Далее мы рассмотрим подробнее прагматические параметры, которые становятся одними из ведущих в поэтическом языке Г. Айги, – речевые акты. В поэтическом языке Айги предикативные формы глагола (спрягаемые формы) регулярно вытесняются с помощью непредикативных форм (инфинитивов, причастий и деепричастий), эллипсиса и номинализаций. Уход от предикативности является значимым маркером прагмасемантического измерения его текстов, прежде всего во временном аспекте. Как в функционально-грамматической, так и в прагматической перспективах, характеристика действия и коммуникативной ситуации в этих текстах выражается с точки зрения «внутреннего времени»[128]. Развивая идею А. В. Бондарко о «внутреннем времени» номинализаций, которое выражается прежде всего посредством семантической категории аспектуальности, можно говорить о разных языковых уровнях и грамматических формах реализации «внутренней темпоральности», основанной на уходе от четкой глагольной детерминации действия, в отдельных авторских поэтиках, как в случае Айги. В его текстах происходит сдвиг от характерного для поэтических текстов настоящего или прошедшего времени (в случае лирической и эпической поэзии, соответственно) в область атемпоральности, с характерной для нее процессуальностью, длительностью и отсутствием временных границ.

Обращаясь к анализу глагольного времени в поэзии Айги, Н. А. Николина отмечает, что в результате употребления множественных непредикативных форм в его текстах «форма времени глагола отсутствует как исходный дейктический центр» [Николина 2006: 24].

Эта важная проекция грамматического времени в область прагматической категории дейксиса позволяет сделать вывод об употреблении непредикативных форм в роли шифтеров, выражающих особую коммуникативную ситуацию у Айги: сдвиг дейктических координат – от указания на конкретное время и место – в область атемпоральности и пространственной неопределенности. Например, в тексте «Поле старинное» причастия пробивший и неумолкающий употреблены без основного предиката, который должен был бы задать определенную темпоральную перспективу, и потому выражают атемпоральность как абсолютное время, соотносимое с внеязыковым моментом речи. То же связано и с пространством, где локус Поле сопоставляется с числительным РАЗ, указывающим на первый элемент числового ряда, но в данном контексте – при отсутствии других числительных или считаемых предметов – обладающим прагматической функцией называния первоэлемента (не случайно слово написано с заглавных букв) в поэтической ситуации:

Временная проекция в поэтике Айги выражается разнонаправленно: дейктические маркеры, активно употребляемые в текстах, указывают одновременно на актуальную коммуникативную ситуацию и сдвиг от исходной точки Origo (термин К. Бюлера) – за границы конкретного времени-пространства, в область атемпоральности и внепространственности как абсолютных категорий.

О таком сочетании абстрактного и конкретного в поэтическом языке Айги как билингва, формирующего свой идиостиль на границе между чувашским и русским языками, разговорной и внутренней речью, пишет А. П. Хузангай:

Его личностный поэтический язык может показаться чрезвычайно абстрактным. Слова тяготеют к абсолюту, поэт вопрошает высшие начала бытия, ино-бытия и не-бытия. Его синтаксис словно шифр, целью которого является сокрытие субъекта действия – реально действующей, разлитой во всем, энергии, выражающей представление о неявленном присутствии Бога-Творца в мире. Но, с другой стороны, его слово упирается в обыденность («вещность»). Там обретается теплотворность и пульсация жизни. Слово Айги как бы распято на кресте Неба и Обыденного [Хузангай 2017: 144].