Созерцание красоты у Аронзона предполагает одиночество и уединение – состояние автоперсонажа, выразившееся в очень важном мотиве стихотворений и прозы поэта. Одиночество обусловлено отчасти свободным, отчасти невольным выбором самоизоляции, точнее – дистанцированности от любой ангажированности. У Аронзона оно представлено не столько в эмоциональном плане со всей гаммой характерных романтических настроений, сколько условием и неминуемым сопровождением медитации, которую поэт старается продлить. Уединенное созерцание, часто выступающее частью лирического сюжета, близко состоянию атараксии, полной безмятежности[122]. Такое позиционирование себя как безучастного, невозмутимого, отрешенного от насущных проблем было характерно для многих представителей «второй культуры» и скорее выражалось в образе жизни, нежели в словесных декларациях: это было органичным свойством участника богемы, современного денди и вместе с тем носило черты неортодоксальной мистики, подпитываемой как восточной (дзен-буддистской), так и западной практикой. У Аронзона это свойство приобретает поэтическое выражение. Само одиночество в его стихах присуще не только автоперсонажу, склонному, скорее, стыдиться такого проявления («Прячет ночь, на свет скупая, / одиночечества стыд» (1967, № 77), – здесь неспроста слог удваивается, маркируя «неправильность» состояния), одиноко в мире поэта все подлинное. «О, как красива неоглядность / и одиночество всего!» (1969–1970, № 134) – восклицает поэт, говоря о неисчерпаемости и уникальности мира во всех его единичных проявлениях, не знающих счета. На предельной глубине этого одиночества Аронзон переживает и драму двойничества, и счастливое состояние «двоечества»[123]. Но вместе с тем поэт стремится к особой цельности, к тем единству, единственности, единичности, которые, не зная схожести и повторения, могут быть только у Бога[124]. Здесь уместно сказать, что название «Два одинаковых сонета» можно читать и как «два одиноких», что ни в коем случае не означает повторения (как не повторяется смысл двух внешне одинаковых фраз «Сегодня я целый день проходил мимо одного слова. / Сегодня я целый день проходил мимо одного слова», № 170. Т. 1. С. 238). Это еще один аспект как будто намеренного овнешнения названием сокрытого смысла: внешнее оказывается обманчивым, пусть и привлекательным и даже красивым. Как будет показано ниже, такое овнешнение автор намеренно производит в заглавии «Забытый сонет».

Аронзон отметил в одном из киносценариев, что кожа – граница между мирами вне и внутри нас[125]. Проникнуть в другого, «влететь ему в рот»[126] столь же невозможно, как увидеть ту, обратную, сторону кожи. Подлинное проникновение в другого обречено узнаванием в нем себя, а в себе – его. Потому такой горечью и проникнут финал стихотворения-славословия «И мне случалось видеть блеск…», обращенного к Богу:

У Бога нет ни кожи, ни «я». Он непостижим и неисчерпаем, он бездна (Abgrund), находящаяся вовне и внутри, в то время как сам человек – только кожа, тонкая прослойка между молчанием, красотой, раем. Для фразеологии Аронзона характерно такое идиостилистическое выражение, как «между всем»: это могло бы быть передано словами «между одним и тем же». «Молчание о молчание – звук»[127], – сказано в одном из поздних текстов Аронзона. Поэт занят поиском выражения отношений между несколькими «я» (необязательно принадлежащими разным персонажам), которые поменялись самостями друг с другом или перепутали их, так что само «я» как бы растворяется, но и не становится «мы» (это также важный аспект диалогизации у поэта, но он принципиально отличается от идеи советского коллективизма). «Я, – ОТВЕЧАЕМ МЫ», – зафиксировано в «Записи бесед» (№ 169. Т. 1. С. 236), и за этим парадоксальным (как коан) концептом-иероглифом открывается игра самой изменчивости, условностей. Языком лирики – самого имперсонального из видов словесного искусства[128] – Аронзону удалось выразить глубоко персоналистскую идею со свободной от всякого догматизма личностью в центре[129].

Как признак потенциально может отъединиться от своего носителя-предмета, как одно действие может заключать в себе нечто ему противоположное или быть включенным в другое противодействие, так и лирическое «я» немыслимо без постоянных спутников, участвующих с ним в диалоге, – двойников или же адресатов. Вся поэзия Аронзона – непременная адресация и неминуемая переадресация Другому, связь с которым столь тесна, что уже не отличить «я» от «не-я». В этих сложно реализуемых (а тем более описываемых извне) отношениях подлинный диалог оказывается возможным, когда он совершается посредством внутреннего взаимопроникновения с собеседником – того невероятного действия, которое так точно передано поэтом: «Друг другу в приоткрытый рот, / кивком раскланявшись, влетаем» (1969, № 129).

