Два тяжёлых авианосца шли строем фронта, дистанцируясь по траверзу менее мильным расстоянием. Столь тесную связку определял дефицит эскорта – эсминцы, всего четыре единицы, колесили во флангах, регулярно забегая вперёд, производя акустический поиск.

На мостике флагмана, как и в ходовой рубке «Индефатигейбла», внимание персонала было приковано к транслирующим авиационную частоту радиоприёмникам. Обрывки ловимых переговоров целостной картины предоставить не могли, делались предварительные и пока гадательные оценки, однако чем дальше шло дело, экспансивные и захлёбывающиеся реплики лётчиков вызывали среди английских штабных офицеров всё более растущее волнение. Там, в сотне километров впереди, где завязался встречный воздушный бой, вызревало что-то нехорошее.

В нижней рабочей зоне – на палубах и в ангарах, не знали и того скудного, полагаясь на свои ориентиры отсчёта времени: таймеры добежали до первых контрольных точек, ещё немного, ещё минут двадцать-тридцать, ещё чуть-чуть, когда вот по логике должны уж… когда, наконец, начнут возвращаться первые отстрелявшиеся.

Соединение форсировало расстояние. Низкие профили эсминцев нещадно накрывало вспененными перекатами. Авианосцы принимали волну правой скулой высокого борта, брызги долетали, растекаясь лужами в носовой части широких посадочных палуб.

Диспетчеры настраивались, согласовывались, готовясь разводить самолёты на глиссады к своим принимающим площадкам, ожидая – вот сейчас начнётся, станут слетаться поодиночке, группками, группами, с сопутствующим авралом: кого принимать первым, кого уводить на повторный заход, кто ещё может кружить в ожидании.

Для личного состава палубных команд «Индефатигейбла» первые новости пришли с первым вернувшимся «Сифайром», грубо стукнувшимся колёсами об настил: зацеп гаком, клевок носом, разом обрывая пробег, чихая пониженными оборотами двигателя, паря перегревом, истекая из радиатора жидкостью охлаждающего гликоля.

Пилот будто не спешил вылезать из кокпита, фонарь сдвинут, кислородная маска снята – лейтенант Айвор Морган из 894-ой просто приходил в себя. Наконец, откинув боковую дверку, выбрался, ступив на палубу, всё ещё тяжело дыша, доложился встречающему офицеру. И был немедленно отправлен на мостик уже с докладом вышестоящим.

Следующим приняли приковылявший на честном слове бомбардировщик, принадлежащий 830-й эскадрилье, базирующейся на «Формидэбле». Управлявший «Барракудой» пилот в своём неустойчивом заходе, уже не разбирая, не выбирая – лишь бы сесть, ухватившись за первый подвернувшийся плавучий аэродром.

Экипаж пришлось на руках вынимать из изрешечённого и избитого самолёта.

Затем наступила томительная – а всего-то минут на десять – пауза и, наконец, в небе обозначились несколькими точками возвращающиеся эскадрильи. Нет, это были всё ещё вышедшие из самого начала боя одиночки – по причине полученных повреждений, истратившие боекомплект, сумевшие сбиться в пути в поддерживающую друг друга стаю. Они не пытались выдерживать чёткий строй – им лишь бы дотянуть до раскачивающихся площадок, плюхаясь на палубы, садясь штатно, дав «козла», кто как…

С кораблей выглядывали сбившихся с курса радарами, корректируя курс по радио или отправляя «Сифайры» воздушного патруля – встречать, чтобы те вывели их на правильные директрисы глиссад.

Авианосцы в ходе посадочных операций неизбежно сломали своё построение, расходясь каждый своим манёвром – для приёма даже одиночного самолёта им всякий раз приходилось сходить с намеченного курса, доворачивая на четыре румба к северу, дабы не просто создать над палубой необходимую скорость ветра, wind on deck, важней было нивелировать опасные боковые порывы. При этом эсминцы эскорта буквально с ног сбивались, чтобы хотя бы номинально изобразить противолодочную опеку.

Матросы спешили оттащить принятые машины к носовому лифту, опуская в ангар, освобождая палубу для следующих в очерёдности.

