Фабрика, на которой мы работаем, представляет собой нечто совершенно отличное от того, что мы, земные жители, повадились подразумевать под этим словом. Мы занимаемся изготовлением небольших деревянных игрушек – медведей, лошадок, пастушков – для детей Утопии. Грубую отделку проводят машины, а затем игрушка препоручается на доработку в руки пусть неискусных, но весьма заинтересованных своей работой людей. В сущности, это преинтересное дело! Игрушки в законченном виде намного изящнее простой автоматической штамповки.

Мы, резчики – похоже, это одна из самых ничтожных профессий, которой занимаются люди, ничего не стоящие, не знающие, иначе говоря, черная кость Утопии, – работаем все вместе в длинном ангаре. За день у нас бывает несколько смен, за смену каждый из нас должен закончить несколько игрушек. Наш главный цеховик – спокойный голубоглазый человечек с веселым лицом. Он обычно носит светло-голубой костюм (потом мы узнали, что почти все художники в Утопии чтут этот цвет – своего рода добровольная униформа); когда он ходит по ангару, принимая результат наших трудов, порой останавливаясь, чтобы улыбнуться какому-нибудь особо курьезному зверю, оценивая художественность отделки, невольно вспоминается школа искусств и тамошние учителя. Иногда он сам режет вместе с нами или набрасывает новый рисунок для очередной модели.

Через некоторое время после моего принятия я наловчился довольно искусно вырезать маленьких пони. Впрочем, наша задача не исчерпывалась изображением одних только зверей – мы заготовляли множество карикатурных статуэток, изображающих выдающихся деятелей Утопии. На эти статуэтки хозяин наш обращает большое внимание и часто исправляет их.

Лето в самом разгаре, и наш ангар открыт с обеих сторон. С одной возвышается высокая крутая гора, зеленые деревья, зеленые лужайки тонут в мареве. С другой – жужжит высокая труба машины и работает водяной спуск, по которому спускаются к машине бревна. Мы не видим бассейна, но слышим, как с треском падают в него раз за разом распиленные древесные чушки. Временами до нас доносится сильный смолистый запах. Иногда заходит облаченный в серый комбинезон оператор станка, неся полную корзину сырых необработанных кусков дерева; их он высыпает перед нами на стол. Тогда мы выбираем любой и начинаем вырезывать по своему вкусу.

Когда только я вспоминаю про Утопию, всегда чувствую этот трудноуловимый, мягко колеблющийся в воздухе смолистый запах; если я в лесу и обоняю запах сосны – я всегда вспоминаю ангар, стоявший на берегу синеватого озера, и высокую крутую гору, на которой, чередуясь с зелеными лужайками, росли зеленые деревья.

Конец второй и последней смены наступает в полдень. Мы укладываем инструменты и возвращаемся домой. Мы будем идти нашей дорогой вдоль красивого озера со странным чувством удовлетворения, вызванного простой низкооплачиваемой работой. Конечно, нас еще будет, по всей вероятности, смущать мысль о личных номерах, благодаря которым мы столь легкомысленно впутались в пренеприятную историю. Но никто из нас, рабочих, не будет идти усталый, понурив голову, с тяжелой мыслью о тяжелой судьбе. Мы не будем ощущать того тревожного, неудовлетворенного настроения, которое так часто испытывает рабочий на Земле и которое наводит его на нелепые азартные игры, пьянство, грубые и грешные поступки.