Такой взаимообмен двух «я» не предполагает слов, он «бессодержателен», совершается в молчании – не в тех паузах, которые между звуками, а в тех, между которыми звуки[130]. Именно в такие паузы-просветы переживается покой – «рай», красота, которые не требуют дублирования в словесном их выражении, не позволяют пережить их снова (что тут же привело бы к возможности повторять и, значит, к появлению времени и «дурному» одиночеству). «Умереть, ничего не запомнив» – вот, кажется, самый блаженный из возможных, по Аронзону, итогов жизни, хотя, по той же логике, у жизни итогов быть не может, так как «итоги» – это ложное понимание разворачивания жизни:

Важно, что осуществление диалога или «беседы»[131] у Аронзона предполагает использование в большей степени зримого, нежели слышимого, – изображения, нежели слова. Вообще, акустическое и визуальное в этом мире причудливо переплетены: «деве чьи-то сны видны, / когда их медленно пропели» (1966, № 56. Курсив мой. – П. К.) – условием для сновидения выступает звук. Сновидчески-галлюцинаторное активно вводится поэтом в тексты, что, имитируя симптомы душевного расстройства, способствует сюрреальности воплощаемого в слове мира[132]. Так как любование (наверное, для Аронзона здесь принципиально родство со словом «любовь») выступает составной частью созерцания, то именно его объект и есть участник диалога – собеседник, способный взять на себя инициативу – стать субъектом, агенсом: «…ты стояла предо мною, / глядя Господу в лицо» (1965, № 26).

Стояние перед чьим-то лицом, ликом – характерная для этой поэзии ситуация, но в процитированном двустишии она осложнена тем, что в этой позе стоит не автоперсонаж, а его возлюбленная, которой приписывается способность то ли узревать облик божества в возлюбленном, то ли – и это вероятнее – смотреть сквозь него. Схожий образ, но «наоборотный», представлен в другом стихотворении: «От тех небес не отрывая глаз, / любуясь ими, я смотрел на вас» (1967, № 68).

Здесь уже автоперсонаж сам смотрит на героиню, любуясь небесами: они просвечивают сквозь нее или выступают фоном? сама она рядом или в небе? Каким бы ни был ответ на эти вопросы, диалог свершился, беседа произошла[133], и ее результат – явление красоты между двумя участниками, в виде божества или неба. Цель диалогического проникновения в другого, в своего собеседника-конфидента-адресата, – открытие в нем неба, Бога, непостижимого и неисчерпаемого. Так выстраиваемый диалог у Аронзона облечен в сюжет восхождения, парадоксально совпадающего с погружением в себя, интроспекцией[134]. Один из устойчивых образов поэта – образ холма – служит пространством подъема, приближения к небу и, соответственно, выхода из линейности времени, но это восхождение не предполагает предела. Потому можно говорить, что «повторяемость», даже «повтор» не предполагает удвоения называемого предмета. В процитированных выше словах из «Записи бесед»: «Сегодня я целый день проходил мимо одного слова. / Сегодня я целый день проходил мимо одного слова» – как само удвоение фразы не является повтором, так и каждое действие и не может быть повторено. Всё – уникально и не имеет счетности.

Аронзон вполне осознает овнешняющую силу слова и использует широкий арсенал разных средств (иногда провокационных, то есть намеренно овнешняющих), чтобы сохранить ситуацию глубины, сокрытости – как от дневного света, угрожающего смыслу оказаться «засвеченным». Так, в стихотворении «Вроде игры на арфе чистое утро апреля…» (№ 5) говорится о физическом свете: «…свет – это тень, которой нас одаряет ангел»; если бы не защита, исходящая от ангела, то человек бы ослеп. Можно сказать, что нечто аналогичное происходит в мире Аронзона и с беседой: слово, преодолев означаемое, отсылает к невыразимому – тому, что не увидеть, что Аронзон называет то «Ничто», то «всё»; слово, которое могло бы быть написанным «ангела пером» (№ 129), – приноровленное к человеческому восприятию Божественное молчание.

И весь цикл «Запись бесед» (№ 169–174) парадоксальным образом, не имея никаких внешних атрибутов диалога, представляет собой пример анонимного (или коллективного) творчества, осуществляемого многими «я» сознания поэта – тем, что он обозначает словом «мы». В ситуации такой сосредоточенной беседы персонажей-двойников осуществляется соединение внутреннего света с ослепляющим светом Божественным. В первой редакции этого цикла говорится: «Все мы подобны земле: червивы снаружи, но внутри нас чистый огонь и свет» (№ (169). Т. 1. С. 392), что должно было бы рифмоваться с финальными строками последнего текста «Записи бесед» в его окончательной редакции: