По словам Барретта Уоттена, его и Аркадия Драгомощенко можно отнести к тем авторам, которые практикуют «поэтику имманентности»[65]. Это означает, что субъект в их творчестве выступает как агент, переживающий опыт непосредственно внутри дискурса, одномоментно рефлексируя его и привлекая к поэтическому исследованию философские (Драгомощенко) или медиатехнологические (Уоттен) дискурсивные элементы и механизмы. Это переживание представлено таким образом, что структура самого высказывания опосредована его <переживания> синхроническим раскрытием [Davidovska 2013: 20]. Например, состояние наблюдающего сознания, балансирующего на границе внутренней, поэтической и разговорной речи, не скованного определенными моделями мыслительных операций, передается посредством паратаксических конструкций, логико-семантических и грамматических смещений (Драгомощенко), а погруженность субъекта в современные медиа и другие социальные и психологические реалии отображается в способах конструирования поэтических высказываний и множественных прагматических сдвигах (Уоттен)[66]. Отдельное внимание уделяется элементам, создающим эффект присутствия в моменте и письма, и чтения, однако механизм работы с этими элементами у поэтов различен.

Характерный для обоих поэтов тип письма можно сопоставить с механизмом транскодирования, о котором мы подробно писали в предыдущих разделах.

В поэзии А. Драгомощенко дейктические элементы сигнализируют перемещение по ментальному пространству, автономному и заданному особым способом мышления. Оптика, организуемая в его текстах, основана на когнитивном механизме перспективизации, когда наблюдаемая и переживаемая действительность становится предметом высказывания, который не фиксируется (номинативно, с помощью лексических единиц), а конструируется в процессе и посредством самого высказывания (дейктически, с помощью прагматических единиц). М. Ямпольский в книге, посвященной творчеству А. Драгомощенко, указал на то, что населяющие его поэзию образы не поддаются визуализации, поэтому среда, в условиях которой разворачивается поэтический дискурс Драгомощенко, – это воображение, и именно логике воображения следует языковая специфика его поэзии [Ямпольский 2015: 21].

В приведенном ниже фрагменте процесс воспоминания представлен как выстраивание в перспективе картины из прошлого (точнее, фотографии, которая также была серьезным увлечением поэта). Эту картину субъект вызывает из памяти в данный момент (симультанный письму), чтобы предъявить свою (частную) поэтическую репрезентацию изображения. При этом настоящее время, в грамматической форме которого представлено большинство глаголов (вижу, везет, говорит), обозначает прошедшее время, так как эти глаголы выражают действия в прошлом. Можно сказать, что эта процедура реализует синтез двух времен (прошедшего фактического и настоящего грамматического). Итак, воспоминание в творчестве А. Драгомощенко, по формулировке М. Ямпольского, примешивается к восприятию и образует в этой связке субъективное и поэтому дистанцированное от описываемых событий изображение [Ямпольский 2015: 26]:

В приведенном фрагменте идея о том, что изображающий дистанцирован от изображаемых событий, также отражена на грамматическом уровне в ходе самоописания. К возвратному местоимению себя отнесен предикат в форме глагольного безличного инфинитива (видеть себя). При этом в отношении «тополей» употреблен глагол первого лица единственного числа вижу, однако дистанцирование здесь все равно проявлено – при помощи кавычек. Стратегия субъектного разобщения реализована не только посредством формы глагола видеть, но и в конструкции с непроясненным смыслом (я – мешок с картофелем), где либо представлен эллипсис с пропуском глагола везет, либо реализовано уподобление себя этому предмету.

В текстах Драгомощенко образы разворачиваются в пространстве мысленной реальности, а также задаются ее правилами:

Об отношениях субъекта с «я» в контексте памяти и восприятия Драгомощенко размышлял в некоторых трудах, например в эссе «Эротизм за-бывания». В этом сочинении он сравнивает память с зеркалом, отражающим явившееся перед этим зеркалом прошлое [Драгомощенко 1994: 150–159]. Посредническую функцию между памятью и ее предметом выполняет язык, предъявляющий воспоминание в его неизбежном исчезновении, неполноте и опосредованности. Субъект же оказывается тем, кто вносит в зеркало памяти трещину: он становится между отражением и отраженной реальностью, нарушая эту особую тавтологию, излюбленный поэтом троп[68]. Об этом в аспекте самонаблюдения в творчестве Драгомощенко пишет в упомянутом исследовании М. Ямпольский, поясняя, что, согласно поэту, если сознание тождественно наблюдаемой реальности, то самоотражение должно исключать «я» [Ямпольский 2015: 82].

