В 1880-х и начале 1890-х гг. усилия правительственной политики были направлены на то, чтобы укрепить общинные учреждения и систему сословной изоляции с целью защитить крестьян от нежелательного воздействия новых экономических факторов и от якобы опасного влияния представителей других сословий. Конечной целью этих мер была социальная стабильность, но с начала 1890-х гг. уверенность в данном подходе стала таять. Причиной тому были неурожаи и последовавший за ними голод, последствия которого властям не удалось скрыть, осознание нарастающего обнищания крестьянства, а также возникшая на рубеже веков угроза крестьянских восстаний в ближайшем будущем[97]. В таких условиях группа бюрократов нового типа, сконцентрировавшаяся в Министерстве финансов, стала доказывать, что экономические перемены вполне естественны и необходимы и что крестьяне должны быть вовлечены в единую экономическую систему посредством контролируемого государством мелкого кредита и разумных механизмов организации торговли. Подобные концепции предполагали расширение контактов между сословиями, и правительственные чиновники вновь оживили совсем было угасшую дискуссию о кооперативах как о всесословных по своей структуре учреждениях. Их размышления увенчались Положением об учреждениях мелкого кредита 1904 г. и началом нового этапа государственной поддержки сельскохозяйственных артелей.

В основе этого нового подхода была столь же новая концепция экономики как единого органического целого, которую лишь немногие государственные деятели того времени выражали с той же ясностью, что и С.Ю. Витте, министр финансов Российской империи с 1892 по 1903 г. Витте пришел в министерство, имея за плечами немалый опыт государственной службы и управления железными дорогами; вместе с ним там появилась и новая группа технически грамотных подчиненных, с помощью которых новый министр смог использовать железнодорожное строительство в качестве «локомотива» инспирированной государством экономической интеграции. Он не уставал настойчиво утверждать, что железные дороги мобилизуют капитал, связывают между собой регионы страны, стимулируют спрос на промышленные товары, увеличивают экономическую специализацию и способствуют развитию взаимозависимости различных экономических и административных районов империи. Витте рассматривал хозяйственную политику не в виде серии отдельных проблем управления разными секторами экономики или государственного бюджета, а стремился выработать к ней интегрированный подход как к комплексной системе, части которой должны быть при этом «взаимозависимы» и «органически» связаны[98].

Витте использовал те же «органические» фигуры речи для описания будущей российской внутренней политики, и в этом смысле экономика служила ему метафорой социального мира и механизмом для достижения единства общества. В системе управления, в которой основным организующим элементом все еще оставалось юридически обособленное сословие, и в империи, где этническое, религиозное и языковое многообразие препятствовало восприятию государства как этнонациональной конструкции, экономика была, вероятно, единственным средством, позволяющим управлять Россией как единым народом или хотя бы представлять таковым. С этим и было связано появление и быстрое распространение в 1890-х гг. термина «народное хозяйство», отличного от ряда более распространенных понятий: политическая экономия, государственное хозяйство, национальная экономика и др.[99] Витте вывел данный термин из немецкого Volkswirtschaft, в частности из работ экономиста Фридриха Листа, о ком он написал обширное эссе в конце 1880-х гг.; опосредованно на него влияли также работы таких экономистов, как Карл Генрих Рау, который распространял указанный термин среди читающей публики Германии уже с 1820-х гг.[100]

