Я должен противопоставить свою позицию предубеждениям относительно утопического визита. Я всегда представлял себя находящимся вне общей государственной машины – так сказать, человеком в предбаннике для посетителей, получающим новости мирового порядка в серии всеобъемлющих перспективных видов. Но эта утопия, несмотря на все стремительные порывы обобщения, которые я изо всех сил стараюсь поддерживать, поглощает меня. Я ловлю себя на том, что хожу между работой и комнатой, в которой сплю, и местом, где обедаю, точно так же, как я ходил туда-сюда в том реальном мире, в который попал сорок пять лет назад. Я нахожу вокруг себя горы и горизонты, что ограничивают мой взгляд, учреждения, которые также исчезают без объяснения, за пределом зрения, и великую сложность вещей, которых я не понимаю и о которых, по правде говоря, не могу сформулировать ничего внятного или хотя бы курьезного. Люди очень нерепрезентативные, люди такие же случайные, как и земляне в моем мире, вступают с нами в короткие социальные реакции, и маленькие нити частного и непосредственного интереса быстро сплетаются в сгущающуюся серую пелену, закрывающую общий вид. Жадность до всестороннего познания, бившаяся во мне по прибытии, затухает, и я обнаруживаю, что интересуюсь текстурой дерева, с которым работаю, птицами среди ветвей деревьев, мелкими, не относящимися к делу вещами, лишь время от времени возвращаясь к тому настроению, которое делает всю Утопию мозаикой, требующей выцеживать из частного общее.
Мы тратим наш первый излишек утопических денег на реорганизацию нашего гардероба в более утопическом стиле; мы развиваем знакомство с некоторыми из наших коллег по работе и с теми, кто делит наш стол в гостинице. Знакомства вскоре переходят в дружбу. Мировая Утопия, говорю я им, ошеломляет меня, при мысли о деталях кажется мне слишком большой! Вопрос о правительстве, о его идеях, о расе и о более широком будущем висит, как небесный свод, над всеми повседневными делами – да, важными, но очень уж узконаправленными. Но эти люди, что окружают меня, простые работяги, видят все в другом свете, и им не понять моих забот. Даже самые мелкие обыденные случаи в ежедневной жизни они оценивают совсем в ином смысле – им здесь многое очевидно и привычно без дальнейшей нужды в дознании. И я все ищу, кого же потолковее да полюбознательнее подобрать в собеседники; одиночество, которое я временами ощущаю, усугубляется еще более из-за того успеха, которым пользуется в здешнем обществе мой спутник-ботаник.
В настоящую минуту он оживленно беседует с двумя женщинами, которые повадились сидеть за столиком рядом с нашим. Они одеты в широкие цветные платья из мягкой ткани, какие обыкновенно носят молодые женщины в Утопии. Обе они брюнетки, и в их облачениях преобладают янтарный и красный цвета. Выражение их лиц простовато, они производят на меня впечатление недообразованных особ. Не по душе мне и какое-то перезрелое кокетство, которое сквозит в каждом их движении. Но на Земле, конечно, они считались бы одними из самых изящных. Ботаник, очевидно, стоит на земной точке зрения, и разговор принимает все более оживленный характер. Тут я опять погружаюсь в размышления.
Общее впечатление, производимое жителями Утопии – это сила и здоровье во всех их проявлениях, укрепленные самодисциплиной. Здесь редко встретишь толстых людей, лысых, согбенных или седых. Люди, которые на Земле были бы тучными или сгорбленными и явно состарившимися, здесь в хорошем состоянии, и вследствие этого все действие толпы живее и бодрее, чем на Земле. Платья разнообразно-изящны; образы женщин более всего напоминают итальянский пятнадцатый век – изобилие мягких и красивых тканей, одежда, даже и у самых бедных, прекрасно сидит. Их волосы очень просто, но тщательно и красиво уложены, и, кроме как в очень солнечную погоду, они не носят ни шляп, ни чепчиков.
Женщины в Утопии, к какому бы сословию они ни принадлежали, грациозны и держат себя со спокойным достоинством, благодаря коему страшно выделялись бы из европейских красавиц, увитых кружевами, перьями, увешанных стальными пряжками и «отделками» – так, что при взгляде на них невольно приходит мысль о троглодите, ворвавшемся в музей. Здесь, несомненно, в ходу более свободные представления о цветах тканей, чем в земной Европе в наши дни – но, по крайней мере, женский костюм здесь более сдержанный и практичный – и (в соответствии с раскрытием вопроса в предыдущей главе) менее отличается от мужского.
