– Не замкнулся контакт одного из предохранительных датчиков при поступлении ракеты на направляющую[72], – капитан-лейтенант отыскал командира корабля на крыле мостика, где тот наблюдал за воздушным боем.
Развернувшееся в небе действо смотрелось с особым интересом, чем-то походя на затёртую военно-историческую хронику. Практически в том же самом чёрно-белом цвете, когда и северная Атлантика в доминирующих серых красках, и небо не столько голубое – скорее, пепельное, а поршневые самолётики – чёрные крестики-силуэты, издалека кажущиеся такими медлительными, лишь по мере приближения, сужением поля зрения, наращивали эффект скорости на виражах и петлях.
Не оглядываясь, не опуская бинокля, от командира ЗРД[73] Скопин услышал главное – неисправности в электрической цепи устранены, зенитный комплекс снова в боевой готовности.
Случай не то чтобы разовый. Отказы техники порой случались. Но одно дело на учениях, когда производилась тепличная пара пусков и дробь, или же вот как сейчас – в боевой обстановке. И пусть в проблеме разобрались быстро, однако это не отменяет того, что на пять минут пусковая ЗРК выбыла из дела. Будь они под прямой массированной атакой серьёзного противника, эти пять минут могли бы стать роковыми.
Причину сбоя капитан-лейтенант выявил – попадание солёной морской воды и окисление контакта. Драгметаллы в Союзе на военную технику не жалели, а после шторма всё, что могло претерпеть воздействие ветра, ударов волн и проникновения влаги, было подвергнуто соответствующему осмотру и тестированию, но вот вылезло же…
– Всё перепроверить, лично проконтролировать, и чтоб никакой там сухой протирки[74], – в общем-то, распоряжение – лишь бы гавкнуть. И без того после стрельбы любое оружие подлежит чистке. В данном случае от нагара, оставляемого выхлопом стартующих ракет. Скопин лишь ещё подумал, что ни один корабль современного на 1985 год флота СССР, включая и данный крейсер «Москва», не производил разом столь интенсивных ракетных стрельб. По крайней мере, ЗРК «Шторм».
Кап-лей козырнул, собираясь уходить выполнять приказ, но был остановлен. Накладка с ЗРК навела Геннадьича на ещё одну мысль.
– Как у нас по срокам годности наличных В-661 и тех, которые поступили поверх штата? РДХ[75] нет? А то знаю ушлых складских мичман-прапоров, подсунут залежалые…
– Никак нет. Боекомплект в норме. Проверяли при поступлении.
– Товарищ командир, – призвал один из вахтенных с озабоченным лицом, на котором читалось «срочно!»
– Что там?
С мостика в бинокль было видно, что воздушное сражение почти подошло к той черте, когда вот-вот уж должна была прозвучать команда на вступление в непосредственное действие корабельных средств ПВО.
Если понадобится, свои ресурсы мог задействовать и «Кондор». Крейсер шёл позади эскадры, отставая на четыре с половиной мили, группа торпедоносцев, в принципе, находилась в зоне действия ракетного комплекса, по траверзу. И даже когда «Эвенджеры» снизились к самой воде, и ЗРК «Шторм» практически выпал из действия (минимальная высота поражения 100 метров), у них ещё оставался резерв оказать посильную поддержку артиллерийским огнём АК-725… пусть дистанция стрельбы по дальности и не была самой оптимальной.
Однако с пункта управления «Чапаева» продолжали уповать на истребительный заслон. Молчал и КП флагмана, при том, что именно «Советский Союз» был выбран целью торпедной атаки англичан.
Всё это время на экранах РЛС «Восход» продолжали отслеживать противоборствующие самолёты на других эшелонах – маневрирующие выше, сходящиеся, расходящиеся, разлетающиеся… пáдающие. Из этого всё более и более редеющего клубка операторы выделили две метки.
– Цель, пеленг 130, высота три с половиной тысячи, скорость 300 километров в час, курсом на эскадру, предположительно пикирующий бомбардировщик противника.
И сразу же:
– Ещё один контакт на том же пеленге… эшелон… дистанция…
Рисунок движения на экране нарушился, на индикаторе вычеты допплеровской составляющей по радиоотражению указывали на то, что второй из помеченных самолётов маневрирует на более высокой скорости. По характеру этого маневрирования напрашивался вывод, что судя по всему, это пытающийся перехватить первого британца «Як».
Но в любом случае их уже разбили на приоритетные «цель № 1» и «цель № 2», взяв на сопровождение.
Запрет на стрельбу зенитными средствами сохранялся. Старпом, связавшись с диспетчером ПВО эскадры, сразу донёс информацию, обозначив угрозу.
– Уберите этот «Як», а мы уберём чужого.
На «Чапаеве» сомневались. Посредственный радар авианосца нужной картинки не давал. Визуально наблюдать приближающиеся самолёты пока не представлялось возможным – их скрывали облака. Запросы в эфире комэскам и лётчикам ситуацию не прояснили. Иначе говоря – ничего не ясно. А время поджимало. На мостике «Чапаева» уже склонялись к мысли, что второй самолёт вовсе не «Як», а прикрывающий свой бомбардировщик английский истребитель, кружащий в барраже. И не могли рисковать – даже одна бомба в полётную палубу авианосца и серьёзный вывод её из строя обрекал на потерю всех остававшихся в воздухе самолётов авиагруппы. Но почему-то тянули…
Ускользнувшую из общей свары «Барракуду» преследовал старший лейтенант Кутахов[76]. Он бы свалил этот неуклюжий бомбёр сразу, с первого наскока… отказала пушка, и ему пришлось передёргивать.
Англичанин воспользовался – ушёл в облака. И далее повёл себя очень толково, вовремя успевая скрываться в пелене, сменой курса всякий раз сбивая атакующий истребитель с ориентира.
Кутахову приходилось кружить вокруг, беря выше, ныряя ниже, прочёсывая облачность с риском столкновения, выискивая, когда же из белой мути покажется силуэт вражеского самолёта. Стреляя при первой же возможности. Пушка так и не запустилась, а пулемётные очереди оказывались малоэффективны.
Аэродинамика высокоплана Fairey Barracuda изначально несла в себе ряд пороков. Сейчас же, с подвешенной 1600-фунтовой бомбой, в неадекватной информативности правого элерона, перебитого русским, неповоротливость бомбардировщика могла стоить им жизни.