Для всех причастных картина рисовалась всё ещё в более-менее приглядном свете, ещё не утратив оптимизма – ничего такого, чтоб из ряда вон в неизбежных издержках войны. Какие-то понесённые потери, возвращающиеся разрозненно самолёты, несущие на своих фюзеляжах и плоскостях следы недавнего боя, садящиеся как попало, случалось, с ранеными в экипажах или убитыми – все, что обычно сопутствует последствиям подобной операции. «Индефатигейбл» и «Формидэбл» и до этого не скучали без дела, принимая участие в боевых действиях, восполняя составы эскадрилий, комплектуясь новыми машинами и пилотами взамен погибших. Из последнего – участие в норвежских операциях, из которых самыми примечательными были налёты на скрывавшийся в Каа-фиорде «Тирпиц». Немцы огрызались.

Но сегодня сразу бросилось в глаза: «Мало… чертовски мало вернувшихся».

За оставшиеся неполные полчаса сели практически все, все, кто уцелел в бойне: «Сифайры», «Корсары», всего пара «Файрфлаев». Ещё одна «Барракуда», не ухватившая аэрофинишёры отскоком гака при ударе о палубу, пойманная уже на улавливающие сети-баррикады. И ни одного «Эвенджера».

Постепенно эфир затихал. Сигнальщики в профессиональном споре с постами РЛС тщились обнаружить ещё кого-то в воздухе. Прямо на глазах у всей эскадры, в полутора тысячах ярдах по ходу движения, один из самолётов, не дотянув, упал. Туда немедленно бросился эсминец, пилота по всем ожиданиям должны были спасти, и многих теперь мучил вопрос «как с остальными?» Вернувшиеся экипажи доносили, что немалое количество людей сейчас там, выпрыгнув с парашютом, приводнившись, болтается на волнах в аварийных плотиках. Даже флотский состав авианосцев, всегда относящийся к лётному персоналу на своих кораблях, как к бедным родственникам[91], сейчас, видя, каково пришлось «крылатым» – счёт потерь шёл на десятки, – сочувственно угощали тех сигаретками, оказывая непритязательную моральную поддержку.

Последним вернулся «Корсар», не увиденный ни сигнальщиками, ни даже операторами радаров. Скорее всего из-за того, что финальные мили истребитель тащился издыхающим двигателем, едва удерживая высоту.

Он прошёл низко и рёвно мимо своей палубы приписки, волоча за собой предательский дымок, шатаясь, словно пьяный… с кораблей видели изъеденную дырами хвостовую часть истребителя с наполовину обгрызенным пером стабилизатора[92]. Промахнувшись на второй круг, борясь с норовистой машиной, пилот, видимо, решил не испытывать судьбу, на вираже поляна «Индефатигейбла» ему показалась, может быть, более удобной[93].

Избежать катастрофы не удалось, закрутившийся волчком уже на подломившихся шасси, самолёт буквально вышвырнуло за борт. Как ни странно, лётчик спасся.

– Мы давали ему запрет. Ему надо было увеличить мощность на второй круг или выравнивать левее на борт по оси, – лейтенант Рум[94], офицер управления посадкой на палубу, не оправдывался за действия своей команды, просто констатировал.

– Не было у него уже мощности ни выровнять, ни на повторный заход.

Разговор происходил уже потом, спустя время, когда будет окончательно ясно, что больше никто не вернётся. У «Сифайров» патруля произошла пересменка, в паузе которой инженер-электрик авианосца Лес Бэнкрофт[95] прошёлся к платформе принимающего посадочного сигнальщика на корме корабля, чтобы починить обрыв в силовых линиях.

– Как бы там ни было, на удивление при посадке разбилось не так уж и много. С учётом, какими посечёнными некоторые из них вернулись.

– Да не больше, чем обычно, – лейтенант Рум, казалось, совсем уж помрачнел, аварийность на британских авианосцах оставалась всё ещё больной темой, вина здесь была в том числе и в выучке персонала (камень в его огород). Перенимался опыт янки, как и принимались на вооружение более крепкие американские машины. Но сегодня, кроме этого искалеченного в бою «Корсара», буквально на пустом месте было потеряно ещё два истребителя. Снова сказалась неизлечимая проблема переделанного из сухопутной версии «Сифайра» – к скверному обзору из его кабины из-за длинного носа лётчики приловчились, однако узкая колейная база передних шасси применительно к нестабильной качающейся палубе авианосца и в этот раз привела к двум авариям под списание.

