В Акру прибыли сицилийские галеры с вербовщиками в поход на неверных. Их прислал граф Танкред ди Лечче, командующий армией, посланной Вильгельмом, королем Сицилии, захватить Александрию. Никакого отношения к Святым местам и паломникам не имеет весь Египет, так что это не про веру, а еще один шустряк решил воспользоваться смертью Махмуда Нур ад-Дина, расширить свои владения, захватить очень большой и прибыльный морской порт. Это не помешало во всех церквях Акры призывать к походу на мусульман. Я решил присоединиться. Делать в Акре нечего, а перевозку к стенам осажденной Александрии и питание в пути и на месте пообещали бесплатное. Посмотрю, каков сейчас этот город. Глядишь, захвачу какую-нибудь добычу. В Египте все еще много золота добывают.

За помощью приплыло шестьдесят галер разного размера, но желающих помочь сицилийскому королю стать немного богаче нашлось всего сотни полторы рыцарей и сержантов. Так что на каждой везли не больше пяти человек, включая слуг, и столько же лошадей. Я выбрал маленькую галеру, тридцатишестивесельную, на которой плыл в компании двух сержантов. Слуг у них не было. Имели по верховой лошади и одного осла на двоих. Не скрывали, что плывут не ради искупления грехов, а с надеждой награбить побольше и вернуться в Европу, обосноваться в каком-нибудь городе. Кормили нас раздельно. Я, как рыцарь, ел за одним столом с сапрокомито, сержанты — с его помощниками, слуга Чори — с матросами и гребцами. Последних было семьдесят два человека, по паре на каждое длинное и тяжелое весло. Примерно половина гребцов — вольнонаемные, остальные — пленники, в том числе христиане. У кого нет возможности выкупиться, тот работает на галере, пока не сдохнет или не сбежит, получая продовольственный паек в два раза меньше, чем свободные коллеги.

Добирались шесть дней, ночуя на берегу, в том числе на египетском вдали от населенных пунктов. Караул несли пассажиры, а днем на переходе отсыпались. Никто не осмелился напасть на нас. Впрочем, был сезон ахет, все залито разлившейся рекой, кроме вершин холмов, до которых незаметно большими силами не подберешься.

Александрия стала намного больше, чем во время моего предыдущего визита шесть веков назад в бытность жителем Херсона Таврического. Теперь это мегаполис с крепостными стенами высотой от десяти до восемнадцати метров. Маяк разрушили землетрясения, осталась одна стена широкого основания. Обломки, как догадываюсь, растащили.

Нас высадили западнее города, возле лагеря других добровольцев, присоединившихся к походу. Само собой, шатров или палаток для нас не нашлось. Я предполагал это, поэтому захватил прямоугольный кусок брезента и четыре шеста. Чори с помощью слуг других рыцарей соорудил для нас навес, под которым мы отлеживались в жару. Закроешь глаза и, благодаря шуму и запаху моря, кажется, что валяешься на пляже. Окрестности были разграблены до нас, поэтому я поездил с небольшой группой прибывших из Акры, убедился, что поживиться нечем, и перешел на скудный паек, выдаваемый хозяйственниками сицилийской армии, которые, судя по щедрости, своими нас не считали. Выручали рыбалка и охота. Рядом с городом большое озеро Марьют с солоноватой водой, в которой водится нильский окунь, и огромными стаями птиц.

Командует нашим сборным отрядом из шестидесяти семи рыцарей и без малого двух с половиной сотен сержантов граф Родриго де Монтескальозо, внебрачный сын короля Наварры, единокровный брат матери нынешнего короля Сицилии. Впрочем, сейчас он требует называть себя Анри. Приземист, длиннорук, смуглокож, волосы темные редкие, бороденка короткая жидковатая. Когда смотрю на него, в мозгу всплывает слово «лесоруб». Как положено бастарду, считает себя ровней остальным принцам и принцессам, из-за чего постоянно участвует в заговорах. При этом организатор, администратор он паршивый. Как шутят сицилийцы, если хотите провалить какое-нибудь дело, позовите на помощь бастарда Анри. Предполагаю, что именно поэтому его отправили подальше от Сицилии, и особых надежд на захват Александрии не питают. Единственное, что умеет делать и к чему лежит душа графа — это игра в кости. Говорят, что, дожидаясь броска, трясется от нетерпения. Играют все. Наш лагерь напоминает казино.

