Несмотря на довольно категоричное утверждение Бахтиным невозможности диалогизма в лирике, в XX веке было немало примеров преодоления этой ограниченности. В классической русской лирике немало образцов диалогических драматических форм (как, например, у Пушкина – «Разговор книгопродавца с поэтом», «Поэт и толпа», «Герой», часть поэмы «Цыганы»; или у Баратынского – «Отрывок» («Под этой липою густою…»), главы поэмы «Цыганка»; и т. д.), не говоря уже о традиции стихотворной драмы с ее вершиной – комедией Александра Грибоедова «Горе от ума»[472]. В предшествующей поэзии для Аронзона также важны опыты символистов (в первую очередь Брюсова, Блока), Хлебникова, Маяковского, Цветаевой, Заболоцкого, которые, каждый по-своему, преодолевали «монологизм лирики» как подчеркнуто «субъективистского» вида литературы. Именно в такой лирико-драматической обращенности один из участников «записанной беседы» (пусть и не выраженный в репликах) высказывает о мире то, что превышает уровень как говорящего, так и его собеседника:
…Мне ли забыть, что земля внутри неба, а небо – внутри нас?
И кто подползет под черту, проведенную как приманка?
И кто не спрячется за самого себя, увидев ближнего своего?
Я, – ОТВЕЧАЕМ МЫ.
Ведь велико желание помешаться.
Запертый изнутри в одиночку, возвожу себя в сан Бога, чтобы взять интервью у Господа.
Происходит определенная конверсия точек зрения и ценностного знания о мире: носителем высшего смысла оказывается не лирическое «я», а некое объединение голосов-сознаний, которые в «мы» не растворяют своей самости, – как уже говорилось, хора в понимании Фрейденберг. Бахтин утверждает: «…в лирике я еще весь в хоре и говорю из хора <..> всякая лирика жива только доверием к возможной хоровой поддержке» [Бахтин 2003: 232].