Вцепившийся в ручку управления британский пилот слышал, как сзади стучали спаренные «виккерсы», и сам вертел башкой, и без оглядки реагировал на голос заднего стрелка, дающего поправки на уклонение. Привязавшийся «иван» наседал, вынуждая кидаться то в одну сторону, то отворачивать в другом направлении, стараясь при этом не лишиться, наверное, единственного козыря в борьбе с истребителем – скрыться, нырнув в ближайшую облачно-кучевую гущу.
И всё же англичанин полагал, что у них есть все шансы добиться результата. Лишь бы штурман, выдерживающий по компасу генеральный курс, невзирая на все метания, вывел их на эскадру. А уж там… достаточно выделить в строю авианосец и… атака.
Кильватерный след в разрыве облаков открылся внезапно, его заметил штурман через специально встроенный для обзора вниз из-под крыла боковой иллюминатор в фюзеляже.
– Левый траверз! Внимание, вижу корабль с плоской палубой впереди по левому борту.
Пилот «Барракуды» перевёл взгляд, в свою очередь тоже узрев ниже подёрнутую туманной дымкой вожделенную цель. А большего им и не надо было.
Бомбардировщик с креном на левое крыло пошёл по нисходящей.
– Внимание! Цель № 1 изменила курс, – срочно известили с поста РЛС «Восход», – идёт на сближение! Цель № 2, смена курса! Угроза атаки! Пеленг… дистанция… курсовой параметр…
Самолёты приближались, заходя на крейсер со стороны кормы.
При всём желании лучшего направления для удара английский пилот выбрать не мог. Скорей профессиональной интуицией классифицировав какие-то замеченные на носу неприятельского корабля нагромождения как оборонительные средства, в то время как ют, вся кормовая часть палубы выглядела практически голой до самых срезов, без каких-либо галерей или спонсонов под зенитную артиллерию.
В зад[77] ЗРК крейсера не стреляли! Массивная надстройка с мачто-трубой закрывала кормовые углы для располагавшихся в носовой части станций наведения на оба зенитных ракетных комплекса, как и для самих пусковых установок «Шторма», тем самым образуя мёртвую зону, начинающуюся в пределах ста тридцати градусов плюс-минус по оси.
Компенсировать этот проектный недостаток можно было только маневрированием корабля. Крейсер покатился резким галсом.
Корабль внизу начал выписывать пенную дугу – манёвр уклонения… сверху всё одно кажущийся медлительным, не успевая за самолётом. Набравший на крутом снижении скорость бомбардировщик неудержимо выходил в кильватер, пилот лишь выгадывал момент, когда можно будет, наконец, отжать ручку от себя, переходя из пологого снижения в крутое пикирование, нацелившись и…
«Положить пасхальное яйцо в полётную палубу, как на блюдечко!» – реплика распалившегося, заёрзавшего позади в кабине штурмана.
– Отставить ЗРК, – Скопин уже видел – не успевают, – перенос стрельбы! Огонь на батареи АК!
В целом и без его команды расчёты АК-725 находились в состоянии полной боевой готовности. Для правобортной установки обработка исходных данных произведена, цели взяты на автоматическое сопровождение, стволы задраны вверх.
В действительности стрельбу открыли непростительно поздно. Когда из-за кромки ватного облака уже вынырнул размазанный плоскостями чёрный контур самолёта, за которым тянулся чуть заметный след выхлопа – пилот надрывал мотор форсажем. Бомбардировщик шёл всё ещё по наклонной, неукоснительно сваливаясь в вертикальное управляемое падение. Позади него, точно тенью, возник силуэт второго атакующего, ещё плохо различимый, быстро набегающий каким-то рваным – с крыла на крыло – маневрированием.
Артиллерийская установка на правом шкафуте залаяла первыми выстрелами, выплёвывая в небо кричащие воем трассеры.
– Бей, бей, плевать, – прошептал мичман из вахтенных, стоящий слева от командира. Скопин импульсивно повторил то же самое мысленно: «бей, бей!» – соглашаясь. Тут уж неважно, кто там второй. Слишком большие риски. В конце концов, что «Сифайр», что «Корсар» могли нести какую-то бомбовую нагрузку, а если даже и просто вдарят из стволов – издырявят надстройку, мало не покажется.
Пытался там что-то прокричать, срывая глотку, разглядевший сигнальщик:
– Второй – это «Як»! Своего завалим!
Его никто не слышал. И не слушал. Никто бы и не поверил – поди, разгляди, точно ли «Як». Никто бы не остановил, да и не стал бы уже прерывать то, что должно было произойти. Неизбежно.
Два ствола, чередуя выстрелы, зашлись в максимальном ритме, отправляя снаряды, лопающиеся на высоте перехвата шапками бесконтактных подрывов. В прямой видимости цели расчёт, возможно, перешёл на автономный кольцевой прицел.
Старший лейтенант Кутахов поздно понял свою ошибку.
Проклятая «Барракуда» довела его до белого каления своей изворотливостью, как вдруг вывалилась на чистый просвет неба и, уже не пытаясь вновь нырнуть в рассеянное краями облако, устремилась в снижение. Ринувшись вдогонку, он должен был догадаться, что английский пилот неспроста лишился своего естественного прикрытия.
Для советского аса всё произошло почти одномоментно: вот скользящий, практически валящийся вниз пикирующий бомбардировщик… вот вдруг открылся вид на океанскую поверхность, а там корабль!.. уже украсившийся расходящимся букетом трассирующих росчерков… всё это летело наперекор британцу, но и «Як» неминуемо попадал в директрису поражения.
Немедленно прервав атаку, переворотом, кидаясь в сторону, Кутахов выдернул машину с линии огня. На выходе его немного потряхивало, как только что трясло под градом шрапнели истребитель – последствия попаданий стоило ожидать если не сейчас же, то едва ли с меньшей отсрочкой: от крыла отваливались лохмотья дюрали, рысканье на курсе предполагало, что не всё ладно и с хвостовым опереньем.
И только сейчас, осознав, что не должен был оказаться над кораблями эскадры – предупреждающий отлуп обязан был отогнать его из зоны корабельных ПВО, старший лейтенант сообразил, что не слышит даже шелеста радиошума в наушниках.
Надёжная американка, радующая работой без помех[78], редко подводила, значит…
«Значит, – сообразил он, – тот тычок в бронеспинку…» – малокалиберная пуля бортового стрелка «Барракуды» не миновала блоки радиостанции, что размещались сразу за креслом.