Основные силы расположились вдоль южной и восточной стен города. Обнести его валом и рвом, пусть не весь, но хотя бы наиболее важные участки, до сих пор не удосужились. Решили, наверное, захватить с наскока. Схлопотали и больше не скачут. Сейчас по городу работают несколько требушетов скромного размера. Как мне сказали, с собой взяли только самые важные детали осадных машин. Остальные собирались изготовить на месте, но с удивлением узнали, что здесь большие проблемы с хорошей древесиной. Что-то нашли, вырубив сады и разломав дома, и слепили, что смогли. Теперь ждут, когда в какой-нибудь стене сделают пролом, после чего сразу пойдут на штурм.

Ходит слух, что на помощь городу спешит нынешний правитель Египта, полное имя которого Аль Малик ан-Насир Салах ад-Дунья ад-Дин Абу аль-Музаффар Юсуф ибн Аюб ибн Шази аль-Курд. Подчиненные называют его Салах ад Дин (Благочестие веры) или Юсуф ибн Аюб (Юсуф, сын Аюба), а европейцы — Саладин. Говорит на четырех языках; курдском, тюркском, арабском и фарси. Суннит, хотя в Египте преобладают шииты. Впрочем, более половины населения составляют копты-христиане и иудеи, а мусульмане — религиозное меньшинство. По национальности курд, но утверждает, что мать была арабкой. В общем, сын юриста. Власть в Египте захватил до того, как умер Махмуд Нур ад-Дин, но изображал покорность до поры до времени. Теперь у него развязаны руки. Саладин двинул свою армию в Сирию, чтобы захватить территории, оставшиеся без правителя, но тут в Египет влезли сицилийцы, решившие использовать разлив Нила, который сильно затрудняет переброску больших воинских подразделений.

Рыцари не привлекаются для несения караульной службы, поэтому по ночам я спал под своим навесом. Конь пасся в нескольких милях от города. Ближе ничего съедобного ни для людей, ни для животных уже нет. Сильно достают комары. Они здесь какие-то особенно агрессивные. К утру все открытые места в красноватых пятнышках от раздавленных во сне насекомых.

Разбудил меня рев труб в центральном лагере. Было темно и душно. Рядом гомонили соратники, которые, как и я, пытались спросонья понять, что случилось, надо надевать доспехи или нет? Судя по доносящимся звукам, шел бой. Поскольку нас не предупреждали о ночном штурме, напрашивался вывод, что осажденные сделали вылазку. Я быстро облачился в доспехи, приготовил оружие и отправил Чори за конем.

К тому времени многие мои соратники тоже приготовились к бою, но стояли группами, обсуждая, что делать? Никакого расписания по тревоге на случай вылазки осажденных у нас не было. Командир отряда граф Анри де Монтескальозо куда-то исчез. Наверное, где-то ждет свою очередь кинуть кости. Каждый сам себе командир. Бардака в сицилийской армии даже больше, чем в советской.

— Выходим на дорогу, перекрываем ее! — громко крикнул я и первым отправился выполнять свой приказ.

Напротив нашего лагеря, примерно метрах в семистах, были городские ворота, от которых вдоль берега моря уходила грунтовка на юго-запад, в сторону Киренаики. На полпути между лагерем и воротами находились наши дозоры. Именно к ним и направился я. За мной потянулись остальные. Звуки боя требовали что-то делать.

Я остановился на линии наших дозоров посередине дороги и громко крикнул:

— Рыцари располагаются в первой шеренге, сержанты сзади!

Иначе бы так и встали группами-землячествами. Теперь уж точно первые растянутся в линию, а вторым ничего не останется делать, как образовать следующие шеренги. Слева и справа от меня занимали места рыцари. Шеренга становилась все длиннее. За нами выстраивались пешие сержанты. Эти действия создавали иллюзию, что мы в деле. Разумнее было бы отправиться на помощь центральному лагерю, но там становилось все тише и светлее из-за горящих требушетов и осадных башен, которые сколачивали, в том числе, и из стволов финиковых пальм. Более непригодный материал для них трудно найти. Разве что из папируса сколачивать.

На нас так никто и не напал. Подождав минут сорок и убедившись, что бой по соседству затих, мы разошлись.