– А ударные эскадрильи выкосили, считай… да какой там «считай» – выкосили полностью, – ушёл с темы Бэнкрофт, – ни один «Тарпон»[96] не вернулся. Как я понял, с остатками «Барракуд» тоже негусто.

– Да. И это, видимо, всё. Больше нам крыть русских нечем. Смысла в дальнейшей погоне лично я не вижу, можно разворачиваться и возвращаться в метрополию. За пополнением. Вот только пару эсминцев в тот район я бы послал, – лейтенант повернул голову, глядя вдоль всей полётки в сторону носа, на северо-восточные румбы, куда всё ещё продолжали двигаться корабли. – Хотя… пока они туда добегут, скольких к тому времени обнаружат выживших, учитывая температуру воды, время на поиски и прочее?

– В любом случае не нам решать, полагаю, контр-адмирал это тоже понимает.

– Да уж, непростые решения…

Лейтенант не договорил. Оба, не сговариваясь, перевели взоры на правый траверз, где вновь растянулся профилем поравнявшийся флагманский «Формидэбл» с командующим соединением на борту и всем его походным штабом.

* * *

Контр-адмирал Филип Вайен всё для себя уже решил: повторной атаки, во всяком случае, сегодня, и уж тем более с теми имеемыми в наличии силами, не будет. Однако выслушать все аргументы своих штабистов, аврально пытавшихся реанимировать ситуацию (и было бы странно, если бы не пытались), считал обязанным. Хотя бы гипотетически.

В британской специфике тактического управления, планирование воздушных операций на авианосных кораблях Королевского флота проводили старшие офицеры, которые большей частью никогда и не сидели за штурвалом самолёта. И сейчас, по мере поступления информации из ангаров, в предварительном осмотре самолётов, дефектации, в проведённом ремонте: быстром… с отсрочкой… на перспективу – их в особую очередь волновал вопрос ударного потенциала двух потрёпанных авиагрупп.

– Фактически из всего того, что нам удаётся собрать, – докладывал начальник оперативного отдела штаба, – в этом плане здесь мы можем опираться только на «Корсары», применяемые в качестве fighter-bomber.

– Две машины готовы немедленно, – поддержал старший авиаинженер авианосца, – ещё три истребителя-бомбардировщика потребуют какое-то время на ремонт. С одним, правда, придётся повозиться…

– Иначе говоря, время, чтобы собрать хотя бы подобие ударного кулака из пяти самолётов, годных нести относительно приличную бомбовую нагрузку, исчисляется не одним часом, – резюмировал Вайен. – Так?

– Очевидно, так…

– К этим пяти ещё плюсом «Барракуда», – напомнил один из офицеров, – вполне боеспособная.

– Итого шесть. Шесть бомбардировщиков… я надеюсь, никто не предлагает использовать «Барракуду» в другой конфигурации – как торпедоносец? Одна торпеда погоды не сделает, а только лишь ослабит без того хлипкий бомбардировочный кулак, – контр-адмирал говорил сухо и выдержанно, никак не выдавая своего отношения ко всему озвученному. Для себя-то он уже всё решил. Почти всё. И сейчас лишь считал оправдательные крайности:

«…наскоро подлатанные самолёты в любой момент могут выйти из строя, ещё до начала боя, не выполнив задачи. Либо вовсе пополнить собой ряды потерь, впустую. Можем ли мы позволить себе такую крайность?

…„какое-то время на ремонт“ – это значит, что возвращаться тем, кто переживёт эту сомнительную атаку, придётся ближе к сумеркам, а вероятнее всего уже после захода солнца, с непредсказуемыми последствиями… – крайность.