А его-то наверняка вызывали с «Чапаева»…
Стенающий надрывным воем двигатель пикирующего бомбардировщика, вибрирующие воздушные тормоза на крыльях, громкие и хлёсткие хлопки спаренной АК‐725.
Судя по углу отвесной образующей, которую норовил изобразить британский пилот, можно было подумать, что он уже не помышлял о выходе из пике.
Ему и не суждено будет.
Это делало атаку похожей на выстрел в упор: поймавший эффект target fixation[79] пикирующий суицидник уже не мог избежать удара – довести себя, донести бомбу, уложить костьми себя и бомбу!
Крейсер не успевал уклониться манёвром. Практически…
Инициируясь на чувствительный детонатор, осколки снарядов делали своё дело, кося разлетающимся гало плоскости, фюзеляж, ампутируя целые куски обшивки. Растерзанная в воздухе «Барракуда»… сигнальщики – зрители первого ряда – свидетельствовали, будто именно меткий разрыв зенитного снаряда под брюхом пикировщика сорвал с держателей подвешенную бомбу… ей бы детонировать…
Шеститонная машина уже не управлялась, но направлялась на всё ещё несущей силе крыльев, почти бы догнав, дотянувшись до цели – пала обломками в туче брызг напротив миделя. Судить о том, насколько близко от борта, можно было по тому, как какие-то лёгкие дюралевые элементы разваливающегося в воздухе летательного аппарата просыпались на палубу крейсера.
Отделившаяся 1600-фунтовая тушка бомбы летела более инертной траекторией, булькнув в воду на фоне рухнувшего самолёта почти незаметным всплеском – метрами дальше, но и метрами ближе к корме. И уже могло показаться, что всё – не сработала, не взвёлся там взрыватель-ветрянка[80], как через пару неуловимых секунд рванула, вздыбив каскады воды.
В ходовой рубке воздействие близкого взрыва никак не сказалось – ни ветром не дунуло, ни всплеском не качнуло, может, чуть дрогнула под ногами палуба, и то показалось. С «низов» же от трюмачей немедленно посыпались звонки на КП с запросами о произошедшем – почти панические. У них там, докатившись подводной взрывной волной, всё выглядело совсем иначе.
Там, внизу, в закрытых в замкнутых помещениях коробочки не только иная акустика распространения звуков. Там свою роль ещё играет и сенсорная проблема – люди не видят, не знают, что происходит наверху, для них любой стук, удар в условиях возможности, что корабль подвергается атаке, всё воспринимается в разы уязвимей. Выкрикивалось: «Осмотреться в отсеках!» – скорей типичное для подплава, но очень актуальное.
Перепуг с «низов» передался и на «верхá».
Осыпающийся водяной столб оседал уже за транцем отворачивающего на перекладке с заносом кормы крейсера, медленно рассасываясь – океан затягивал, переваривал пенную рану.
Кэп с тревогой прислушивался, на всякий случай глядя на креномер, ожидая сообщений от умчавшихся в трюмá специалистов аварийной команды, докладов от машинной группы.
«Гидравлический удар, несомненно, был. Был и мог нанести вред корпусу корабля. Мог сказаться на… ай нет, не будем накручивать себя домыслами. Осмотрятся в отсеках, разберутся, донесут. Вот тогда по факту и…»
– И что?.. – зыркнул на старпома, распаляясь. До зарезу хотелось спросить с кого-нибудь – как так, чёрт возьми, да чёрт побери?! Ища виноватого, себя виня, разумеется, лишь отчасти. Что, товарищ капитан 2-го ранга? Обнаружили, опознали, сопроводили… и? Просрали?!
Костяк эскадры «Советский Союз» и «Кронштадт» вновь выстраивался в кильватерный порядок, сохраняя меж собой небольшой интервал. «Чапаев» шёл заметно в стороне, развив максимальный ход, правя форштевнем на волну. Полётная палуба чиста, ожидая приёма самолётов, ближе к корме вьющиеся дымкѝ шашек – наглядные указатели направления ветра для лётчиков. Вдоль по левой стороне борта по обе стороны надстройки замершие в ожидании команды технических служб, размотаны рукава пожарных шлангов на всякий случай.
Первым выпросился на посадку капитан Шѝпов[81] из пятой эскадрильи. На командном пункте авианосца, все, кто слушал выведенный на репродуктор громкой связи эфир общего канала, обеспокоенно переглядывались – с капитаном явно было что-то не в порядке, он говорил, путаясь в словах, мыча, точно пьяный. По всем признакам был ранен.
На глиссаде его «Як» держался сравнительно ровно, однако посадочный сигнальщик, находящийся у среза в корме полётной палубы, даже без запрета с мостика и сам видел – скорость слишком большая. Дал белым флажком срочную отмашку на повторный заход.
До Шипова пытались докричаться по радио, предупредить жёсткую посадку, а то и неизбежную аварию. Но лётчик, видимо, находился уже в полубессознательном состоянии, плохо соображая, и ратовал лишь за то, чтобы дотащить машину до избавительной площадки. (Всё-таки сухопутные привычки неприемлемы для палубной авиации, в подобной критической ситуации разбившийся самолёт нёс если не угрозу кораблю, то мог привести к приостановке взлётно-посадочных операций, что было бы чревато худшими последствиями.)
Вместе с тем пилот всё же попытался активно погасить скорость увеличением угла атаки, момент совпал с зацепом гака за трос, торможение махом опустило поднявшую нос машину, ударив об палубу так, что подломились обе передние стойки шасси, плюхая «Як» с нарисованной на капоте мордой льва на живот. Винты, рубанув по настилу, погнулись, двигатель встал. Недолго проелозив, замер посреди полосы и самолёт.
К нему немедленно ринулись люди из палубной команды, готовые локализовать любое возгорание и разлив бензина. Пробитый в двух местах фонарь пришлось вскрывать ломом, из кабины аккуратно вытащили окровавленного лётчика, тут же, не отходя, на крыле, оказывая первую медицинскую помощь.
Старшему авиаинженеру «Чапаева» хватило одного взгляда на просевшую деформацией нервюр хвостовую часть, чтобы определиться. Покачав головой, без слов подняв разведённые ладони, он поставил крест на машине – неремонтопригодна.
