вовне (к конкретному и/или идеальному адресату). Поскольку прагматическая ситуация балансирует на границе между внешней и внутренней коммуникацией, высказывание не требует строгой грамматической маркированности. Для самого Айги поэзия представляла одновременно и внешний речевой жест, и автокоммуникативное действие, и «священнодействие», возникающее из синтеза разных режимов высказывания, языков и семиотических систем.

Разнонаправленность диалога – по внутренней и внешней линии референции – выражается в частотности употребления экспрессивов, иллокутивных актов, которые описывают психологическое состояние субъекта (в функции благодарности, извинения, прощания и пожелания, в том числе в форме абсолютной благодарности), и директивов (в функции вопроса и просьбы). Речевые акты, конвенционально ориентированные на внешнего адресата, могут получать у Айги автокоммуникативную направленность на самого поэтического субъекта, как в случае с актом авторефлексивного моления. Автокоммуникативные функции доминируют при употреблении глаголов говорения. Иллокутивные акты молчания, характерные для Айги, оказываются максимально приближенными к автодиалогу и удаленными от внешней коммуникации, выражая функцию поэтического высказывания как действия, в котором молчание оказывается семантически и прагматически равнозначно говорению.