Факт очевидного интеллектуального заимствования зарубежных концепций в работах Витте широко известен[101], и наиболее интересен здесь процесс трансформации, которую испытывали некоторые термины и идеи, при перемещении из одной культуры в другую. Лист и Рау были либеральными экономистами, которые использовали термин Volkswirtschaft как наилучший для описания некоей органической целостности, в отношении которой государство не имеет никаких преимущественных прав, а также для того, чтобы постулировать, что немецкая экономика и немецкий Volk могут существовать, невзирая на отсутствие единого и управляющего всем Германского государства. Это была лишь часть европейского течения, стремившегося отойти от восприятия «экономики» как сферы ведения государства, в то время как обсуждаемый термин уже утерял свою укорененность в древних понятиях «домохозяйство» (от греческого oikos) и «управление» (nomos) с их коннотациями патриархальной ответственности[102]. Витте и сотрудники его министерства, будущие архитекторы гарантированной государством индустриализации, всего этого под данным термином не подразумевали. Немецкие источники Витте оправдывали создание единого немецкого государства тем, что уже существует немецкий Volk и единая немецкая экономика. Витте же воспользовался их опытом, чтобы применить обратный порядок аргументации — необходимость объединения русской экономики и русской политики доказывается у него самим существованием единого Русского государства[103]. В данном случае Витте использовал термин «народное хозяйство», чтобы особо подчеркнуть тот факт, что народы формируют экономику, но он по-прежнему полагал, что народам Российской империи придает единую форму государство — «всегда величественное нравственное учреждение для воспитания человеческого рода» (Витте не случайно применил это определение известного немецкого экономиста Г. Шмоллера)[104].

Другими словами, Россия в немалой степени стала частью сдвига в паневропейской экономической мысли от концепции правительства и экономики, сводящейся к управлению отраслями, перемещением товаров и территориями (а посредством этого и людьми), к новому представлению, согласно которому правительство управляет прежде всего народом, который и составляет экономику[105]. Но в Западной Европе употребление понятия «государство» все больше подразумевало существование определенной «нации» (чем и легитимизировалось государство), тогда как в России очень немногие признавали, что русская нация реально существует. Ее место занимало именно государство — единственная легитимная сила, способная объединять и управлять разнородным населением, разделенным сословными перегородками и множеством культурных различий. Таким образом, Витте воспользовался удобным случаем и описал «нацию» как неэтническую и вообще неделимую сущность (образцом национальной терпимости для него, как это ни странно, был Бисмарк), которой только государство и его законы могут придать единство. В серии лекций, прочитанных Великому князю Михаилу Александровичу в 1900–1902 гг., он утверждал, что все народы империи связаны воедино всеобщими экономическими инициативами и обязательствами государства. В 1884 г. Витте предполагал, что уж если на огромных пространствах империи существует природный «русский характер», уходящий корнями в православную «веру», «самоотверженность» и «смирение», то в этих условиях только государство может и должно объединить и мобилизовать ресурсы и население империи[106].

Интересно рассмотреть в качестве антитезы попытку П.Б. Струве в статье для «Энциклопедического словаря Брокгауза и Эфрона» в 1897 г. определить «народное хозяйство» словами, явно не имеющими отношения к статистике[107]. Струве был одним из выдающихся русских экономистов и к тому же легальным марксистом, вскоре перешедшим в либеральный лагерь в качестве основателя «Союза освобождения», бросившего вызов самодержавию накануне революции 1905 г. В этой статье он советовал своим читателям игнорировать авторитетный смысл, присущий понятию «хозяйство», каковой они могли по привычке связать с понятиями «домохозяйство», «хозяин» и глаголом, обозначающим раздачу приказаний и практику управления («хозяйничать»), Струве настаивал, что данный термин должен подразумевать «отсутствие субъекта» и обозначать «сумму общественных отношений», выраженных в производстве и рыночном товарообмене. В значении этого термина также должно было присутствовать поменьше «единой воли», воплощенной в государстве: «народному хозяйству» следовало регулироваться, а не управляться государством.