Если у кого-то и взыграла привитая бережливость сохранить матчасть (разбитый самолёт для технарей полевых аэродромов это зачастую лишняя каннибализированная[82] дефицитная деталь или агрегат), возиться с этим сейчас попросту не оставалось времени, посадочную полосу следовало немедленно очистить для приёма других, ожидающих в воздухе.
Командир палубной команды дважды махнул рукой в сторону среза, дав понять подчинённым: «Всё! За борт, за борт!» Обозначив резким жестом – быстро!
В аврале, не усложняясь какими-то приспособлениями, упором более трёх десятков натужных тел истребитель с тягучим скрипом был дотащен до края палубы и сброшен в океан.
– Убрать, убрать, – старшина из помощников, пересекая полётку, указывал матросам на оставшиеся отвалившиеся куски дюраля.
Не прошло и минуты, следующий «Як» коснулся колёсами палубного настила.
Не так-то их и много осталось, даже навскидку посчитать – сколько там ходило кругами над авианосцем. Однако принятый первым подранок дал наглядных впечатлений «наземному» персоналу, чтобы отработать свою часть задачи по приёму самолётов сверх всех нормативов.
Севших немедленно откатывали в носовую часть, поочерёдно спуская в ангар. Механики во главе с авиаинженером проводили беглую визуальную дефектацию, в журнале списочным контролем делая пометки против каждого тактического номера: разбит хвостовой стабилизатор, пулевые отверстия в плоскостях, в фюзеляже, сочащиеся из двигателей маслá или другие жидкости, бракуя на способность немедленного взлёта или же давая условное добро на после.
Параллельно медперсонал осматривал пилотов, кому-то помогая по месту, кого-то категорически отправляя в санчасть, несмотря на протесты хорохорящихся, у эскулапов был свой учёт годности. А скоро ожидались новые и наверняка более трудные пациенты, извлечённые из почти минусовой воды.
Из севших на авианосец, кроме Шипова, серьёзно пострадал только Климов[83] – ранение в руку. И Коваленко[84] из той же «пятой», случайной нелепостью уже под занавес.
Ничто не предвещало… Его не получивший никаких повреждений Як-9 садился ровно по осевой линии… штатный стук гака об палубу и сразу рывок захвата, идеально поймав второй трос аэрофинишёра.
Левая стойка шасси подломилась неожиданно, развернув машину на крыло, сорвав с зацепа, завертев, протащив по палубе к краю. Хорошо, не соскочил за борт. Извлечённый из кабины Коваленко матерился на чём свет стоит, его, óхающего, подволакивающего ногу, подхватили под плечи, уводя в санчасть. И тут уж не поспоришь – с переломом голени не полетаешь.
В этот раз оглядевший истребитель авиаинженер решил не разбрасываться боевой единицей, тем более что в посадочных операциях возникла небольшая пауза, а самолёт по виду подлежал посильному восстановлению.
Техники быстро подкатили домкратные тележки, подводя под фюзеляж.
Через пять минут покалеченный «Як» был спущен в ангар.
Знание того, что второй атаки не будет, действовало успокаивающе на штабных офицеров авианосца, однако это не избавляло от текущей и животрепещущей задачи – прикрыть истребителями спасательную операцию вертолётчиков. Авиаинженеру важно было подготовить хотя бы ещё пару «яков» на замену тем, кто сейчас доедали топливо в барраже. И быть честным, по предварительной оценке он вынужден был признать, что лишь двум машинам без опасений и может разрешить вылет. Остальные необходимо было приводить в порядок, как минимум подлатать, а некоторым по движкам требовалась серьёзная переборка.
Два готовящихся «Яка» облепили механики, вскрывались технические кожухи и лючки доступа: контроль масла, охлаждающей жидкости, пневматики… заместитель авиагруппы по вооружению раздавал распоряжения по своей части, пушки и пулемёты заправлялись боеприпасами. Маслянистый запах перегретых моторов смешивался с парáми льющегося в баки бензина – специально открытые вырезы в борту корабля создавали естественную вентиляцию, сквозняком выдувая пожароопасную смесь из ангара.
«Як» Ивана Кожедуба, дозаправленный, перевооружённый новыми лентами, уже загнали на кормовой лифт, выкатив наверх, разложив концевые сегменты плоскостей. Лопасти винтов вращались, двигатель пофыркивал на газовке, в кабине мудрил техник, проверяя системы.
– Давай, давай! – спешил, подгонял гвардии майор. – Где вертолёты? Поднялись уже? С КаПэ дали команду? Сколько они уже там, в ледяной воде? Согласен, недолго, но сколько ещё времени уйдёт на поиск и на всё про всё остальное? А? И не факт, что все смогут подать правильно сигнал, а значит, поиск усложнится.
– Я уже видел один маркерный дым. Наш дым, не спутаешь, – вторым с Кожедубом летел капитан Коломиец.
– Погодите, – влез какой-то штабной офицер из моряков, – разве согласно инструкции не надо было выждать время вскрытия пиропатрона? Пусть у него и достаточный период действия, но там наверняка уже всё прогорело.
Коломиец вскинулся на умника из-под нависших бровей, но не стал обострять, уставший до чёртиков. Сказал, как придавил:
– Не выжидал, значит, паршиво там человеку. Ранен, сознание терял, боялся, что не продержится. Место я запомнил. Полетим, могу привести эти – стрекозы-винтокрылы.
– Если так, то спасателей туда первым делом гнать…
– Да-да, надо связаться с поисковиками, согласовать…
Никто даже не усомнился, что капитан, бывалый лётчик морской авиации, знал, что говорил, будто действительно можно было запомнить какие-то ориентиры на квадрате в несколько десятков километров однообразной водной глади.
Но тот хмуро и коротко пояснил:
– Буёк сбросил. Довеском. Как знал, брал. Глаза съем, но отыщу.
– Так, по коням! – вклинился объявившийся точно из ниоткуда кавторанг с командного пункта. – Сообщили: готовы поднимать спасательные вертолёты. С мостика дают команду на взлёт.
На мачтах авианосца взвились соответствующие флажки, что-то там неразборчиво, перебиваясь порывами ветра, прозвучало из громкоговорителя.
– Всё, всё! По машинам! Эфир со спасателями настроен на общий канал, работаете в связке, если что, – офицер хлопнул Кожедуба по плечу и, не задерживаясь, поспешил обратно в сторону островной надстройки.