…шесть бомбардировщиков: по две 1000-фунтовые[97] бомбы на каждом из „Корсаров“ и одна 1600-фунтовая „Барракуды“… – что они могут, если главная наша цель, линейные корабли, достаточно забронированы, чтобы ожидать чего-то вразумительного в плане нанесения фатального ущерба? В лучшем случае только повредить при удаче палубу советского авианосца. И какой тогда тут смысл? По большому счёту?

…далее, „Сифайры“ целесообразно использовать сугубо как истребители прикрытия, в этот раз уже в ущерб боевому патрулю над соединением. И это тоже, пусть и потенциальная, но крайность».

Ко всему, Вайен специально провёл встречу с лётчиками, требовалось узнать мнение прямых участников-очевидцев. Реакция старшего пилота 1841-й эскадрильи (того самого, аварийно севшего на «Корсаре» и извлечённого из воды), как и других лейтенантов флайта, на скороспелые планы-помыслы штабных офицеров невольно отобразилась на их лицах. Стало ясно: в успех повторной атаки имеющимися силами никто из них не верит категорически. Даже принимая в условия задачи, что противника тоже пощипали, и русским что-то там выставить в контрмеры, также мало чего осталось.

«Да вот же гнусь! – выругался мысленно контр-адмирал. – Отправка эсминца на поиски пропавших лётчиков и экипажей, оголяя тем самым и без того голую противолодочную оборону соединения, это тоже ещё одна крайность в ряде других».

Вот тут… именно в этом вопросе Филип Вайен пока и не пришёл к однозначному мнению. Выбор здесь стоял отнюдь не самый простой. Щекотливый.

Командир флагманского «Формидэбла» располагал некоторыми ресурсами в доверенных лицах, готовых поделиться тем, какие настроения царят на корабле, особенно среди лётного состава. Кэптен Рак-Кин[98] услужливо поделился с контр-адмиралом:

– Как я понял, сэр, это высказывание одного суб-лейтенанта из 827-й эскадрильи. Приведу дословно, – достал он докладную записку, зачитывая: – «…и нисколько не удивительно, что нас в любой момент могут бросить в океане, в угоду каких-то объективных причин, причём объективных на сугубо их флотское мнение. Развернутся кормой, ушлёпают восвояси и не почешутся».

«От истины не так-то и далеко, – вынужден был признать Вайен, – исчисляйся потери в усреднённых показателях в одну десятую процентов от общего авиасостава, действительно, я бы и не почесался. Знающие офицеры флота доходчиво объяснили бы невеждам фактическую бессмысленность подобной ограниченной рамками спасательной операции. Тем бы и закончилось. Но будь я проклят, у нас как раз всё наоборот, более половины лётных экипажей осталось где-то там, частью погибшими, а какая-то часть из них ещё, возможно, жива. И конечно, все здесь, на борту, это прекрасно понимают. И не поймут, если я…»

– Сэр?.. – кэптен неправильно понял задумчивую паузу контр-адмирала. – Следует наложить взыскание? Неуважение? Подрыв дисциплины?

– Надо быть справедливым, авиаторы по-своему отчаянные люди. И без них…

– Он из австралийцев, – будто решил добить Рак-Кин, намекая на хронические противоречия между метрополией и её доминионом на другом конце света[99].

Вайен будто и не заметил этого выпада. Сухо распорядился:

– Отправьте в поиск эсминец «Онслоу».

…Размышляя, приходя к очевидным в злоключениях заключениям:

«Всему соединению следовать прежним курсом совсем не обязательно. Если продолжать преследовать русских, то выгоднее было бы склониться к востоку – несколько срéзать угол и получить запас по милям и по времени. Но какой в том смысл? Особенно с учётом того, что скоро возникнет нужда в топливе. Даже честные ныне после ремонта 28 узлов „Формидэбла“ мы не можем себе позволить надолго. Зато HMS Onslow выдаст на семь узлов больше и, может быть, к чему-нибудь там поспеет: если уж не вытащить из ледяной воды живых, то хотя бы отдать должное мёртвым».

Поколебавшись, велел:

– Соединению снизить ход до особого экономического. Курс… думаю, разумно будет немного склониться к северу – курс 40 градусов. До особых распоряжений.

Собственно, он сам ждал эти особые распоряжения.