Мальчики и девочки одеты почти что одинаково: коричневые кожаные башмаки, затем вязаные панталоны и широкая блуза без кушака. Множество женщин носят такой же костюм; мы постоянно встречаться с ними в таком месте, как Люцерн, куда они возвращаются после горных экскурсий. Старики часто носят длинные халаты, но в большинстве случаев мужчины носят такой же костюм, как и дети. Несомненно, для дождливой погоды существуют плащи с капюшонами, высокие сапоги и меховое платье, но сейчас – не их время и не их место.
Конечно, наблюдения мои касаются большинства, но в сущности, так как в Утопии царит полнейшая свобода, люди одеваются так, как хотят. Люди без вкуса, неразвитые и недалекие, будут поступать так, как поступают на земле дураки и тупицы. Не все в Утопии будут верны мягким тонам, гармонии и прекрасному. Порой, гуляя по Люцерну, мимо меня вдруг мелькнет вышитое золотом платье, искусно подобранные бантами и пряжками рукава или взбитые волосы – и напомнит мне о Земле. Но в Утопии эти проявления безумия редки и пропадают почти незамеченными на общем изящном фоне.
По всей вероятности, наблюдательная жизнь, которую я буду вести в Утопии, придаст мне вдумчивый, серьезный вид; мимо меня проходят различные типы жителей Утопии, я вижу веселые и бодрые лица, вижу грустные, приветливые и гордые. Вот идут навстречу мужчины – и я думаю: «А что, если подойти и заговорить о чем-нибудь?». Многие из тех, что наиболее любопытны мне, стоит отметить, носят ту же одежду, что и человек, говоривший с нами в Вассене. И что же это – костюм некоего ордена?..
Следом увижу я девушек с серьезными лицами, девушек того расцветающего возраста, когда манеры их становятся обманчиво мудры, и ко мне вернется старый обман моей юности – «Здравствуйте! Не могли бы мы с вами немного поговорить вместе?»… Ну нет, о таком не стоит и думать! Мимо меня быстро проходят женщины с открытыми, добрыми лицами, но на них не задержу я внимание… И наконец, она, высокая леди с таким яростно прекрасным лицом, что всякое желание кажется оскорблением. Мысль в ее глазах увлекает меня без меры – что там, за этим высоким лбом, какие страсти кипят, что за планы рождаются? Я никогда не узнаю о том – просто не решусь сдвинуться с места; пригвожденный ее кристаллически-осознанным взглядом, я тушуюсь и отвожу глаза…
Часто, настолько часто, насколько это возможно, я сижу в оконечности старинного моста Капельбрюкке и слежу за прохожими, чувствуя себя все время неудовлетворенным, одиноким и недовольным. К этому периоду жизни в Утопии я отношусь как к затянувшейся паузе, увы, неизбежной. Мне ясно, что все, что происходит со мной, теперь не занимает меня, что я жду с тревогой и нетерпением той минуты, когда я познакомлюсь с тем жителем Утопии, который представляется моим двойником. Первая моя мысль была о чем-то гротескном – чем-то в духе Алисы в кэрролловском зазеркалье. Но теперь понимаю: мое второе утопическое «я» будет не так-то похоже на зеркальное отражение. Его воспитание и ум будут сильно отличаться от моих – но между нами проляжет странная связь сущностного тождества, симпатии, понимания. Я нахожу, что эта встреча внезапно приобретает преобладающее значение в моем уме, а интерес к деталям сходит на нет. То, что я пришел в Утопию, сейчас не столь важно; тем важнее то, что я пришел, чтобы встретиться с самим собой.
Я часами пытаюсь представить встречу, придумываю диалоги. Я иду один в Бюро, чтобы узнать, не поступили ли какие-нибудь новости из Парижа, но мне говорят – подождите еще двадцать четыре часа. Я абсолютно перестаю интересоваться чем-либо еще, кроме как в той мере, в какой это ведет к общению с этим существом… должно быть, одновременно – таким запредельно далеким и неизбывно близким.