Лётчики попрыгали в кабины, получая разрешающую отмашку. Взревев двигателями, два истребителя с минимальным интервалом один за другим взмыли в воздух.
Патрулирующая пара, наконец, могла пойти на посадку. Причём Скоморохов сообщил, что если требуется, то может подняться снова почти без промедления, ему лишь потребуется влить горючки, заправить ленты новыми патронами и… готов как новенький! Опять подтвердив факт своей невероятной везучей неуязвимости[85].
Крейсер «Москва» всё ещё был отстающим в составе эскадры, догоняя.
Раскрутившие винты Ка-25 снялись с номерных площадок практически одновременно, уходя небольшой высотой назначенным курсом, лишь далее рассредоточиваясь в поисковый веер.
Подполковник, заведовавший авиационной частью корабля, находился на СКП[86], на своём непосредственном рабочем месте, руководя оттуда. Впрочем, каких-то его особых наставлений не требовалось. Считалось, что операция не должна продлиться долго. Конечно, не единой ходкой вертолётов, но, пожалуй, уж точно на одной заправке, побегав туда-обратно, совершая посадки-выгрузки на палубу «Чапаева».
С авианосца, наконец, предоставили информацию о количестве потерянных в ходе сражения истребителей. Принявший данные офицер связи сразу же запросил уточнений: «Сколько лётчиков можно считать безвозвратно погибшими?» Возможно, это и прозвучало преждевременно и жестковато, но военная обстановка не предполагала каких-то деликатностей, ресурсов времени на пустые поиски не было.
Небольшой паузой на том конце провода сдержанно обозначили цифру… разумеется, оставляя всякие «если» и «может быть».
Скопин (командир крейсера оставался на мостике, слушая вместе со всеми старшими по вахте выведенный на громкую эфир), узнав, сколько предстоит отыскать и извлечь из воды людей, не пожалел, что вчера приказал переоборудовать в спасательный вариант ещё одну вертушку. И пожалел, что не приказал подготовить и четвёртую – в любом случае не помешала бы, даже с менее тренированным под задачу экипажем.
– Что сказать? – поделился он своими соображениями с особистом, стоящим в сторонке (полковник явился на мостик с какой-то папкой, накоротке расспросив о чём-то старпома… и не ушёл, оставшись). – Из тридцати двух истребителей почти две трети потеряны. М-м-да, я почему-то думал, что в расходе будет поменьше. И столько-то пилотов, по их прикидкам, должны уцелеть. Пусть примерно, минимум, максимум, тут уж не знаю, как лучше назвать, но ведь и немало. В плане предстоящей работы. Так? И ладно те, кто сумеет подать сигнал. А те, кто не смогут? В этом-то и первая заковырка – искать того, кто уже, возможно… всё. При второй проблеме – плавающих там же в тех же местах уцелевших британцев. Поди отыщи своих, снижаясь, кланяясь каждому жёлто-оранжевому поплавкý.
Собирать приводнившихся лётчиков надо было на весьма рассеянной площади, растянутой от места первых боестолкновений практически до настоящего места эскадры. А это по длине, считай, около сорока километров. Что в совокупности реалий и условий задачи с внесёнными коррективами выводило фактор времени в один из приоритетов.
Ещё один повод торопиться – метеоусловия. Не факт, что они станут хуже, скорее, наоборот, однако местами и незначительно набегало мелкой моросью, иногда поверхность океана подёргивало туманной дымкой. Всё это затрудняло и поиски, и навигацию, создавая определённые сложности вертушкам для полётов на низких высотах.
При всех заявленных «до десяти человек», переоборудованные Ка-25ПЛ объективно могли взять не больше пяти. С вертолётов снималась часть противолодочной аппаратуры, устанавливалось стандартное съёмное санитарно-спасательное снаряжение. В наборе кислородный прибор, страховочные пояса, медицинское оснащение, включая аптечки, термосы, привязные пояса и носилки для раненых.
В экипажи, помимо пилотов, входило по два техника-спасателя, способных проводить грузовые операции с неприспособленных для этого машин, с возможностью спускаться вниз за ранеными или находящимися в бессознательном состоянии. В связи с чем их экипировка включала гидрокостюмы, монтажные спас-пояса и жилеты. И непременно на борту был необходим медработник, если кому-то потребуется безотлагательная помощь.
– Интересно, из каких расчётов они берут количество «безвозвратных»? Исходя из свидетельств участвовавших в бою? Из того, что вычленили по крикам в эфире? – снова задавался кэп вопросом, снова к тому же особисту. – Скорее всего, их будет больше. Ранение, переохлаждение, а если ещё с сопутствующей потерей крови – тут практически без шансов – гипотермия, и долго не протянешь. Что там говорят про «золотой час»[87]? А у нас-то на всё хорошо, если минут тридцать-сорок. Если не меньше.
В мою бытность службы на северáх старожилы рассказывали всякое. Когда натовцы, особенно по начальной безнаказанности, так и лезли самолётами-разведчиками, наши высылали истребители – гоняли их. Ну, одному парню и выпало: поставили задачу перехватить где-то там над Северным Ледовитым, на пределе дальности, а по факту за точкой невозврата. Слетал, нарушителя сбил. Обратно, понятно, не дотянул, катапультировался. Всё сработало, и парашют, и надувная «резинка». И что? Проболтался в лодке до подхода спасателей. Заработал бронхиальную астму. И инвалидность. Всё, отлетался.
– Пошла работа, – привлёк внимание один из вахтенных, – товарищ командир, первого подобрали.
Рабочая частота была не особо загружена, тем не менее переговоры лётчиков на общем канале накладывались друг на друга. Слышно было, как с «Чапаева» попросили уточнить фамилию спасённого пилота. Тут же звучал голос одного из лётчиков истребительного прикрытия, ведущего какую-то из вертушек, показать место, где он сбросил буёк, предупреждая, что там, вероятно, потребуется экстренная медицинская помощь. Экипаж третьего Ка-25, в свою очередь, тоже заметил маркер-дым в отведённом ему секторе, сообщил. А затем уведомил об ещё одном обнаружении. Работа, несомненно, пошла. В небо выстреливались обусловленные сигнальные ракеты, собственно, как и сам громкий и характерный хлопающий звук работы соосных винтов вертолётов должен был послужить поводом сидящим на воде сбитым лётчикам давать о себе знать. Экипажам вертушек нужно было лишь, рыская в районе, собирать жатву.
