Обращаясь к русско-американским параллелям с точки зрения связей между поэтическими практиками Г. Айги и М. Палмера, мы рассмотрим «Айги-цикл» Палмера, в котором интертекстуальный диалог развивается, начиная с названия, и организует всю структуру поэтического высказывания. Обоих поэтов объединяет, с одной стороны, установка на языковой минимализм, соприродный минимализму музыкальному, а с другой – интенция на поэтический диалог, преодолевающий границы автокоммуникации и включающий в зону turn-taking иные поэтические практики. Этот поэтический диалог основан на реальном общении и встречах Айги и Палмера в Париже в конце восьмидесятых и в Сан-Франциско незадолго до смерти Айги (подробнее см. в интервью М. Палмера В. Аристову в журнале «Иностранная литература» [Аристов 2013]), что выразилось в многочисленных отсылках к поэтике Айги в текстах Палмера. Общим свойством также является особое внимание к структурно-прагматической организации высказывания в текстах Айги и Палмера, что позволяет рассматривать их в аспекте медиатеории и концепции «интерфейса» как «значимой поверхности» [Flusser 2000] или «плодородной связи» (fertile nexus) – такой «области выбора», которая «и разделяет, и смешивает два мира», встречающихся и впадающих в него [Dagognet 1982: 42].

Можно охарактеризовать «поэтический интерфейс» как интерактивную структуру, в которой происходит распределение отношений между различными слоями информации, кодами формирования высказывания и режимами сигнификации в поэтическом высказывании. В поэтическом языке такому усложнению коммуникативных отношений способствуют особенности структуры, семантики и прагматики, которые осознанно выбираются субъектом и становятся активными компонентами поэтической коммуникации. С лингвистической точки зрения интерфейс определяет структурно-прагматические трансформации организации поэтического текста как «коммуникативного фрагмента» (в терминологии Б. Гаспарова). Помимо значащей вертикальной организации текста важную роль при маркировании интерфейса играют дейктические средства языка, которые фиксируют центр восприятия и очерчивают определенные границы или их размытость по отношению к позиции наблюдателя.

Обращаясь к специфике интерфейса в поэзии Айги и Палмера, отметим, что его формируют вербальные и невербальные компоненты: вертикальное членение, нелинейность синтагматики, «теснота стихового ряда», параграфемные элементы или их значимое отсутствие (паузы, пропуски, многоточия). Ярким примером такого включения материальной поверхности в общую систему сигнификации поэтического текста у Айги является стихотворение «Страницы дружбы (Стихотворение-взаимодействие)», состоящее из трех поверхностей-листов:

(С просьбой вложить между следующими двумя страницами лист, подобранный во время прогулки).

звезды имеют поверхность / как я

притронься / (я) / (ты).

Внимание Айги и Палмера к «значимой поверхности» поэтического текста выражается также в фокусировании на пустых местах текста – зонах автокоммуникации и внутреннего диалога с адресатом. Для поэтов именно тишина и молчание становятся областями концентрации означивания, творения поэтического семиозиса. Значимость молчания у Айги, которая маркируется уже в названиях его текстов («Тишина», «Поэзия-как-молчание» и др.), не раз становилась предметом филологического анализа (см. работы [Березовчук 1997; Янечек 2006; Соколова 2019] и др.). Помимо формы индивидуальной внутренней речи, молчание стало тем каналом диалогической коммуникации, который сформировал общую систему резонансов двух поэтов. Палмер осмысляет новый уровень смыслопорождающей и интерактивной роли «поэтического молчания» в категориях функционального подхода Р. О. Якобсона:

Впервые я встретился с Айги, мне кажется, в Париже в конце восьмидесятых и провел некоторое время с ним в Сан-Франциско незадолго до его смерти. Я был глубоко впечатлен фактом, что мы оба восхищались, среди прочих поэтов, Паулем Целаном и Андреа Дзандзотто, и, конечно, нашим общим интересом к поэтической функции – или функциям – молчания [Аристов 2013].

«Функция молчания», неактивная в обыденной речи, проявляется и акцентируется именно в поэтической интеракции, сближая ее с внутренней речью и с новыми формами материальности в поэзии, маркируя тенденцию к повышенной интерактивности современной поэзии. Кроме того, Палмер пишет об особой перформативности молчания:

Мы знаем, она <поэзия> что-то совершает в языке и в безмолвии. Мы знаем, в ее безмолвии накапливается какой-то избыток – избыток или излишек смысла, заставляющий смысл колебаться. И все же, «слепо / шёл один вздох между / там и не-здесь», как сказано у Целана[61]. Мы знаем, вздох сам по себе и есть безмолвие, мгновение, в которое стихотворение собирается воедино, место начала одной речи и продолжения другой [Палмер 2022].

У Айги эта перформативность принимает форму автоперформативности, когда высказывание создает само себя в речевом акте молчания-говорения:

И – спросят: даже об этом[62] – словами?

Да, – и молчание, и тишину можно творить: лишь – Словом.

И возникает понятие: «Мастерство – Молчания».