Струве защищал свою точку зрения в спорах со многими современниками, которые вполне допускали, что экономика может существовать лишь как одна из функций государства. Среди его оппонентов были и представители Министерства финансов, которые наделяли «народное хозяйство» особым смыслом посредством включения в него специфических действующих лиц, занятий и общественных групп, а также предлагали различные способы государственного вмешательства в экономику для достижения конкретных социальных целей. Ибо в концепции экономики, которая отдает приоритет населению (чья деятельность и составляет эту экономику), хозяйственная политика также сконцентрирована в основном на населении. В данном контексте кооперативы выступали не просто как учреждения по увеличению продуктивности и эффективности производства, но как альтернативная форма сообщества (community), готовая соперничать с существующими общинными и государственными порядками и обычаями. Кроме того, они должны были служить механизмом социальной реорганизации, призванным осуществить четкую рациональную концепцию социальной и экономической интеграции. Чиновники из Министерства финансов основывались на выводах кооперативных деятелей предыдущих десятилетий о том, что проблема заключалась в самих крестьянах. Кооператоры утверждали: рынок в России развит весьма слабо именно потому, что его формируют крестьяне, а они слишком изолированы и невежественны, чтобы действовать разумно, уязвимы для виктимизации и полностью подчинены представителям хищнической деревенской элиты; этих последних государство и должно удалить из реорганизуемого крестьянства. В публичных и официальных дискуссиях кооперативы вскоре снова стали фигурировать — но уже отнюдь не как школы «самопомощи» и «самодеятельности», ибо упомянутые бюрократы полагали, что в этом случае крестьяне не смогут должным образом управлять этими учреждениями или снова легко подчинятся эксплуататорскому меньшинству. Вместо этого кооперативы должны были использоваться как основной индикатор для безошибочного определения, кто есть настоящий крестьянин, и отделения такового от других. Эти «другие» хотя нередко и являлись полноправными членами крестьянского сословия, но обозначались теперь как «непроизводительные», «нетрудовые» элементы или «эксплуататоры», то есть в любом случае как чуждые крестьянству типы.

Этому интеллектуальному процессу предстояло вскоре найти свое завершение в деятельности «третьего элемента» земств и других профессионалов-практиков, работавших в деревне в первое десятилетие после 1905 г. Они стремились демонтировать крестьянство как юридическое сословие; дать новое определение крестьян как работников, находящихся под защитой государства, управляемых государством и образованным обществом; дискредитировать некоторых представителей крестьянского сословия как носителей вируса дикого капитализма и жестокой эксплуатации. Представителей местной экономической элиты бюрократия предлагала заменить благодетельным, рациональным государством, представленным компетентными профессионалами. С течением времени в результате этих процессов кооперативы стали в юридическом и институциональном смысле демонстрацией происходившего в деревне разделения функций между мыслящим управляющим (некрестьянином, интеллигентом) и рядовым работником (крестьянином).

С этого момента на изложенных выше основаниях правительство напрямую связало себя с кооперативами и призвало земства снова поддержать общегосударственное усилие, подкрепив его материальными ресурсами и руководящими установками (чего так недоставало с 1880-х гг.), и, таким образом, создать институциональную структуру для массового кооперативного движения, возникшего уже после 1905 г. Инициатива переговоров с земствами, предпринятая Витте, означала отход от взаимного отчуждения 1890-х гг., когда либеральные земские деятели и бюрократы из центра сошлись в жестком споре по поводу властных полномочий и легитимности друг друга. Многие историки именно этот период считают началом сближения между «государством и обществом», а также между различными ветвями власти, которое достигнет высшей точки после 1907 г. Эти отношения были основаны на прагматическом компромиссе, призванном обойти противоречия в законодательстве и институциональные антагонизмы[108]. Но сближение это было основано не просто на обоюдном игнорировании различий в позициях сторон, но и на общей их уверенности в том, что крестьяне не в состоянии сами справляться со своими проблемами; новые отношения основывались на предположении, что крестьяне нуждаются в едином внешнем управлении и действительном перестроении крестьянского общества. Поэтому, требуя всемерного устроения всесословных учреждений, эти бюрократы не только не отрицали крестьянскую обособленность, но еще и укрепили ее, вновь подтвердив уникальность крестьянской социально-экономической организации и предложив особые формы внешнего управления ею. Одной из ключевых проблем данного подхода, так и не решенных с 1860-х гг., было право собственности.