Было бы всё так просто.
В общем-то, никто и не полагал, что всё пойдёт как по писаному, отработав в режиме челночных рейсов – не задерживаясь на палубе, ссаживая людей буквально на одном касании. Не оправдался расчёт и с полной загрузкой вертолётов. Хрипота эфира доносила до мостика все текущие рабочие моменты операции, переговоров спасателей с КП авианосца, и между собой.
– База, это борт «четыре-четыре», взял двоих. Придётся возвращаться, есть тяжёлый, требуется стационар.
– Есть, «четыре-четыре», ожидаем.
– Борт «четыре-четыре» вызывает «ноль третьего». Женя, это Соколов. У меня на борту один в критическом, не могу задерживаться. Вижу дым-маркер, даю наводку – полтора километра на юго-запад от настоящего места.
– Принято…
Не обошлось и без технических неполадок.
На переоборудованном Ка-25ПЛ вдруг заела лебёдка. Успевший благополучно разместиться в подъёмном сиденье лётчик внизу помахал рукой, мол, можете поднимать.
Техники завозились… без результата.
– Что там у вас, чего возитесь? – пилоту вертушки приходилось перекрикивать надрывную работу турбин и лопастей, больше полагаясь на жестикуляцию.
Ему отвечали тем же манером:
– Закусило! Не можем освободить трос, пока он под напряжением груза. Пассажира надо снова спустить в плотик, дав слабину, тогда…
– К чертям! – проорал командир экипажа. – Некогда. Дотащим его, как есть, на тросе.
Двадцать пять километров до авианосца на беспощадно продуваемой ветрами «тарзанке». Над палубой его болтало, вращая, не позволяя стабилизироваться… ловили в десяток рук.
Но и после выгрузки заевший в барабане трос высвободить не удалось, пришлось рубить конец топором, доложив уже на свой КП, что они на время выбывают из дела, возвращаясь на крейсер. Требовалась замена всей лебёдки с люлькой-прибамбасом.
Лупящая по перепонкам стрекоза отвалила. Внизу доставленного таким экстремальным образом командира авиагруппы Покрышева тискали, хлопали по плечу, спрашивая, «как он?» – тут же с придирчивым взглядом медик увлёк вниз к теплу, к горячему чаю, а может, и к чему-нибудь более в сто пятьдесят грамм горячительному. Матросы очищали палубу, уволакивая обрубленный трос, и только специально назначенный офицер с блокнотом, хмурясь, ставил очередную галочку, в этот раз во главе поэскадрильного списка… на авианосце вели поимённый учёт. И обратный отсчёт. И кого-то неизбежно не досчитывались…
Вертушки уже не по разу смотались туда-сюда, доставляя живой груз. Времени прошло немного, но достаточно, опознавательные цветные дымы́ в обозримом поле уже не наблюдались, наступал самый сложный этап поиска, когда надо было вглядываться в каждый ориентир на воде, продолжая кружить в барраже, зависая, отрабатывая проверкой каждый контакт.
Уже было несанкционированно, то бишь вне очереди, спасено несколько британских лётчиков. Сначала подцепили одного, «по ошибке спутав со своим» – именно так доложились пилоты, подобрав полубессознательного из воды. Затем ещё двух. Возможно, такой же оказией.
На эти факты вдруг пробило досель молчаливого особиста:
– Неизбежные издержки?
– Можно и так сказать. В ущерб нашим…
– А вопрос безопасности? Я о том, что если кто-то из британских лётчиков окажет сопротивление, откроет пальбу из личного оружия? Есть риск потерять вертолёт.
– Чушь. Какой дурак откажется от спасения.
– Не исключён и захват.
– Всё предусмотрено. В каждый экипаж включён вооружённый и натасканный матрос из ППДО. Дело знают.
Время уже тикало последние надежды.
– Не пора ли заканчивать? Скольких удалось вытащить? С «Чапаева» не информировали?
– Никак нет. Но просили ещё немного продолжить операцию. Недосчитались там кого-то.
– Я слышал…
Вертолёты ещё кружили, вырабатывая до последнего, ещё пытая удачу, в этот раз в отсутствии главных искомых, уже без оглядки, нет-нет да и подбирая англичан… актом милосердия.
Тем не менее всему есть предел. Эскадра неуклонно удалялась, увеличивалось челночное плечо туда-сюда, с «Чапаева», наконец, приняли данность и известили, что, по всей вероятности, из своих больше спасти никого не удастся. Время, то немногое, что могли выделить на спасательную операцию, истекло.
– Всё. Сворачиваемся! Отзывайте вертушки, гребём отсюда, – приказал Скопин.
Команда была озвучена в эфире для экипажей вертолётов. Равным образом отозвал «Яки» прикрытия и командный пункт «Чапаева».
Послушали, как на рабочей частоте один из лётчиков-истребителей заартачился, настаивая на продолжении поиска. Дело дошло до препирательств с руководителем полётов на повышенных тонах, пока кто-то там не вмешался, перехватив разговор, начальственным и категорическим приказом не гавкнул на упрямца:
– Иван, а ну-ка прекрати ваньку валять! Иначе отстраню от полётов к чёртовой матери! У нас теперь безлошадных на каждый оставшийся «Як» по трое!
– Слыхали? – покачал головой Скопин. – Круты они взбрыкнуть-то Герои-асы Советского Союза. Дисциплинка…
– С чего вы взяли, что там непременно… а кто это, по-вашему, был? – усомнился особист.
– Иван? Иваном Кожедуба звали. Там в авиагруппе они почитай все поголовно награждены высшей звездой. Кто-то и не по разу. Так-то. Ладно, старший помощник пока порулит. А я на перекур, вы со мной? – спросил так, из вежливости, но полковник вышел вслед, очевидно, вообще уже собираясь отправиться по своим делам. Решил всё же задержаться, возможно, тоже из вежливости. Стрельнул сигарету.
– У меня кишинёвские, – протянул раскрытую пачку Геннадьич, – свои не носите?
– Я бросаю.
– Ага, вижу, бросаете, – хмыкнул, кивнув пóходя на папку в руке особиста: – Старпом-то помог?
– Нет.
– Что-то серьёзное?
– Да так, личное дело одного старшины, – полковник явно не желал распространяться о своих явно чекистских делах.
