Описанные конфигурации лирического героя показывают значимость пространственной укорененности персонажа-созерцателя в поэтическом мире Аронзона. Местом во многом определяется характер «описания», так же как эмоциональный настрой лирического субъекта. Как уже было показано, для автоперсонажа Аронзона характерны окруженность его пространством, воспринимаемым экстатически, и включенность пространства в его внутренний мир, его интериоризация. В ходе дальнейшего анализа попытаемся установить, как интериоризируемое окружающее определяет модус говорения, саму тему произведения, и выявить некие закономерности и противоречия, которые бы позволяли уточнить комплекс факторов, определяющих позицию и конфигурацию лирического персонажа. Какой же предстает арена разворачивающегося в пространстве действия-картины? Что собой знаменуют постоянные доминанты: в какой точке находится субъект-созерцатель, откуда к нему поступает визуальный «сигнал» и, главное, как взаимодействуют эти миры – «лирически-субъектный» и «объектный», при том что, какой бы из них ни претендовал на первичность и целостность, все видимое (или угадываемое) глазом совершает переход во внутреннее – в «мир души», или «пространство души»? Из того, что сама душа, как говорится в послании к друзьям, «не занимает места, / ибо бытует бестелесно» (1968, № 87. Т. 1. С. 152), не следует, будто все происходит в пустоте[197]. В том же стихотворении содержится утверждение, что «скопленье душ не нарушает пустоты», существующее в пространстве «я» двуприродно: наряду с «безместной» душой, оно проявляется телесно, зная, что когда-нибудь этого тела лишится:

Образ «пустота» синонимичен у Аронзона слову «пространство» с обязательным уточнением: «пустое пространство» безмерно, душа в нем ничем не стеснена – так концепт «пустоты», согласно выстроенным интратекстуальным связям, коррелирует в этом поэтическом мире с тем, что названо «размером души» (1969, № 110)[198]. «Безместная» душа, устремленная к безмерности, потенциально может быть поймана в одну ячейку «сети сонета», обрамлена, ограничена, то есть сохраняет нерушимую связь с материальным миром. Однако в сонете «Есть между всем молчание…» (1968, № 110) поимка самой большой души так и остается нереализуемым дерзким желанием – безумной мечтой, оттого и связь между «духовным» и «материальным» остается проблемной: как материя не может окончательно одухотвориться, так и дух не может материализоваться, отчего переход из одного состояния в другое невозможен. Именно этой свободой перемещения (трансцендирования) наделен лирический герой Аронзона.

Тем же свойством в качестве персонажа обладает художник Михнов, который «живет как будто после смерти, / стал раньше времени душой» (№ 87. Т. 1. С. 153). Такая двуприродность – признак принадлежности к «богеме», к художественно и жизненно одаренным, о чем свидетельствуют строки из первой редакции «Записи бесед», в окончательный текст не вошедшие: «Все мы подобны земле: червивы снаружи, но внутри нас чистый огонь и свет» (№ (169). Т. 1. С. 392). Кажется, желание персонажа – проникнуть вглубь, чтобы высвободить чистое и распространить его вокруг. На этих пространственных векторах – вокруг, откуда и где – я и сосредоточусь ниже, перейдя затем к двум взаимосвязанным мотивам – небу и смерти, приобретающим у Аронзона специфически пространственное измерение. Учитывая особую роль восхождения как основного пространственного вектора созерцания у Аронзона, я постараюсь рассмотреть реализацию этого движения в сфере возвышенного.