— Когда в следующий раз начнется, сразу приходим сюда готовыми к бою, — напомнил я.

Несмотря на то, что по возрасту намного моложе большинства рыцарей и неродовитый, никто не стал спорить со мной. Если официальный командир во время боя исчезает по неизвестным причинам, кто проявил лидерство, взял на себя ответственность, тому и подчиняются. Когда стало светло, они ненавязчиво разглядывали меня, расспрашивали, кто такой. Прибывшие со мной из Акры рассказали им, что я бедный английский рыцарь, пятый сын, которому на родине ничего не светит, что во время осады Панеада ночью пробрался в город с посланием нашему стороннику и вернулся с ответом. Это, конечно, не проявление полководческого таланта, но характеризует, как человека смелого и удачливого. И то, и другое на войне в большой цене, а возраст и титулы — дело наживное.

Утром я сходил в центральный лагерь сицилийской армии. Там хоронили погибших, лечили раненых и подсчитывали убытки. Александрийцы сожгли почти все осадные орудия, перебили сотни три воинов и около тысячи ранили, а это около четверти всей осаждавшей армии. Выводов сицилийцы никаких не сделали, никто не занялся сооружением укреплений, чтобы легче было отразить следующую вылазку. Я заметил, что у воинов упадническое настроение. Они уже проиграли, хотя все еще осаждают город. Винят во всем графа Танкреда ди Леччи, тоже, кстати, бастарда, пусть и признанного отцом. Считают его неудачником, который лучше воюет языком, чем мечом. Граф принимал участие в двух мятежах против короля Сицилии, проиграв оба, но сумел сохранить жизнь и земельную собственность. Когда я навещал лагерь, увидел обоих графов-бастардов, что-то оживленно обсуждавших. Наверное, третий мятеж, но уж никак не осаду Александрии.

Днем я хорошенько выспался, наверстав упущенное ночью, поэтому долго не мог заснуть. Лежал и думал, куда дальше податься? Судя по всему, грабануть Александрию не получится. Значит, надо перебраться туда, где сейчас идет война — на Апеннинский полуостров. Там император Фридрих Барбаросса воюет с Ломбардской лигой — союзом из шестнадцати североитальянских городов, у которых много денег. Горожане с радостью нанимают опытных воинов и платят исправно. Знаю это из разговоров в нашем лагере. Не один я уже понял, что сюда приплыли зря. Решил утром поговорить с теми, кто собрался в Ломбардию. Из-за понесенных ночью потерь на галерах будет много свободных мест. Пусть и меня возьмут с собой.

Мои мысли прервал шум в центральном лагере сицилийской армии. Трубы выли тревогу. Значит, осажденные решили повторить вчерашний успех. Я тут же облачился в доспехи, взял оружие и щит, отправился на то место на дороге, на которое приглашал предыдущей ночью. Был уверен, что опять постоим просто так, поболтаем о том о сем и отправимся спать. Заметил, что за мной потянулись и другие воины. Тяжко лежать в темноте и слушать, как рядом сражаются. Лучше постоять в толпе воинов, чувствуя себя частью чего-то большого и сильного.

Мы только встали на позиции, как услышали скрип отворяющихся ворот. В темноте звуки казались резче, пронзительнее. Следом тяжко, как бы с придыханием, рухнул подъемный мост. Рядом были только одни ворота и от них вела только одна дорога. Выбежавшие на нас дозорные подтвердили, что этой ночью решили напасть и на нас.

— Становитесь сзади, — приказал я им, а всем остальным скомандовал: — Стали плотнее! Приготовились к бою!

У меня с собой пика, сабля и кинжал для дальней, средней и ближней дистанции. Подумал, что при первой возможности надо обзавестись шестопером, которым сподручнее проламывать шлемы. Увидев вышедших из ворот воинов с факелами, пожалел, что не взял лук. Мишени сами себя подсвечивали. В темноте они увидели бы подлетающую стрелу в самый последний миг, когда отскочить не успеешь. Одеты в белое. Кто полностью, у кого только белая чалма или белой тканью обернут шлем. Видимо, распознавательный знак, хорошо различимый в темноте. Они вывалились из ворот шумной, крикливой толпой, надеясь напасть на спящих. Увидев перед собой строй франков, затихли ненадолго, словно бы для того, чтобы вдохнуть побольше воздуха, и заревев на разных языках, ломанулись на нас.

