Среди действий, характерных для состояний лирического субъекта Аронзона, преобладает пребывание. Лирический субъект редко бывает занят достижением какой-то точки в пространстве. В уже упомянутом стихотворении «Борзая, продолжая зайца…» (№ 42), зрительно, фонетически и синтаксически изображающем ситуацию стремительной охоты, сама погоня предстает «резвым сном», а лирический персонаж пребывает в покое и молчании. Последняя строка – «я молчалив был и спокоен» – контрастирует с той звуковой громкостью, которая аккомпанирует лесному действу: «ау!», «спасайся!», «ату!» – призывы, посредством охотничьего рога оглашающие пространство леса, но не выводящие героя из внутреннего покоя. В поэтическом мире Аронзона «молчание» – не просто состояние в мире звуков, оно всегда сопровождает медленность или сопровождается ею. Компаратив «протяжнее» во второй строке первой строфы, связанный с глаголом «вытягивал», стоящим в той же позиции во второй строке второй строфы, акцентирует длительность, движение, которым в буквальном смысле слова противостоит созерцатель. В последней строке эффект этого противостояния метрически усилен двойным пиррихием (в ее первой и третьей стопах), из-за чего она именно «вытягивается» из строго соблюденного в предыдущих семи стихах ямба: «я мо|лчали́в| был и| споко́|ен».

Собственно движению посвящена вторая строфа стихотворения. Первая предшествует ей описанием звуковой картины, строго вопреки законам физики: звук предшествует видению, как гром – молнии. Вместе с тем такой последовательностью опосредованно дается пространство леса: сама картина охоты сначала как бы скрыта за деревьями (от наблюдателя?), и о ее стремительности можно судить по смешению охотничьих звуков (вернее – по тому, кем эти звуки воспринимаются – гонимым зайцем и гонящими ловчими и их собаками). «Точкой отсчета» является заяц, за образом которого в одну линию «вытягиваются» остальные, связанные своеобразным родством, что маркировано звукописным сближением в первой строке: «борзая продолжая зайца». Возникает ряд образов, в которых последовательно, постепенно, градуированно уменьшается визуальность: заяц – борзая – лирический герой – его сон; члены этого ряда могут быть рассмотрены в обратном порядке – тогда и вся охота словно выносится из сновидения. Но в любом случае этот образный ряд вытягивается в сплошную линию, уводящую за пространство действительности, причем слежение за этой линией совершается героем, переходящим – переносящимся от внешнего движения ко внутреннему, от яви ко сну (или наоборот). Нечто подобное в плане описания движения происходит в стихотворении «Когда ужаленный пчелою…» (1966, № 43), написанном в то же время, что и рассматриваемое, – и оно будет проанализировано в дальнейшем.

Во второй строфе текста «Борзая, продолжая зайца…» герой хоть и представлен, но лишь своим ви́дением – сам же он остается невидим, слившийся воедино со всей погоней. Участвуя в бешеном преследовании, он сохраняет покой, так как выступает лицом страдательным, пассивным, подчиненным (вспомним: sujet, подлежащее) красоте бега, но не самому бегу. Смешение звука в первой строфе отражено в едва различимом сдвиге «Красивый бег лесной погони»: первый и самый сильный субстантив почти без всякого ущерба для смысла притягивает к себе прилагательное «лесной», отчего возникает инверсия «красивый бег лесной» – существительное окружено прилагательными, соответственно качественным и относительным. Это тем более вероятно, что слово «погоня» семантически близко к слову «бег». Во всяком случае, слово «лесной» оказывается в промежуточной позиции.

Бег погони, выступая грамматическим субъектом действия, подвергает лирического героя трансформации – «вытягивает», – ставя его в синтаксическую ситуацию объекта (замечу: это и есть особенность автоперсонажа). Сюжет этой строфы – центр действия. Если раньше из леса тянулся звук, то теперь внутри источника звука – вытянувшееся тело, полное молчания. Тянется звук – тянется молчание. Внутри яростного движения погони тело находится едва ли не в абсолютном покое, будто лист дерева относительно подхватившего его вихря.

Участвующий в лесной погоне поневоле вытянут в стрелу со всеми бегущими – зайцем, собаками, группой охотников, но (в стихотворении и употреблен союз «но») его слабая активность проявляется в отрешенности, в этом как бы сонном неучастии в совершающемся. В двух последних строках заложена основная философская идея стихотворения и, как в поэтическом пуанте, скомпрессировано важнейшее содержание текста: оппозицией «резвый – спокоен» устанавливается центральная мысль о двух противопоставленных друг другу движениях – беге и покое. Но и этот пуант можно было бы продолжить, используя один из поэтически-логических ходов, характерных для Аронзона: если столь красив бег, то сколь великолепен должен быть сон.

Лирический субъект пребывает в этом странном полусозерцательном-полусонном состоянии, словно иллюстрируя собой апорию Зенона о стреле – о многочисленных отдельных «теперь». Переживая это состояние как внутреннее, он одновременно оказывается окутан, окружен им («окруженный этим чувством» – сказано о случае такой активной статики в стихотворении «Была за окнами весна…», 1967, № 62). В рассматриваемом же стихотворении представлена пассивная динамика, в силу пассивности не мешающая устойчивому покою, не разрушающая его. Лирическое «я» здесь занимает двойственную и двоякую позицию: поскольку выбор одной позиции сделать невозможно, предпочтение отдается сразу двум (в слове «выбор» не подразумевается психологического содержания), и в силу этого оказывается возможным наблюдение за каждой из невыбранных сторон позиции. Наличие этих позиций, их странное соединение в третьей точке «невыбора», как и ситуация противопоставления «резвости» и «покоя», свидетельствуют о неизменности мира, в котором это происходит (о неизменности мира говорят все толкователи Зенонова парадокса, в частности Бертран Рассел[299]). Не саму ли длительность и не само ли движение образно рисует стихотворение? – те длительность и движение, о которых, во многом ориентируясь на Зенона и элеатов, писал Анри Бергсон? Французский философ говорит о том, что, проходя пространство, тело одновременно проходит и положения; «…сама сущность длительности и движения, как они представляются нашему сознанию, состоит в том, что они всегда находятся в процессе непрерывного образования» [Бергсон 1992: 101]. Далее Бергсон продолжает:

…однородно только пространство, <..> в пространстве нет ни длительности, ни даже последовательности в том смысле, как это понимает наше сознание: каждое из так называемых последовательных состояний внешнего мира существует в отдельности, и их множественность реальна только для сознания, способного сначала их удержать, а затем рядополагать их в пространстве внешним образом по отношению друг к другу. Сознание сохраняет их благодаря тому, что эти разные состояния внешнего мира порождают состояния сознания, которые взаимопроникают, незаметно организуются в целое и вследствие самого этого объединения связывают прошлое с настоящим [Там же: 102].

Если Бергсон говорит о переживании длительности времени в сознании, то для Аронзона важны разделенность состояний сознания и способность их свободного расположения – с сохраняемой возможностью их проникать друг в друга, когда условные «вчера» и «сейчас» оказываются взаимозаменяемыми как состояния сознания. Две другие позиции – вне и внутри происходящего, выбор между которыми так и не может состояться из-за «равенства» их для лирического «я» (ср.: «куда бы время ни текло, / мне все равно», № 134), – предполагают некую срединность, отрешенность.