– Товарищ командир, – в коридор высунулся матрос из вахтенных, – звонили с СКП, «ноль третий» возвращается с пассажирами, у них на борту англичане.
Переглянулись…
– Вот твою ма… с чего бы?
– Надо сходить? Разумеется, я схожу, – засобирался полковник, бычкуя сигарету, – надо разобраться.
– Да и мне, что ли, тоже? Коли по обстановке всё улеглось, то можно и проветриться, – крикнул вахтенному: – Эй, боец, если что, меня искать – я на полётке или в ангаре.
Уже по пути:
– Да, товарищ полковник, приказ был «Спасать противника лишь по остаточному принципу». И не обязаны! Особенно если наши лётчики там, возможно, на последних каплях. А-ля герр[88], как говорится. Но будь я проклят! Мы здесь, а они там. Каково им – экипажам вертушек, снизившись над кем-то, плавающим в ледяной воде в одном жилете, обнаружив нуждающегося в помощи человека, пусть и врага? И что прикажете в той путанице? Вытащили, глянули, ах, извините, обознались, пшёл вон?! Тогда уж, пожалуйста, сразу стрелять в лоб, чтоб никто не мучился. Так что приказ приказом, но я никого не осуждаю. Почему сейчас кого-то доставили сюда, без санкций? Тем более иностранцев? Наверняка имеются основания. По идее борт должен был ещё в воздухе информировать КаПэ о причине. Но сейчас и так узнаем, пришли уж. – Геннадьич открыл дверь наружу, сразу хватая холодного ветра в разгорячённое эмоциональной тирадой лицо.
Последний спасательный Ка-25 ещё стоял на полётной палубе, рядом толпился люд, больше кучкуясь вокруг новоприбывших – тех самых англичан. Причём позади проглядывались носилки, не пустые, над ними, склонившись, колдовали два санитара. Спустившийся с СКП на полётку – разобраться, командир БЧ-6, увидев приближающегося кэпа, дёрнулся навстречу, докладывая:
– Пилот почувствовал возникшее биение, похоже, что в редукторе. Не стал рисковать, так как можно было застрять на «Чапаеве» с неисправностью. Решил сразу домой.
– Разумно. Ну, а что вы-то тянете? Почему посторонние до сих пор на борту? Пересадить на другой вéртол и отправить долой на «Чапай». Немедленно.
– Там один в критическом. Медики говорят, что может не перенести перелёт, надо оказать срочное…
– Выдержит, – резко оборвал Скопин, – тут пять минут – прыгнуть с палубы на палубу. Мало было пленной немчуры? Зачем нам здесь эти англичане? Вон глядите, один уже вовсю пялится на наши антенны.
– Товарищ капитан 1-го ранга, разрешите? – из-за спины кто-то выступил, в накинутом поверх лётного комбинезона бушлате, сам, видно, тоже из воды – мокрый. Представился – гвардии капитан Покровский, третья эскадрилья. С «Чапаева». – Товарищ капитан 1-го ранга, тут такое дело, я парашютом рядом с ними упал, с британцами. Надувной плотик у меня пулей продырявило, травил воздух. А они подсобили. Иначе бы хана.
– Так точно, – подтвердил командир вертушки, – мы их всех, гуртом плавающих, и обнаружили. Выловили, вытащили и, как оказалось, не зря. На авианосце про товарища, – он кивнул на Покровского, – уж думали – всё, потеряли с концами.
– Во как, – Скопин мигом проникся щепетильностью ситуации. Дополнительных комментариев не требовалось. – Тогда так. Раненого в санчасть, остальными займитесь как дóлжно – вниз, и быстро. Переодеть в сухое, горячая еда и тэ дэ. Изолировать. Потом оказией всех скопом и переправим.
– Тут ещё, – Покровский понизил тон, – из разговоров я понял, что они экипаж одной машины, предположу, что командирской, один из них в звании коммандера. Чин немалый. Если для допроса.
– Шпрехаете на английском?
– Пришлось. С самого начала в ИАП[89] ВВС Северного флота, осваивая «Харрикейны» и американские истребители. Прикрывали ленд-лиз, конвои. Доводилось контактировать и лично… мне на союзников везёт[90].
Что-то в лице гвардии капитана исказилось, спровоцировав у Геннадьича вопрос:
– И как вам союзники показались?
Лётчик бросил быстрый взгляд – нет ли тут подвоха на лояльность, но ответил непринуждённо, без оглядок:
– Американцы ребята простые, с ним проще всего, «ол райт» да «ноу проблем». Норвеги – те, что на смерть, что, наверное, к бабе свататься – деревянные, полная невозмутимость. Англичане, ничего не скажу, спасибо, помогли. Но гадом буду, там бы я и остался, не будь среди них моряка (думаю, это штурман в экипаже). У флотских всё же пунктик с бедствующими на море. Летуны же, те другой закваски, чопорные дюже – чёрта бы с два пошевелились, плюнули в мою сторону и не поперхнулись.
– Стоп, вы говорите, коммандер? На наши деньги это кап-два, в смысле равносильно капитану второго ранга. Это он штурман-моряк, что ль?
– Нет. Другой. У них в авиации флота лётный и технический состав получает воинские звания согласно флотской табели о рангах.
– Ага, ясно. Короче, кому положено, разберутся. Тогда всё. Идите вниз, вас отведут, выдадут, чего там надо. И ещё… не против, если вас тоже переправим не сейчас, а оказией?
Уходя… а прежде они покинули продуваемую полётную палубу – кто в ангар, кто к дверям-задрайкам, ведущим в недра настройки… в голове у капитана 1-го ранга Скопина отпечаталась фрагментарная картина и все её персонажи. По делу снующий технический персонал под руководством начальника ТЭЧ… Советский лётчик-истребитель, которому враги, по сути, помогли выжить… Члены британского экипажа, стреноженные охраной, подавленные поражением, тревожно провожающие носилки с раненым соотечественником, успевая оглядываться по сторонам, жадно впитывая подробности чужого корабля… Переживший крещение говорливый молодой фельдшер из спасательной вертушки, громко делящийся впечатлениями и чьей-то безымянной трагедией: «зависли, подняли, втянули на борт, казалось, вот – только что шевелился, сам же пристегнулся, давай его теребить, а он всё – безвозвратно мёртв».
«Безвозвратно мёртв, – повторил Геннадьич. Формулировка его покоробила. – Как будто мертвы, чёрт возьми, бывают возвратно».