На меня летело белое привидение с факелом в одной руке и сильно изогнутой саблей в другой. Не стал проверять, есть ли на нем кольчуга, ударил в чернобородое лицо. Хотел попасть в открытый рот, но что-то твердое оказалось на пути раньше. Может быть, зубы. Наконечник влез глубоко. В придачу пораженный враг продолжил движение вперед, наклоняясь к земле и увлекая за собой пику. Выдернуть ее не успел, выронил, быстро выхватив саблю из ножен. В это время по моему небольшому щиту с как бы зализанными углами проскрипел наконечник копья, ушел вправо, и тот, кто нанес удар, оказался рядом со мной. Нижняя часть его лица была закрыта белой тканью. Не знаю, специально или это кусок чалмы запал в рот. Я рассек врага косым, режущим ударом сабли. Ткань мгновенно потемнела рядом с разрезом. Копейщик упал вперед, ударившись головой о нижний край моего щита и малость сбив мне следующий удар, которым отсек руку с кривой саблей нападавшего на моего соседа справа. Раненный взвизгнул протяжно и тонко, по-бабьи, и захрипел, когда меч моего соседа воткнулся ему в шею под углом снизу. Я принял на щит удар топора, который рубанули с двух рук, и отсек ближнюю, левую, выше локтя. Затем уколол в левую щеку, покрытую густо темной растительностью, казавшейся комками застывшей грязной пены. Опять удар вправо по шее нападавшего на моего соседа и укол вперед, в лицо типу, который пытался с замаха над головой огреть меня палкой. Сперва я подумал, что обычной деревянной, но она с металлическим звоном ударилась по верхней кромке моего щита, усиленной стальной пластиной, который я поднял, закрываясь. В этот момент кто-то сильно и больно ударил меня копьем в правое бедро. Острие наконечника соскользнуло с изогнутой поверхности, но боль ушла не сразу, даже показалось, что доспех пробит. Я со злостью располовинил чалму и голову в ней следующего врага, вооруженного длинным кинжалом, и еще двух с обычными плотницкими топорами. Все трое были без доспехов. Видимо, обычные горожане, впечатлившись вчерашней успешной вылазкой, решили погеройствовать. Удар их соратника с копьем, которое он держал двумя руками, я отбил щитом, шагнул вперед и красиво снес ему голову вместе с верхней левой частью туловища и рукой. Больше передо мной никого не было. Ударом вправо помог своему соседу, на которого наседал тип с франкским мечом, размахивая им, как вертелом. Уколом влево в шею умерил пыл другому александрийцу с круглым кожаным щитом и длинным тесаком в правой руке. Мой сосед добил его, снеся полголовы в белой чалме. Остальные белой плотной массой убегали в сторону открытых ворот. Будь со мной больше воинов, погнался бы за ними, ворвался в город.

— Стоим! — громко крикнул я, предположив, что геройская мысль могла появиться не только в моей безрассудной голове.

Вскоре заскрипели лебедки, поднимавшие подъемный мост, а потом и закрывающиеся ворота. На этот раз звуки показались приятными. Они были мелодией победы.

Мы намолотили ночью три с лишним сотни александрийцев. Это было вдвойне приятно, потому что сицилийцы в центральном лагере опять проморгали нападение и потеряли много воинов. Такое впечатление, что там собрались одни необучаемые тупицы. Я не ходил смотреть, спать сильно хотелось. Бодрствовал до утренних сумерек, чтобы собрать трофеи. В большой рыцарской семье клювом не щелкают. Если бы ушел спать раньше, получил бы разве что охапку окровавленной одежды. А так заимел одну старую, ржавую кольчугу, два простеньких полусферических шлема, сильно изогнутую саблю, три топора, стальную палку, массивную серебряную сережку и тонкий золотой браслетик. Грязной и вонючей одеждой и обувью побрезговал. Пусть возьмет тот, у кого дела совсем уж плохи. Проконтролировав, как Чори смоет кровь с моего оружия и щита, отдал ему ржавую кольчугу, чтобы отдраил песком, а сам завалился под навесом из натянутого брезента. Вырубился почти в тот же миг, как закрыл глаза.