Флоренский в исследовании «Анализ пространственности…» говорит о зрении, что оно, «хотя и благороднейшая из способностей восприятия, но в сути своей не безусловно новая, сравнительно с первоосновными – движением и осязанием»; что оно «содержит в себе обе перводеятельности, и притом каждую в наиболее чистом виде. Здесь и движение и осязание наименее связаны неподатливостью вещества, и опирающийся в своих восприятиях на глаз наиболее независим в осуществлении своего дела», так как «глаз есть орган и пассивного осязания и активного движения» [Флоренский 2000: 132].

В случае Аронзона зрению оказываются присущи именно эти свойства, названные мыслителем: пассивность, выражающаяся во внешне статичном созерцании, и активность, проявляющаяся в отборе элементов для ви́дения, в их расположении в пространстве и в ограничении этого пространства. Вместе они приводят к угадыванию в созерцаемой картине скрытого смысла, уяснение которого не только упорядочивает расположение объектов в их взаимосвязи и в отношениях с пространством, где они пребывают, но и вносит в их пребывание динамику, сообщающую им особую субъектность. Эта субъектность, манифестирующаяся в поэтических формах, имеет началом стремление лирического созерцателя к обнаружению высшей реальности, делающейся доступной восприятию (ср.: «…смотреть на мир, / доступный нам», № 49, 2)[313].

Проследим за употреблением глаголов смотрения в зрелых стихах Аронзона, параллельно указывая на сопутствующие действия, о которых идет речь в этих произведениях. Для начала обратимся только к тем текстам, в которых лирический субъект говорит, свидетельствует о себе и называет исключительно свои действия, сколь бы нереальны они ни были (как, например, может быть при употреблении сослагательного наклонения).