Если считать формулу «Бог – сфера, центр которой везде, а периферия нигде» метафорической[298], то Аронзон определенным образом реализует эту метафору, помещая на место «центра» взгляд своего автоперсонажа, его «точку зрения». Уже говорилось, что метафора как таковая не является преобладающим средством художественной выразительности в мире Аронзона; предпочтение скорее отдается метонимии и своеобразной имитации аллегории, тоже по природе метафорической. Поэт и метафору понимает как иносказание: «Вокруг лежащая природа / метафорической была» (№ 119), – говорится в стихотворении 1969 года, что развивает мысль, выраженную в «Сонете в Игарку» (№ 66): природа – «подстрочник / с язы́ков неба». Но в чем смысл этой метафоры, этого иносказательного перевода («подстрочника»), поэт нигде не раскрывает, тем более что в сближении по сходству он избегает произвольного комбинирования: мир природы соотносим с миром поэзии, самим поэтическим творчеством, так как и природа в глазах Аронзона – вид искусства, нуждающийся в постоянном «умном созерцании» – прозрении. Насколько одушевлена природа, настолько живо поэтическое слово, органически происходящее из природы и зеркально отражающее небесный ландшафт – запредельный, трансцендентный. Но у Аронзона эта связь имеет и обратное свойство: иносказательный смысл выступает как факт прозрения одушевленности, божественности природы, открывая собственную «бесконечную» глубину. Внутри проговариваемого, описываемого мира поэту не нужна метафора, так как здесь сохраняется, утверждается единство мира и не нужна система аналогий, дуально разрывающих этот мир изнутри. Сам же создаваемый поэтический мир метафоричен по отношению к миру действительному, что и составляет сложность в его описании, так как метафора выдвигает на первый план нечто промежуточное, находящееся неопределенно между двумя членами устанавливаемого сходства. Поэт же не стремится к умножению сущностей – особенно в период творчества второй половины 1960-х. Поскольку об инобытии невозможно сказать прямо, поэт прибегает к иносказанию, нигде не обнаруживая содержательность вовлеченного в него конкретного образа. Таковы же, в понимании Аронзона, и природа, красота: они суть отражения, но и сами отражают то, что вместить в себя не могут. Можно сказать, что главная метафора Аронзона – сама природа, степень глубины которой зависит от глубины в нее вглядывающегося, о чем и сказано в последних строках второй части миницикла «День с короткими дождями…»: «Как хорошо, любуясь Вами, / смотреть на мир, доступный нам» (№ 49, 2).

Следует сказать, что это – один из ярких примеров диалогичности у Аронзона: его герой смотрит на объект, которому присваивается способность отражать больший мир и являть собой подобие внеположного автоперсонажу пространства – «пространства души». Это внутреннее пространство никогда не случайно, не произвольно и, следовательно, не метафорично в прямом смысле этого термина. При этом и пространство, окружающее наблюдателя, не неподвижно, а находится в борении двух противонаправленных действий – активного и пассивного, преодолевающего и подчиняющегося, движения и покоя – действий независимых от (рас)полагающегося в них наблюдателя «я», который тоже не пребывает в абсолютном покое, испытывая на себе приближение со всех сторон мира и Бога. Эта устремленность из разных точек со схождением в «центре» может быть выражена (и часто выражается) тавтологией, посредством которой замыкающееся, замкнутое оказывается способным заключить в себе бесконечное. Зримым воплощением тавтологии как основного поэтического приема Аронзона выступает ограниченное линией «вокруг», закольцованное на самом себе пространство: озираемый героем мир может быть описан (и объяснен, обоснован) только самим собой, только через самого себя. Ярким примером действия этой тавтологической поэтики является стихотворение «Благодарю Тебя за снег…» (№ 132), которое будет рассмотрено в следующей главе; пока же обратим внимание на то, что первая его строфа закольцована: «Благодарю Тебя <..> за то, что <..> благодарить Тебя могу». Так очерчивается здесь пространство благодарения – пространство внутренней молитвы, в буквальном (не терминологическом) смысле этих слов. Это пространство есть та неопределенная точка, где лирический герой наиболее близок к самоидентификации. Однако условия этого же мира делают успешную самоиндентификацию недостижимой, а ее процесс – бесконечным.

Важно, что эта (любая) произвольно, почти случайно занятая точка мыслится Аронзоном как «центр», и из нее производится обзор, обозрение, оглядывание окрест. Согласно принципу обратной перспективы, во взгляде в любом направлении и любом ракурсе должно сходиться пространство. Наблюдатель в процессе своего созерцания сам оказывается объектом наблюдения-воздействия со стороны. Точек зрения оказывается как минимум две, из-за чего всякий факт становится и двойственным, и двояким, и двусмысленным.