Захотелось выплеснуть, снять этот будто накопившийся балласт, вобравший в себя всё, от самой первой стычки с немецким U-ботом и далее весь раскрутившийся маховик событий, запечатлевшихся, словно хроника великих морских сражений из трескучего кинопроектора… только в цвете, в запахах, в ощущениях.
В голове навязчивой манией – всякий раз сравнить показатели «до» и «после» или, правильней, «там без нас» и «здесь с нами», сопоставить факты и домыслы, смешивая несостоявшееся прошлое и реалии только что произошедшего.
«Анисимов в своём повествовании деликатно обходит стороной конкретику, во что обошлась эта воздушная битва авиагруппе „Чапаева“. Догадываюсь, что автор попросту пожалел своих читателей. Неспроста же там у него в конце эпизода последние торпедоносные „Эвенджеры“ британцев трепал какой-то совсем уж одинокий „Як“.
Показательно.
Или мне так показалось? Пересмотреть материал, что ль?..
Однако ж тут ещё не всё! Трагизм всей ситуации ещё и в том, что спасать подбитых лётчиков, по всей видимости, никто не собирался. Хотя бы потому, что для этого не было адекватных возможностей.
Использовать гидросамолёты в тех погодных условиях? Угробятся с большой вероятностью. Разворачивать „Кронштадт“? Вряд ли Левченко на такое пошёл бы. Адмирал и его штаб не обладали той информацией, что имеют сейчас, достоверно не зная, какими силами располагает противник. Угроза повторного налёта вполне и реально допускалась. Надо было как можно быстрее сматывать удочки. Так что скорее всего, в тот бы другой раз никто из советских лётчиков иллюзий бы и не питал, оставляя парашюты на палубе авианосца.
Вот и получается, что если б мы не выключили часть британских самолётов (сожалея лишь об убитых ЗУРах, убивших английские экипажи) да не организовали спасательную операцию, полегли бы они там почти все.
А так… сделали, что могли… всех, кого смогли. Внесли посильный вклад – сохранить элиту советских асов».
Под эти размышления подвернулся, а точней, никуда не делся особист, безусловно, удобный тем, что с ним можно было поделиться без оглядок на допуск, уж он-то в теме всего. На него и вывалил всю арифметику, выведя эмоционально:
– А каково вам, товарищ полковник, вот так ворваться в историю, как в жизнь, и в жизнь, как в историю? Говорят, Кольт всех делает равными. Тот самый, который человек-револьвер. Слыхали? Но здесь, посреди океана, к которому так и просятся всякие эпитеты, типа безбрежный, бездонный – всех он и примет – океан. Великий уравнитель… не знаю, не помню, называл ли его кто-то так в мировой литературе. И ему без разницы, кто победитель, кто проигравший, уроженец ли ты Сассекса, Кёльна или Среднерусской равнины, всех подомнёт под одну пенную гребёнку.
Вернуться бы… домой. Нам. Всем. А так… Где мы? Когда мы? Точно нас там и никогда уж и не было. И не останется: ни памяти, ни памятников-могил. Только море. Только океан. Вода поглотит и забудет…
Полковник на это лишь сомнительно сквасил лицо:
– Мрачновато звучит. Вам, кстати, не говорили, что для обычного военного у вас слишком широкое воображение и излишняя склонность к лирике? Иногда проскакивает, знаете ли, такое-эдакое…
– Говорили, – Геннадьич отвернулся, вспомнив, как ещё в учебке один прéпод из «морских вóлков», отстоявший на качающихся палубах не один десяток в тысячи миль, как-то ему подметил, без укоризны, но снисходительно: «В вас, курсант, слишком много гуманитария для жёстких реалий и тягот военной службы. Надеюсь, первые же выходы в море вытравят всё лишнее. Или из вас… или из моря – вас». Он, этот каперанг по выслуге, почему-то даже к самым распоследним раздолбаям рядовым всегда обращался с каким-то выдержанным «на вы».
– Оставьте вы это. До бéрега, – будто подвёл итог особист. – Если честно, я не вижу смысла рассуждать, как оно там было бы. Надо думать, как оно есть сейчас. И как будет.
– Да, вы правы. Гребём отсюда.
Подчистив за собой, русские уходили. Советские корабли медленно растворялись в дымке горизонта, снова оставляя подмостки драмы англичанам.
Под занавес, с направления на предполагаемое место дислокации британского соединения, операторы РЛС «Восход» зафиксировали появление воздушных целей. Пока насчитав лишь три засечки, идущие фронтом, что можно было принять за поисково-разведывательный веер.
На мостиках кораблей советской эскадры забеспокоились. Левченко, переговариваясь с офицерами походного штаба, задавался хмурым сомнением:
– А что, если информация от наших дорогих потомков-пришельцев всё же неверна, и у британцев за пазухой припрятан ещё один авианосец?
На грот-мачте «Советского Союза» взвился распорядительный флажный сигнал. Эскадра вновь напрягалась, «Чапаев», едва пристроившийся в кильватерную колонну, опять выкатился в сторону, набирая полный ход, намереваясь немедленно поднять тревожное звено. Внизу, в ангаре, спешно готовили остальные боеспособные самолёты.
Однако вскоре с поста РЛС, продолжавшего вести цели, успокоили. Во-первых, определив их как тихоходные, и кроме этих трёх радарных ВЦ-контактов ничего более не появилось. Во-вторых, достигнув условного места недавнего сражения, проведя непродолжительный барраж, отслеживаемые метки растворились в помехах от поверхности океана. Из чего был сделан самый очевидный вывод, что это были поплавковые самолёты, садящиеся на воду. Англичане решили (решились) на собственную спасательную миссию.
«А ведь вроде бы и не должны были. Или?.. – подметил тот, кто лучше всех знал хронику напечатанных событий. – Что ж, как бы там ни было, заявились они очень для себя вовремя. Прибудь они чуть раньше, когда в небе ещё оставались вертолёты и прикрывающие их „Яковлевы“, лёгкие цели – тихоходные „гидро“, скорее всего, сбили бы в два счёта. Не церемонясь. Никто бы не стал играть в благородство, гадая, прилетели британцы с той же целью – подобрать кого-то с воды, или ещё за каким-то чёртом. Истребители обязаны были непременно защитить вертушки, не дав кому-то даже близко подойти к месту операции».
Взглянул на часы:
– Ого, уж три пополудни…