Это проявлено в языке в виде субъектно-объектных отношений. Например, в конвенциональном употреблении невозможна конструкция «я вижу я»[69]. Мы можем трактовать это соображение как невозможность непредвзятого восприятия в отсутствии личной оценки, единоличной расстановки акцентов, психологической окраски. Одним словом, наблюдение опосредовано наблюдающим субъектом, а язык, которым он располагает, неадекватен описанию, поскольку он вносит нормативные субъектно-объектные отношения. Именно эти отношения поэт пытается изменить: в последнем предложении приведенного фрагмента представлена попытка дистанцированного самонаблюдения: Можно видеть себя, не знающего / На каком языке говорит тот, кто не знает. Это предложение можно отнести к тавтологичным в широком смысле, поскольку здесь происходит удвоение констатации незнания субъекта: видеть себя, не знающего и тот, кто не знает. Коммуникативная ситуация в тексте представлена с точки зрения дистанцирования субъекта, что реализуется с помощью дейктического сдвига от возвратного местоимения себя к указательному местоимению тот и с помощью модификации тавтологичной конструкции в виде причастия и глагола в форме третьего лица (не знающего и не знает).

Если учитывать расширительное понимание тавтологии, приемлемое при анализе поэтического текста с его установкой на отклонение от языковой нормы, то такая конструкция, согласно классификации отрицательных тавтологий Е. Л. Вилинбаховой, может быть отнесена к «референциальным» тавтологиям, когда «говорящий подчеркивает, что характеристики референта языкового выражения Х или его восприятия отличаются от нормы» [Вилинбахова 2017: 446], и «метаязыковым», связанным с употреблением метаязыковых единиц (на каком языке говорит) и обозначающим: «…говорящий подчеркивает что произнесенная им языковая единица Х не используется в наиболее общепринятом значении» [Там же].

Соответственно, в этом контексте употребление формально и содержательно сходных, но не подобных конструкций, а также использование автоадресованной направленности высказывания позволяют выразить ряд отличий от коммуникативных и языковых норм: во-первых, отличны характеристики самого говорящего, который одновременно производит высказывание и воспринимает его со стороны, а во-вторых, акцентировано расхождение высказывания с его общепринятым употреблением.

Таким образом, в отсутствие прямого называния «я» и глаголов первого лица создается утопическая ситуация автореферентного созерцания вне субъектно-объектных отношений. Иными словами, субъект речи заявляет о возможности собственного невмешательства в наблюдение себя как в автономную процедуру.

Б. Уоттен тяготеет к концептуалистскому методу, намеренно отказываясь от таких классических поэтических средств, как метафора, в пользу прагматических средств (наиболее активными элементами его поэтического языка являются дейктические маркеры). Выше, в главе «Механизм транскодирования: прагматические маркеры как показателей субъективности», мы подробно анализировали его поэму «Notzeit (After Hannah Höch)» (2020), а сейчас отметим основные аспекты его поэтики, важные для сопоставления с А. Драгомощенко.

В поэме, которая представляет собой дневник-свидетельство периода локдауна, транслируется переживание пандемии в аспекте лингвистической прагматики, в частности в области персонального дейксиса. Так, сдвиг от притяжательных местоимений 1-го и 2-го лица к квантификатору both и к показателю 3-го лица it маркирует выход за границы коммуникативного акта, сигнализируя отстранение грамматического и прагматического субъекта от собственного «я».

Помимо этого, укажем на характерный для реализации стратегии дистанцирования сдвиг между одушевленностью и неодушевленностью, который маркирует отстраненность в условиях утраты человеческого контакта и направленность на механизацию общения. Грамматически это явление отображено посредством сдвига от местоимения 3-го лица he к местоимению it, обозначающему неодушевленные предметы. Таким образом, дейктический сдвиг приводит к автоматизации самих участников коммуникации как набора процедур (что можно сравнить с псевдокоммуникацией в случае «общения» с так называемыми интернет-ботами):

Многочисленные сдвиги в области персонального дейксиса маркируют физические координаты положения субъекта и указывают на актуальную коммуникативную ситуацию. Совокупность дейктиков, а также обозначение телесности (embodiement) в ситуации дистанцирования и утраты связей между субъектом и объектом позволяют применить к такому типу поэтического высказывания концепцию «телесного дейксиса» Н. Брайсона как «авторефлексивного» «высказывания в физической форме и указания прямо на тело говорящего» [Bryson 1983: 88]. Чем больше физические координаты коммуникации растворяются в новых условиях медиатехнологий, тем больше поэтический субъект стремится зафиксировать ускользающие координаты. Это осуществляется с помощью лексических (The displacement of my body onto yours signifies the destruction of both) и прагматических маркеров как самой телесности (частотность дейктиков и графическое выведение их в фокус), так и знаков ее утраты (дейктический сдвиг).

С одной стороны, оба автора активно используют прием разнообразных дейктических сдвигов, что отображает сложные отношения субъекта высказывания с действительностью и языком. При этом статус последних переосмысливается в условиях взаимодействия разных типов речи: внутренней, поэтической и обыденной (у Драгомощенко), и вовлечения их в зону медиатехнологического «удаления» – «приближения» (ср. с когнитивными механизмами zoom in – zoom out) (у Уоттена). С другой стороны, различные подходы Уоттена и Драгомощенко к стратегии субъективации и адресации выражаются с помощью разных видов когнитивной перспективы и разных прагматических средств. Транскодирование лежит в основании наблюдения субъекта за процедурами переформатирования внутренней речи и обыденного языка в язык поэтический (у Драгомощенко) и выходит в область медиаперекодирования субъекта, дистанцированного по отношению к собственному «я» в условиях автомедиакоммуникации.