Составленный Вайеном отчёт по результатам состоявшегося воздушного боя (составленный наскоро – информирование вышестоящих инстанций требовало безотлагательности) обозначил основные сложившиеся факты:

…задача не выполнена – по всем предположениям, ни один из кораблей противника не понёс фатальных или сколько-нибудь существенных повреждений;

…авиагруппы обоих авианосцев флота понесли большие и невосполнимые потери;

…провести повторный удар оставшимися силами в ближайшее время невозможно;

…немаловажно: в составе эскадры русских, по утверждениям лётных экипажей, учавствовавших в воздушном ударе, не один, а по всей очевидности, два авианосца.

«В военно-морском штабе адмиралтейства должны быть предусмотрены какие-то резервные планы», – во всяком случае, отправляя циркуляр, Филип Вайен на это надеялся.

Вне сомнения уязвлённый тем, что ему пришлось докладывать о провале миссии, он вдруг со скрытым самооправданием признал, что в какой-то степени отделяет себя и флотскую команду вверенных ему кораблей от FAA.

«Что моряки могли сделать большего, кроме того, что сделали? Как того и требовалось – доставили взлётные палубы плавучих аэродромов до рубежа нанесения удара. И вины их… нашей вины в том, что лётчики потерпели неудачу, нет».

* * *

В кабинетах адмиралтейства ещё только раскачивались, переваривая полученный шифрованный пакет от командира авианосного соединения.

Командующий флотом метрополии адмирал Генри Рутвен Мур на разосланное Вайеном сообщение отреагировал не в пример оперативней, практически немедленно.

Неудивительно. Кому как не ему полагалось больше всех радеть за дело.

«За все промахи кабинет министров, несомненно, спросит с адмиралтейства, собственно и призванного решать проблемы империи на море, но главный „козёл отпущения“, – Мур невесело усмехнётся, – у которого в непосредственном подчинении было достаточно сил, включая три современных линкора и два тяжёлых ударных авианосца, конечно, уже назначен».

И успокаивал себя лишь оговоркой – вновь и в который раз обращаясь к прецедентам, что Тови[100] в совокупности похожих условий всё же было куда как легче:

– Всего лишь затравленный, точно волчара, одиночка-линкор. Русские же подошли к рейдерству более основательно. Ещё один авианосец? Ну, надо же…

Он, наконец, найдёт время, заставив себя более детально перечитать докладные, всё собранное офицерами штаба после линейного боя, в этот раз особо уделив внимание рапортам командиров кораблей из соединения Гонта. Мýра очень заинтересовали совпадения с приложенными дополнительными фактами в отчёте Вайена, на которые пуще всего напирали некоторые вернувшиеся пилоты: неожиданный и обезоруживающий встречный ракетный удар. Разминая затёкшие от долгого сидения ноги, сэр Генри вышагивал, неслышно ступая по ковру в адмиральском салоне, рассуждая вслух:

– Без точных данных не может быть никакого расчёта для дальнейшего планирования. Без каких-либо данных о противнике у нас остаётся только неуверенная надежда: не может быть, чтобы более сорока ударных самолётов не смогли сделать хоть что-то. Вот только упоминание о втором авианосце, о котором нам известно… ничего, вносит коррективы в расстановку сил в воздухе.

Сейчас русские снова выпали из поля зрения, снова о них практически ничего не известно: курс – примерно, скорость – полностью неясно, боевой состав тоже под вопросом. В худшем сценарии – мы проиграли, и они прорвались.

Адмирал вызвал флагманского штурмана капитан-лейтенанта Элксенсона, и уже с ним, расстелив карту общего плана, замерял циркулем пунктиры маршрутов за русских, сходящиеся и пересекающиеся линии движения британских соединений.

Картина представала безрадостная…

Сохранил ли Вайен хоть какие-то силы, способные нанести удар, выжмет ли последние лошадиные силы Бонэм-Картер из своих устаревших линкоров…

– Даже если большевистская эскадра будет шуровать на каких-нибудь восемнадцати узлах, шансы нулевые, – тяжело признал Мур, – они всё равно успевают выскользнуть.

