В стихотворении «Есть в осени присутствие зеркал…» (№ 1) окруженный «естественными зеркалами» герой сквозь «стекло» видит острова, дом, Охту – городские реалии в их медленном движении, сообразном его собственным перемещениям; глагол «смотрю» поставлен в синтаксическую позицию вводного слова. То же – в стихотворении «Есть светлый полдень и раздолье льда…» (№ 4), где герой созерцает, но его зрение как будто преодолевает ослепляющее отражение света грудью орла, чтобы узреть «славы блеск»; здесь зрение проникает не только в глубь пространства, но и сквозь толщу времени, в историческое прошлое (что вообще не свойственно поэту). В «Послании в лечебницу» (№ 6), тексте заметно большем по сравнению со многими другими, активность лирического «я» проявляется только однажды: «…я, пришитый к земле, вижу сонных стрекоз, слышу только слова…» Это стихотворение нуждается в детальном разборе; пока же зафиксируем момент смотрения снизу, с позиции лежащего навзничь персонажа – вероятно, умершего, так как сквозь него прорастает трава[315].

Эта поза, отмеченная применительно к небу как главному пространственному ориентиру у Аронзона, – лицом вверх – одна из характерных для его лирического героя. Наряду со строками из зрелых стихотворений «Там я лежал в траве и зрил» (1964, № 7), «Напротив звезд, лицом к небытию / сколь счастливо лежать в саду глубоком» (1967, № (67–68)), обращают на себя внимание и ранние, более отчетливо демонстрирующие имитацию смерти: «оставь лежать меня в бору / с таким, как у озер, лицом» (1963, № 253) или «ну а если и впредь я уйти не смогу, / на глаза пятаки положи мне» (1963, № 265). Такое смотрение из-за гроба гротескно представлено в весело-макабрическом «Посвящении» друзьям-покойникам (на самом деле здравствующим), будто их зрение со смертью не уничтожилось: «Вот и лежим, поглядывая вверх, / а наверху большой осенний сквер…» (1965, № 34. Т. 1. С. 94). Эта лежачая поза наиболее точно соответствует тому модусу созерцания, который предполагает неучастие, отрешенность: «Я созерцал, я зрил и только», – говорит о себе персонаж стихотворения «Полдень» (1964, № 8) и после описания пространственного «устройства» жаркого полудня в духе жанровой живописи покидает этот локус: «…я уходил в пробел деревьев, / в собранье неподвижных тел». «Лежи в траве, – обращается созерцатель к себе, изнутри наполненному „избытком мыслей“, а снаружи объятому светлым днем, тенями и светом сквозь листья леса, – и ничего не требуй, / к иной душе, к покою причастясь» (1966, № 47. Т. 1. С. 109). Или, находясь в предвкушении посмертного воскресения, «в трех озер осоке / лежу я Бога и ничей», под высокими «соборами осени», окруженный «солнцем, сном, ручьем», словно преображенной телесностью (1966, № 56). Несколько странное в контексте этого стихотворения о медленном развоплощении восклицание «о тело» является анациклическим («о лето») – самым решительным словесным аналогом обратной перспективы. Такой перевертень активирует модус «наоборотного», небуквального чтения:

«Задом наперед», лежа спиной к миру – поза героя в стихотворении «Была за окнами весна…» (1967, № 62). Этот поворот прочь от созерцания земного вызван неисполнимостью желания вырваться наружу из дома, окна которого маняще открыты на уходящую перспективу времени-пространства – видимо, не по направлению к «внутреннему хронотопу». Кроме того, герой «окружен чьим-то чувством» – что, как помним, сопоставимо с концептуальным: «Вокруг меня сидела дева» (сонет «Лебедь», № 38); постоянный мотив «тоски кругом», как в «Стихотворении, написанном в ожидании пробуждения» (1968, № 94), или «метафорической природы», как в кажущемся беспечным «Вокруг лежащая природа…» (1969, № 119), или красоты, «красивой погоды», как в стихотворении «Хандра ли, радость – все одно…» (1968, № 103); наконец, растворенной в пространстве возлюбленной в состоянии до воплощения, как в тексте «Сквозь форточку – мороз и ночь» (1969–1970, № 138. Т. 1. С. 208–209). Парадоксальным выглядит и положение рыбака из поэмы «Лесное лето», находящегося между жизнью и смертью: «Так, обратясь к себе лицом, / лежал он на песке речном» (1965, № 270. Т. 2. С. 26–27). Эта «обращенность лицом» к чему-либо – одна из характерных поз, служащая у Аронзона атрибутом театрализованного диалога. Кроме того, в некоторых из процитированных строк встречается алогичная возвратность, выраженная соответствующим местоимением «себя». «Обращенность лицом» к чему-то – позиция и поза, при которых совершается взаимопроникновение участников диалога, когда возникает нечто третье, невидимое и как бы отсутствующее, несуществующее. Но всякое отсутствие и несуществование в этом поэтическом мире, как уже говорилось, предполагает присутствие, существование, пребывание как потенциально присущее в ситуации дуальности.

Особый случай составляют два стихотворения, где о небе сказано, что оно «впереди», то есть увидено глазами лежащего. В «пейзажном» виде́нии «В поле полем я дышу…» (1967, № 65) лежащий мысленно проделывает путь вверх, на темный экран неба проецируя картины потустороннего. Сложнее ситуация в стихотворении «Отражая в Иордане…» (1969–1970, № 135), где образ неба дан перифрастически: «…впереди нас только знамя / с небес смотрящего Творца», как будто израильтяне смотрят на небо из положения лежа[316].

Пробуждение приводит персонажа лирического триптиха «День с короткими дождями…» (1966, № 49, 1) не просто к созерцанию летнего утра за окном, а к воображению такового, так как присутствие героини озаряет ближнее пространство мира:

Создается впечатление, будто ее присутствие преобразило мир, сотрясаемый грозой и штормом. Следует заметить, что весь этот цикл написан в технике центона, основанного на дневниковых заметках Александра Блока, и передает «символистскую» идею преображения мира, столь дорогую поэту обожествляемой Прекрасной Дамы. Так пробуждающийся с рассветом герой Аронзона «любит поднять <..> веко, око, / чтобы на Вас, мой друг, на Бога / смотреть» и чувствовать себя спасенным (№ 134).