<…> И – будто само Молчание, входя в груду бумаг, Само вычеркивает рассуждения о Себе, стремясь – слившись со мной – стать: Единым, и все более – Абсолютным.

Эта же мысль, о том, что поэтическое слово создает молчание, а молчание создается словом, звучит в эссе Палмера «Сесть на поезд Х: дискретная серия: для Оппена» («Take the X Train: A Discrete Series: For Oppen»), где поэт сопоставляет «лирический разговор» и «лирическое молчание» у Дж. Оппена, П. Целана и Г. Айги. Палмер пишет об общей цели трех поэтов —

спроецировать саму лирическую интериорность (interiority) в общий мир, мир обмена между единичным, единичностью стихотворения и множественным [Palmer 2008: 16].

Далее он обращается к семиозису молчания и слова как единого перформативного акта у Айги:

И вот в чем парадокс: в поэзии, наряду с речью, есть и молчание, но и оно может быть создано только Словом: поэзия молчания говорит, но по-другому… [Palmer 2008: 16].

Сопоставляя логико-языковые эксперименты у С. Беккета, Л. Витгенштейна и М. Палмера, А. Скидан выводит в качестве объединяющего их свойства сомнение в «самой способности языка что-либо недвусмысленно утверждать», в связи с чем

поэзия Майкла Палмера исходит из похожего тревожного, головокружительного опыта несовпадения высказывания и реальности, слова и обозначаемой им вещи, знака и референта [Скидан 2013].

Такой принцип организации поэтического высказывания можно было бы сравнить с иллокутивным самоубийством (ср. с фразами типа Я лгу), но то, что является нарушением коммуникативных норм в обыденной речи, открывает новые границы означивания как постоянного творческого процесса в поэтической коммуникации.

Ключевыми языковыми средствами обозначения молчания и нового способа выражения поэтического «я» в координатной сетке материально-невербального интерфейса оказываются прагматические параметры. Мы рассмотрим более подробно показатели детерминативности, которые выводятся в фокус в текстах обоих поэтов и становятся основными маркерами субъективации в «Айги-цикле» Палмера. Детерминативная функция в обеих поэтических практиках выводится в фокус с целью индексации повышенной определенности высказывания, что выражается с помощью частотного употребления различных показателей определенности[63]: указательные местоимения (этот, тот, this, that): that day, when my despair noticed; This house / so known; Spare light / of this world – / not entirely / of this world / not entire (М. Палмер); но для меня в этот вечер / будто входящего в город как Бог; этот обратный давно до-Кого-То (когда уже трупом над всем отблистало / названье! – блистает / бесследность – за тем отблистаньем) / о этот / обратный не менее / Дождь (Г. Айги)); притяжательные местоимения (мой, наш, их, my, mine, our, their): Our walk then by sea’s edge; and the coiled voices / their summonings below (М. Палмер); останется рядом она чтоб занять после нас нам отслужившие / наши места Г. Айги); Молчание – тишина с «содержанием», – нашим <…> Это – о не-нашем Молчании. «В том числе», и о тишине – с молчаньем – ушедших. Все – естствует Г. Айги); указательные местоименные наречия (здесь, там, here, there): and now here / outside the poem / beneath the eaves; здесь, / где мелкость глаголов кажется единственно-сущей под небом пустым – Бессловесием, – / здесь / движется творящее Слово Поэта-Малевича <…>(«мучительное» здесь – «переходное» Его состояние) Г. Айги); определенный артикль (the), который может употребляться перед существительными в функции подлежащего не только в позиции темы, но и в позиции ремы[64].

Практические все перечисленные средства встречаются в стихотворении «Здесь» Г. Айги:

В качестве примера из текстов Палмера можно привести первое стихотворение из анализируемого цикла «And here the rains…»:

Таким образом, для поэтических практик Айги и Палмера характерно акцентирование определенности поэтической коммуникативной ситуации, что напрямую соотносится со спецификой поэтической референции, для которой характерно балансирование на границе между экзофорической и эндофорической референцией. Если эндофорическая референция коррелирует с внутренней речью, интериоризацией и фактором субъективного восприятия, то экзофорическая референция соотносится с обыденной речью, экстериоризацией и внешним коммуникативным контекстом высказывания. Показатели экзофорической определенности вовлекают называемые объекты в сферу ментального охвата и перцепции, обладая особым коммуникативным значением.

Средства выражения определенности в поэтических текстах Айги и Палмера напрямую указывают на актуализацию референциальных связей текста с внешним контекстом и с внутренней организацией высказывания. Выдвижение в фокус показателей определенности сигнализирует о намеренном сдвиге по линии интериоризации – экстериоризации с целью выстраивания индивидуальной референциальной перспективы, в которой внутренние координаты (характерные для поэтического высказывания в целом) сдвигаются в область внешних связей с актуальным коммуникативным контекстом. Такое последовательное выстраивание координат экзофорической референции позволяет поэтам расширить возможности поэтической коммуникации, вовлекая в интеракцию различные коммуникативные параметры, включающие не только адресанта и адресата, но и контекст, контакт, сообщение и код.