От этого понимания хотелось смести со стола все карты, включая чашку с остывшим чаем, и эти оставленные стюардом так и не тронутые пижонские бисквиты.

Отвернулся… не желая показывать подчинённому, почему-то виноватому на вид Элксенсону свои эмоции. Взгляд упёрся в висящую на стене живописную картину баталии парусных фрегатов.

«Трафальгар Нельсона»?.. – и попытался найти соответствия догадке, разглядывая детали. Великая история британских побед на море и сейчас, в прагматичных реалиях современности, в моральном опустошении событий последних суток, при всём цинизме пожившего человека, неожиданно нашла в нём отклик. А люди, они такие, зачастую цепляются за последние возможности. Ещё веря…

Каркающим пересохшим горлом голосом адмирал промолвит:

– Нам необходима более точная информация о курсе, скорости и состоянии эскадры противника. Мне надо знать, был ли хоть какой-то эффект от авиационного удара применительно именно к кораблям.

Составление радиограммы не заняло много времени, радисты живо отстучали запрос командующего в эфир.

* * *

На другом абонентском конце контр-адмирал Филип Вайен взглянет на часы: обмен дальними радиопередачами состоялся в кратчайшие сроки – все задержки сугубо технические: зашифровать – расшифровать, эсминец «Онслоу» ещё даже не успел далеко отбежать, маяча тёмным пятнышком в серости горизонта.

Требования командующего значили лишь одно – необходимо провести воздушную разведку, выслав самолёт вдогонку русским. Что-то подсказывало контр-адмиралу, что это прямой путь гарантированно потерять самолёт-разведчик, даже дистанцируясь от противника, следя с помощью радара. Тем более зная, чтó придётся отправить в этот полёт – тихоходный биплан Supermarine Walrus.

На обоих авианосцах (из соображения «каждой твари по паре») их базировалось четыре, состоя в штате в качестве спасателей – летающая лодка с убирающимися колёсным шасси, способная взлететь с палубы. И только единственный из «Валрусов» был оснащён необходимым – последний оставшийся в распоряжении самолёт с бортовой РЛС.

Призадумавшись на миг, созрев решением, контр-адмирал приказал подготовить и остальные гидропланы к вылету.

Прежде он затребовал повторно опросить участвовавших в воздушном бою пилотов и членов экипажей, даже раненых – им всем выдали специальные бланки письменных отчётов. Его интересовало всё то же – результативность удара по кораблям.

Известно, что авиаторы зачастую склонны выдавать желаемое за действительное. Видел он этих – стояли с усталой выправкой, излагая запальчиво и обречённо. И никто из них так ничего с уверенностью подтвердить и не смог, ссылаясь на то, что всецело были заняты своими проблемами – слишком увлечены боем с истребителями противника и собственным выживанием.

– Нас полностью сковали бешеные «Фрэнки»[101], сэр.

Обе уцелевшие «Барракуды» вышли из боя в самом начале, в результате того самого ракетного удара, даже не увидев своих целей. А торпедоносцы… как уже упоминалось, ни одного «Эвенджера» не вернулось.

– Три оставшихся «Валруса» отправить с поисково-спасательной миссией, – распорядился Вайен, – может, там, среди спасшихся окажутся свидетели атак на корабли.

– Сэр, – решил напомнить начальник штаба, – волнение на море ещё сильнó. Есть опасность жёсткой посадки на воду, минимум могут потерять крыльевые поплавки. Гидросамолёты будут просто не в состоянии взлететь обратно. Тем более если с перегрузом.

– Им не потребуется. Соберут, кого смогут, скольких смогут, и пусть дожидаются подхода «Онслоу».

Через десять минут все четыре летающие лодки поднялись в воздух. Однако один биплан сразу же был вынужден вернуться по причине засбоившего двигателя.

Именно тот «Валрус», на котором стоял радар.

Техники кинутся со срочным осмотром неисправности, и старший авиаинженер известит мостик, что это, скорее всего, надолго.

«Что ж, наверное, судьба сжалилась над этим экипажем», – подумает Вайен, всё так же не много ставя на выживание тихоходного биплана в зоне действия воздушного патруля вражеской эскадры.